Представления о любви

Шея у него тонкая, слишком нежная, чтобы я мог удержаться, поэтому и целую её, не спрашивая. Кожа тёплая, пахнет чем-то простым, но в то же время слишком родным. Я знаю каждый миллиметр наизусть — но всё равно не могу насытиться. Он вздрагивает. Не от удовольствия — от раздражения, я слышу это по вздоху. — Иван, — тихо, предупреждающе. Голос у него сиплый, только проснулся. — Не с утра же… Я улыбаюсь, прижимаюсь носом к его плечу. — С утра — самое то, — шепчу. — Когда ты ещё не успел надеть броню. Он всегда надевает её — жесты, интонации, вечная напряжённость между лопаток. Даже сейчас, когда мы вместе, — он всё ещё как будто держит оборону. А я — как будто всё ещё прощаюсь с ним, каждый раз, когда целую утром. — Я не в настроении, — бурчит он, но не отстраняется. Это уже победа. Я снова приникаю к его шее. Ниже, в ямочку между плечом и ключицей и оставляю след. Просто потому что могу. И потому что он мой. Он молчит, и это значит — разрешает. Я скольжу пальцами вдоль его рёбер — медленно, с почти щенячьей благодарностью к тому простому факту, что Тилл всегда спит без футболки. Его кожа тёплая после сна, гладкая, и слегка дрожит, когда я сильнее давлю пальцами у тазобедренной косточки. Он такой худой, как будто соткан из нервов и света, из гордости и привычки не подпускать никого слишком близко. А я вот — слишком близко. И только сейчас, в утренней тишине, с его обнажённой душой, я могу быть рядом вот так: бесстыдно, ласково, с замиранием сердца от каждой ямки, от каждого выступа под кожей. Как будто весь он — тайна, которую мне, и только мне, позволено трогать и разгадывать сантиметр за сантиметром. Оставляю поцелуй у виска, чуть сдвигаю пряди, спутанные после сна. Губы скользят по шее, туда, где пульс медленно, но уверенно бьётся под тонкой кожей. Не целую — дотрагиваюсь, касаюсь, будто пробую, есть ли у него там ещё жизнь, или он только моя иллюзия. Я зарываюсь лицом в его кожу, впитываю запах. Он пахнет, как всё моё детство: мокрой травой, жарой, деревом, кожаными браслетами, которыми мы когда-то обменялись, и тем самым шампунем, который у нас сейчас один на двоих. Он пахнет нами. Я прижимаюсь к нему крепче, будто боюсь, что он снова станет недосягаемым — холодным, отстранённым и чужим. — Прекрати уже, — бормочет он, голос хриплый, всё ещё сонный, но тёплый. Разнеженный. — Ты как клещ. Я улыбаюсь, не отрываясь от его кожи. — Иногда я ласковый комар. Мой человек фыркает, тихо, почти беззвучно, но я чувствую, как плечи у него чуть расслабляются. — Ты невозможный, — шепчет он, и в этом нет ни злости, ни раздражения. Только усталое смирение. Я целую его под ухом, в самое чувствительное место — коротко, но с нажимом. Он снова дёргается. Упрямо молчит, когда ему хорошо, и съёживается, если ласкаешь его слишком открыто. Но я давно выучил: он дёргается не потому, что против, а потому что слишком чувствует. — Прекрати, — повторяет он, но голос у него уже другой. Не требовательный и не оборонительный — скорее упрямо-сбитый. Как будто знает, что я всё равно не остановлюсь. Я не отвечаю. Просто провожу носом по его волосам, вдыхаю запах — он такой настоящий, что в груди что-то сжимается от нежности. Я касаюсь его, как будто он не человек, а вода, в которую я проваливаюсь с головой. Медленно провожу рукой вверх, от бедра до ключицы, обвожу кончиками пальцев рёбра, и чувствую, как он замирает под каждым моим движением. — Зачем ты всё время это делаешь, — шепчет он, и я едва различаю его голос. — Как будто боишься, что я сломаюсь. Я не хрустальный. — Потому что я тебя люблю, — отвечаю, ничуть не скрывая правды. — А когда любишь — начинаешь беречь, даже если никто не просил. Он замолкает и долго ничего не говорит. А потом шевелится — медленно, почти неуловимо — и его ладонь находит мою. Пальцы сжаты неловко, с перекосом, как будто он сам