Свет в океане времени

Тёмные бесформенные стены поглотили свод наверху. Белые хлопья слепили глаза, отдаваясь смертельным блеском, кружась в воздухе, и быстро таяли на коже, но оставляли за собой холод. Вода… была здесь самым главным врагом. В этом загнивающем мире. Железному трупу уже давно пора было сгинуть в небытие. Реальность существует так долго… непростительно долго. Сколько циклов низшие создания уже не видали звёзд? Сколько циклов только лишь серые останки и блёклые лужи в небе встречали их? Никто уже и не помнил. Как бы кто ни хотел удержать песок, — одну лишнюю минуту, единственное короткое мгновение, — он всё равно неумолимо ускользал, рассыпался в пустоте. Стальная кость сломалась. Она долго стояла, первобытные частицы поддерживали в ней жизнь до последнего, однако даже ей суждено пасть. Конструкция ничего не может: только стоять, трескаться, терпеть крики и вопли, терпеть кровь на своей потрёпанной поверхности. И Судьба никак не вознаградила её за пережитые страдания. Мусору суждено ещё долго ждать, когда Смерть доберётся до него. И он будет умирать в агонии, чувствуя тяжесть триллионов пылинок под собой. Он будет унижен, забыт и уничтожен. Но это всё будет потом, а пока… кость ещё стоит. Одна из её проржавевших половин, пропитанных чужой болью и льдом, на которой можно ходить. И на краю этой огромной балки виднелось что-то. Пятно, такое же неприметное, как и вся остальная Вселенная. Высокая фигура, покрытая шерстью и инеем. Пустая кожа усеяна узорами, на лбу — позорное клеймо из трёх точек. Более грубый мех на спине, длинный хвост, вставший дыбом. Уши, усы, антенны… они были целы. Не удивительно — Истинного Бога нельзя ранить. Его нельзя убить. Его нельзя остановить. Гнусное, такое чуждое кольцо, обманчиво облачённое в золото… оно является просто очередной помехой на его пути. Но его душа пуста. Истинный Бог стоит выше всего. Выше базовых эмоций и чувств. Выше низменных потребностей. Выше нитей, сотканных Судьбой, чтобы труп не смог никогда по-настоящему умереть, чтобы его насильно держали в сознании, даже если к тому времени его тело загноится, волосы опадут и голос станет тише прежнего… Это сейчас он воет и кричит. Дыхание сдувает паразитов, копошащихся внутри неподвижной туши. Но Истинный Бог не является паразитом. Какое самодовольное и наиглупейшее сравнение… Даже если он заключён в тюрьму из плоти, обёрнут в оболочку невинной зверушки, в нём по-прежнему покоится тьма. Пустота. Смерть. И ничего, кроме этого. Этого достаточно, чтобы идти по золотому кольцу. Ох, Бог разорвёт его в клочья… вцепится когтями и зубами… Но пока он взглянет на мир вокруг. Подойдёт к самому краю обрыва. Мученик невозмутимо смотрел вниз, в самую пропасть. Глаза горели огнём: один — синим, другой — жёлтым. Последний свет, что всё ещё не потух. Внезапно внутри него что-то сжалось. Дыхание, до этого спокойное, чуть сбилось с прежнего монотонного ритма. Бог ненавидит высоту? Ненавидит пропасти? Нет, конечно, нет. Мученик не имеет права что-то ненавидеть. Это удел слабых духом созданий. А он не слаб. Далеко не слаб. И его дух… ох, он ещё жив… конечно… жив… Бог силой подавил свою реакцию. У мученика нет причин для страха или горечи. Воспоминания? Он сотрёт их все, чтобы те не тянули его вниз. Пурга усилилась. Богу предстоит ещё много работы. Каждая частица песка в его дрожащих от бури ладонях стоит на счету, и она ценнее материальных сокровищ. С этими мыслями мученик оторвал пристальный взгляд от снежной пропасти и направился прочь, с каждой секундой ускоряя шаг и вслушиваясь в хруст под ногами.