не знает, зачем это сделал. Но не отпускает, и дышит глубоко, с усилием, как будто загоняет в себя терпение. Потом резко говорит: — Давай уже. Делай, что хочешь. Слова как щелчок. Без выражения, звучат как-то грубо. Но я знаю Тилла, он никогда не умел просить. А если и просит — то только так: в полоборота, сквозь зубы, с видом «мне плевать». Только это не «мне плевать». Это — «я не умею иначе». — Если ты не хочешь, то я тоже не хочу, — выдыхаю. На самом деле вру. Хочу. Ещё как. Но его чувства, конечно же, на первом месте. Он поворачивает голову, и глаза у него спросонья мутные, ресницы слиплись, волосы торчат, лицо нахмуренное, будто его разбудили чем-то неприятным. И всё равно он прекрасный. Ранимый. Злой. Мой. — Да ты издеваешься, — шипит он. — То ты ко мне лезешь как будто последний раз в жизни, то теперь играешь в «о, я боюсь тебя обидеть». Ты можешь хоть раз просто делать, а не вечно чувствовать? Я смотрю на него и не знаю: смеяться или падать на колени? Он раздражённый, растрёпанный, уязвимый до боли — и всё это он отдаёт мне. Всё, что обычно прячет от всех. И я… снова не могу. — Я просто… — начинаю, но он не даёт договорить. Вскакивает, валит меня всем своим весом, нависает надо мной, как будто пытается отвоевать пространство. А я лежу, не двигаюсь, позволяю — потому что пусть он злится, лишь бы не молчал. — Знаешь, что бесит? — говорит он, лицо его близко, дыхание горячее. — То, как ты смотришь. Будто я хрупкий. Будто развалюсь, если ко мне прикоснуться. Но я не стеклянный, Иван, я живой. И я хочу, чёрт тебя побери, чтобы ты не боялся меня трогать, — хватает меня за запястья, трясёт ими. — Ночью выбиваешь из меня все силы, а утром обращаешься как с фарфоровой куклой. Я открываю рот, чтобы возразить, но он уже целует. Сам. Неожиданно, резко, будто хочет этим пощёчину дать — но не выходит. Потому что губы его мягкие, движения сбивчивые, поцелуй неуверенный, неровный, почти рвущийся. И я ловлю его, отвечаю, вбираю в себя этот поцелуй как глоток воды после долгого бега. Он торопливо, но неумело стягивает с меня футболку — она застревает на локтях, и он ругается себе под нос, пока я помогаю. Я смеюсь — тихо, ласково. Он — хмурится ещё сильнее. — Не смей, — шепчет, утыкаясь лбом в мою шею. — Не смей смеяться. Я вдыхаю глубоко, обнимаю Тилла за спину, прижимая его ближе. — Не буду смеяться, — шепчу в кожу. — Обещаю. Моя рука скользит по его рёбрам ниже, а пальцы цепляют край пижамных штанов. Засовываю ладонь под ткань, провожу по коже бедра — сначала снаружи, потом ближе к внутренней стороне. Касаюсь едва-едва, как будто пробую, могу ли идти дальше. Он вздрагивает. — Вот так? — шепчу, утыкаясь своими губами в его, и понимаю ответ в том, как его пальцы вцепляются в моё плечо. Он уже возбуждён, что понятно по его движениям бёдрами, будто в попытке прижаться плотнее. Я обхватываю его член ладонью, плотно, но с нежностью, с той самой мягкой силой, которой у меня всегда слишком много, когда дело касается его. Он отзывается резким, судорожным вздохом. Пальцы, вцепившиеся в моё плечо, сжимаются сильнее. Я двигаюсь неторопливо, провожу большим пальцем по чувствительной коже — снизу вверх, вдоль, нежно надавливая, обвожу головку, наблюдая, как он вздрагивает при каждом новом движении. Его бёдра чуть подаются вперёд, будто тело ищет продолжения, жаждет его. Но Тилл по-прежнему молчит — зажмуренный, сведённый до дыхания и напряжения. Он держится, как всегда. Я целую его шею, подбородок, висок, пока рука продолжает движение — медленное, равномерное, чуть сжимаю, когда дохожу до основания, затем отпускаю, поднимаясь вверх. Он горячий, влажный в моей ладони, и этот жар — он как доказательство, что всё по-настоящему. Он дышит неровно, резко, сквозь стиснутые зубы. Иногда срывается и стонет глухо, будто не может сдержаться. И это даже не звук удовольствия, это что-то более дикое, сырое, почти болезненное. Как будто с каждым движением я разбираю его на части, сдираю с него остатки брони. — Тилл, — шепчу, целуя его в уголок губ. — Ты такой… Он не даёт договорить: сдавленно стонет, почти выдыхает мне в рот. И я знаю — это предел. Его тело напрягается, пальцы ногтями впиваются мне в кожу, дрожь пробегает от поясницы вверх по позвоночнику. Он замирает на секунду, как будто что-то решая. Его дыхание сбивается, и я думаю, что он вот-вот кончит, но вдруг он резко отстраняется, хватает мою руку и останавливает движение. — Подожди, — хрипло говорит, тяжело дыша. Глаза его мутные от возбуждения, но в них какая-то странная сосредоточенность. Я замираю, глядя на него снизу вверх. Его ладонь всё ещё на моей, тёплая, немного влажная от пота. — Не так, — добавляет он, и в голосе появляется то, что я слышу нечасто: не просьба и не приказ — почти ранимая честность. — Я… Хочу полностью. Смотрит на меня уверенным взглядом, чуть прикусывает губу, как будто сдерживает что-то, и медленно опускается вниз, к моему лицу, прижимаясь лбом ко лбу. — Я хочу чувствовать тебя, — выдыхает он. — Не просто ласки. Хочу, чтобы ты был… во мне. Я сглатываю, чувствую, как у меня сжимается что-то в груди, и не без осторожности переворачиваю его на спину. Мои руки скользят по его телу, и он подаётся мне навстречу, чуть приподнимается, помогая снять с него штаны. И всё это не в спешке, не в голодной страсти, а в тишине, как будто мир вокруг нас исчез, остались только мы и движение навстречу друг другу. Я чувствую, как его ноги обвиваются вокруг моей талии, как ладони находят мои плечи — не с силой, а скорее с просьбой. В его прикосновениях сплошное желание быть ближе. Я медленно стягиваю с себя бельё — насколько позволяет поза, стараясь не потерять ни миллиметра контакта между нами. Тилл лежит подо мной, тёплый, открытый, и я чувствую, как замирает у него дыхание, когда я подхватываю его под колени и чуть приподнимаю. Наклоняюсь ниже, целую внутреннюю сторону его бедра, а затем поднимаюсь обратно и ловлю его взгляд, целую в уголок губ — нежно, почти мимолётно, но с тем упрямым теплом, которое я никогда не могу сдержать рядом с ним. И только после этого, сдерживая в себе волну, вхожу. Он чуть запрокидывает голову, срывается короткий, рваный выдох, но глаза не закрывает — смотрит на меня. Его ладони скользят по моей спине, пальцы то сжимаются, впиваясь в кожу, то вновь расслабляются, будто не могут выбрать между удержать и отпустить. Я двигаюсь медленно, но с каждым новым толчком тело просит большего — близости, в которой уже не будет ни его, ни меня, а только это общее, пульсирующее между нашими телами и под кожей. Темп нарастает почти незаметно, как прилив — я вхожу глубже, увереннее, позволяю себе чуть больше нажима, чуть меньше сдержанности. Его бёдра подаются мне навстречу — неосознанно, но с голодной точностью. Он снова сдавленно стонет. Я не выдерживаю, и в каком-то странном, почти необъяснимом порыве наклоняюсь и кусаю его в плечо. Его тело отвечает сразу — он резко выгибается подо мной, издавая глухой, рваный стон. Его ладони блуждают, находят мои, и он резко перехватывает одну из них, сжимает, не отпуская. Пальцы переплетаются неловко, с усилием, так, будто он и сам боится, что я исчезну, если не держать крепко. Я не вырываюсь. Наоборот, сжимаю его руку в ответ, дышу ему в шею, двигаюсь глубже, точнее, позволяя нам обоим погрузиться в это чувство без остатка. Мы уже не просто вместе, мы едины в этом ритме, в этих сжатых пальцах, во взгляде, который он до сих пор не отвёл. Я ускоряюсь — не резко, а по нарастающей, как будто настраиваюсь под его дыхание, под ритм стонов, что вырываются из него всё свободнее. Он больше не сдерживается: грудь ходит ходуном, лицо напряжено, но не от боли, а от того, как много он чувствует. Каждое моё движение