***

Монах осмотрелся. Этот странный холодный пух попадал ему прямо в глаза, отчего приходилось прикрывать их лапкой. Куда он попал? В другую вселенную? Иное измерение? Странно, но Монах видел знакомые платформы под ногами: то же самое расположение шестов и лестниц, та же форма железных плиток, разве что… выглядели те небрежнее, чем он помнил. Цвета поблёкли, поверхность стала более шершавой. Это… мелки? Может быть, уголь? Так или иначе, почерк и художественные материалы явно поменялись, хотя душа самого творца… осталась. Монах просто чувствовал её присутствие. Морозный ветер прекрасно справлялся со своей работой сдувать всё, что попадалось на пути, а вкупе с обледеневшим скользким полом это место определённо нельзя было назвать пригодным для жизни. Тут даже мха не росло и летучих мышей не летало, о какой жизни вообще может идти речь?! Всё выглядело… мёртвым. И эта мысль ранила Монаха сильнее любого физического холода. По крайней мере, так слизнекоту казалось поначалу. Металл обжигал кожу, когда он хватался за балки. Вставать на них и пытаться балансировать Монаху даже в голову не приходило, настолько эта мысль казалась безрассудной. Однако слизнекоту сейчас было просто необходимо найти убежище, там должно быть теплее, чем снаружи… если укрытия к этому моменту не вышли из строя и не превратились в подобие холодильника… Или, быть может, в этом мире вообще не существует укрытий, а возможно, их просто не построили. Некому их строить. Потому что никто не выжил. Что это ещё за пессимистичные мысли?! Монаху приходилось выпутываться и не из таких ситуаций, открывать для себя и не такие опасные регионы. Он укротил воду, воздух и даже невесомость!.. Почти. К тому же, незачем опускать руки, когда ты не один. «Ворми!» Заветное имя отозвалось в разуме Монаха и высвободило его из далёкого транса. Он вытащил червячка и прицелился к ближайшему кусочку земли, перед этим прыгнув в пропасть. Было бы очень иронично, если бы в тот момент крюк не зацепился за нужную поверхность, допустим, из-за того, что Ворми оказался бы слишком привередливым в выборе, за что хвататься. В конце концов, Монах не знал, что его друг чувствовал, когда прилипал к платформам разной степени потрёпанности и тем более температуры — а тут всякая земля схожа с чёртовыми ледышками! Слава Циклу, что возможная опасность миновала, хотя слизнекоту определённо стоило протестировать червячка, прежде чем прыгать в бездну и прямо на ходу выпускать липкую нить. Это не похоже на поведение опытного, повидавшего за свою жизнь всякое путешественника… скорее, просто очень удачливого. Как только Монах оказался в следующей комнате, он тут же споткнулся о ледяную кочку и грохнулся на платформу ниже, что крайне удобно расположилась рядом. Три одинокие трубы выглядывали из-под сугробов, и у Монаха не осталось сомнений — он всё ещё в Дымоходе, просто… очень холодном. Это немного облегчало задачу — по крайней мере, его мысленная карта сохранилась, верно?

…

Нет. Заглянув в неё, Монах не увидел ничего, кроме проекции предыдущей комнаты и черноты вокруг неё. Слизнекот дрогнул всем телом и чуть крепче сжал Ворми, тяжело вздыхая, словно принимая вызов, дарованный судьбой… Хотя скорее это выглядело так, будто Монах просто пытался не закричать от бессилия. У него нет времени на страх и безысходность. Не здесь. Не сейчас. Монах тревожно повернул голову направо, но так и не увидел вдалеке ничего, как бы ни пытался всматриваться. А ведь раньше там, средь облаков, виднелся мостик. Длинный, прочный, где можно легко скрыться от стервятников и поесть попкорн, а ещё навестить розовую куколку… Пять Галек… Интересно, как он себя чувствует сейчас? Те плоды экспериментов всё ещё прогрессируют внутри его тела?.. Слизнекот посмотрел вниз, в сторону другой трубы. Вроде как, там должна быть еда — свисающие с потолка синие фрукты. Только сейчас Монах осознал, что перед путешествием во времени ему следовало бы для начала наполнить желудок, дабы сразу впасть в спячку в первом попавшемся убежище. Мысленно обругав самого себя за такую фатальную ошибку, слизнекот двинулся к следующему проходу, молясь всем возможным богам, чтобы там было хоть что-то съедобное. И его мольбы были услышаны! Даже спустя такой приличный промежуток времени синие фрукты росли на абсолютно тех же местах. И… да, на одном из выступов всё ещё лежала жемчужина. Странно, Монах точно помнил, что забирал её когда-то… Может, это знак, что он попал в далёкое прошлое? Сказать точно было, к сожалению, нельзя. Один меткий выстрел липкой нитью — и вот слизнекот уже свисает с потолка и свободной рукой берёт заветный плод. Он чуть затвердел и покрылся инеем, но в целом по вкусу никаких отличий Монах не обнаружил. Как бы только не заболеть от подобной ледяной диеты… Звуки хруста быстро растворялись в гуле ветра. Когда три необходимых фрукта были съедены, слизнекот, чья шерсть уже слегка заледенела от холода, стал подниматься обратно, однако внезапно его уши пронзил тихий, но от этого не менее противный писк. Монах не придал этому особого значения и продолжил забираться, пока на его лбу не появилась маленькая точка, словно от какого-то прицела, и средь туч не показались два мерцающих жёлтых глаза. ВИЗГ! ЩЁЛК! ВЗМАХ! ЕЩЁ ОДИН ВЗМАХ! Зубастый вытянутый клюв одним резким движением рассёк облачный свод. Механическая птица летела прямо на Монаха, и тот от неожиданности отпустил шест и рухнул на соседнюю платформу. Снова прицел сфокусировался на жертве. Раздались краткий хлопок и взрыв. Белые хлопья полетели во все стороны. Слизнекот снова залез в трубу, в последний момент уйдя от угрозы, выбежал с другого конца. Он встал на горизонтальный шест, тут же зацепился крюком за дальний клочок земли. Хищник взмахнул всеми четырьмя крыльями и рывком взмыл в воздух, раскрывая пасть. Монах пригнулся, и стриж врезался головой в потолок. БАМ! Удар арматуры. Пока птица была на миг оглушена, слизнекот нащупал копьё и без раздумий метнул его прямо в глаз огромной твари. ВИЗГ! Снова. Ещё пронзительней. Вместе с брызнувшей на морду слизнекота бордовой кровью вылетели искры. Не успел Монах вытащить оружие, как стриж защёлкал клювом с новой силой и выпустил три хаотичных выстрела в разные стороны. Последний взрыв задел слизнекота ударной волной, сбив того с ног. Писк в ушах стал громче прежнего. Секунда. Две. Он летел… нет, падал! Голова кружилась. Монах выпустил крюк наугад, видя перед собой лишь чёрные и синие пятна. И вдруг он повис! Ворми сумел за что-то зацепиться! Однако с каждым мигом он слышал приближающиеся крики смерти — лязг крыльев звучал всё отчётливее!..