будто проходит сквозь него, как волна, как электрический ток, заставляя тело подниматься мне навстречу снова и снова. Его глаза всё ещё открыты, но взгляд уже смазан, чуть расфокусирован — в нём отражаются все чувства сразу. Я наклоняюсь, целую его в щёку, потом чуть ниже — у самого уха, позволяя себе влажно выдохнуть ему на кожу. Он дёргается, чуть не всхлипывает, и я чувствую, как его пальцы на мгновение судорожно сжимаются в моих. Его бёдра чуть дрожат, движения навстречу становятся резкими, неточными, как будто он больше не может подстроиться, только принимает. Я целую его в губы, едва касаясь, но он сам тянется ближе, с жадностью, с неожиданной яростью, впивается, будто хочет украсть дыхание. Поцелуй сбивается — становится неровным, захлёбывающимся, как будто в нём больше не осталось места для контроля. Его тело выгибается сильнее, грудь резко вздымается, голова запрокидывается, и вдруг я чувствую, как его тело сжимается вокруг меня, пульсирует в ответ на каждое моё движение. Он кончает, прижавшись ко мне, с дрожью, проходящей по всему телу. Его спина выгибается дугой, ладонь в моей сжимается до побелевших костяшек, и я целую его в висок — в этот момент не могу не целовать. Он потрясающе прекрасен: открытый, беззащитный, затопленный этим чувством, которое уже не скроешь. Я вхожу в него ещё несколько раз, тяжело дыша, сам уже едва сдерживаясь, и потом кончаю, резко, глубоко, с выдохом. Он всё ещё подо мной — тёплый, обмякший, с полузакрытыми глазами и тяжёлым, хриплым дыханием. Я замираю, не двигаюсь, только держу его, прижавшись лбом к его щеке. Тилл тяжело дышит, грудь поднимается и опускается резко, сбивчиво, как будто он только что выбрался из-под воды. Его глаза закрыты, лоб влажный, губы полуоткрыты — и он молчит, но в этом молчании чувствуется не покой, а что-то напряжённое, как будто он старается взять себя в руки, вернуть себе контроль, который я так бережно, но упрямо отобрал. Я остаюсь внутри него ещё какое-то время, не двигаясь, просто держу его. Ладонь всё ещё переплетена с его, щекой прижимаюсь к его виску, чувствую, как горячо и прерывисто он дышит в мою шею. Он не отстраняется сразу — терпит, даёт себе передохнуть, даёт мне быть рядом. Но вскоре он хрипло выдыхает, почти сердито, и резко дёргается подо мной. — Ты тяжёлый, — бурчит он, голос всё ещё с хрипотцой, но привычное ворчание возвращается вместе с дыханием. — Как шкаф. Я не двигаюсь, только усмехаюсь, не убирая руки с его талии. — Не делай вид, что не нравится, — отвечаю лениво, прикусывая кожу на его плече. Он снова дёргается, уже настойчивее. Толкает меня в бок локтем, неловко, не слишком сильно — как будто и сам не до конца хочет, чтобы я слез. — Иван, слезь с меня, — бормочет он, лицом утыкаясь мне в шею. Голос глухой, но всё равно раздражённый. — Не собираюсь лежать под тобой до обеда. Я смеюсь уже громче, приподнимаюсь, провожу губами по его шее, медленно, будто прощаюсь, и только потом, наконец, осторожно отстраняюсь, отпуская его. Он вздыхает с облегчением — почти театрально, с наигранной обидой, но я знаю: ему просто нужно снова почувствовать контроль над пространством. Над собой. Над нами. Шершавый хлопок цепляется за спину Тилла, когда тот надевает мою старую футболку, не торопясь, будто знает, что я за этим наблюдаю. Я лежу на спине, едва дышу, но взгляд от него не отрывается. Волосы у него спутанные, кожа блестит, спина ещё дрожит от недавнего, а он весь какой-то… мой. Футболка из тех, что со временем растянулась на плечах. Когда он потягивается, подол приподнимается, и я вижу полоску голой кожи — влажной, тёплой, измождённой. И всё, о чём я могу думать: мне его мало. Опять. И не потому, что тело хочет — хотя оно, конечно, хочет — а потому что эта футболка на нём, пахнущая мной, слишком хорошо ложится в моё представление о том, как должна выглядеть любовь.