***

Звонкая волна дошла до мученика, прожужжала в голове. Привычно спокойные полуприкрытые глаза округлились, огонь стал ярче. В ту же секунду над его головой появился круг с крестом в центре и постепенно истекающим счётчиком по контуру. Оружие. Отметины на коже тоже начали излучать божественную видимую ауру, обнажая перед воем и прахом трупа свою суть. Но Бог никого перед собой не видел. Он стоял на одном из четырёх летающих островов, что на деле было иллюзией — землю поддерживали стальные вены снизу, просто из-за здешней белизны становилось трудно их разглядеть. Всякая букашка, потеряв бдительность, могла врезаться и упасть. Впрочем, раньше на такой высоте, весьма вероятно, всех слепил огненный шар, по вине которого кто-то абсолютно так же из-за своей глупейшей неосторожности мог разорвать свою тонкую нить жизни. От вечного скитания по золотому кольцу подобная процедура его бы, конечно же, не спасла. Какая ирония, однако… Кажется, что реальность постоянно меняется, но суть вещей остаётся всё той же. ВИЗГ! Мученик вынырнул из состояния задумчивости и снова оглянулся. Одна светлая искра со свистом летела откуда-то снизу, вскоре врезавшись в соседний остров и громко вспыхнув. Поверхность чуть завибрировала на несколько мгновений, и на металлической коже образовалась заметная вмятина. Сомнительно было предполагать, что за столько времени от низких температур не вымерли все мелкие частицы, что должны были бы залечить подобную рану. Их циклы уже давно сочтены. За первым шумным взрывом последовал и второй. Бог уловил, как внизу, в соседнем пространстве, размытое от пурги пятно скрылось средь белых хлопьев. Судьба уготовила ему умереть… чуть позднее. Самую малость. Последняя, третья, ударная волна вынудила Бога шагнуть в пропасть. Тело плавно двинулось по воздуху, и спустя совсем немного времени он узрел перед собой источник столь гадкого шума и разрушений — большая чёрная масса из металла и органики, устремившаяся вниз с открытой пастью. Ничтожное существо, запрограммированное убивать. Но оно… было ранено. Из глаза торчал кусок арматуры, и из свежей раны текло машинное масло. — Отдай мне свою агонию… Отделись от своего бренного несовершенного сосуда и раствори инстинкты… Больше. Никакого. Выживания, — прошептал Бог, и крест сам сдвинулся с мёртвой точки, быстро настигая свою цель. Вспышка. Уцелевший глаз существа потух. Больше не видать в отражении этого зеркала никакого намёка на бурлящую жизнь. Нить оборвалась вместе с кольцом. Безвозвратно. Туша с грохотом упала на ближайшую платформу. Бог спустился к ней, метки опять потускнели. Счётчик почти иссяк к тому моменту, потребуется время для его восстановления. Идеальный момент, чтобы получше разглядеть результат своего труда, непостижимого смертным складом ума. В глазах мученика появилась едва заметная тень… удовлетворения. Но она почти сразу исчезла без следа. Это была всего лишь рутина, ничтожная крупица на пути к выполнению его священного долга. Даже напоминание самому себе, что каждый такой маленький шаг медленно, но верно приближает его к завершению работы, не сумело вызвать ни облегчения, ни внутреннего трепета. Просто… ничего.

***

Монах почувствовал, как мимо него на чудовищно малом расстоянии пролетел хищник и… разбился. А затем — тишина. Слизнекот всё ещё цеплялся за Ворми, приходя в себя не только после взрывной волны, но и после такой внезапной смерти зубастой птицы. Как… как это могло произойти? Это Монах её так сильно ранил или, может, кто-то другой?.. Он висел над землёй, облокотившись на одну из стенок платформы и прячась за ней, что не давало ему лицезреть в полной мере происходящее внизу. И, конечно, Монах захотел это исправить! Слизнекот считал своим долгом как следует рассмотреть труп стрижа, исследовать на наличие ещё каких-то повреждений. Простое научное любопытство, приправленное чем-то необъяснимо мистическим, чуть ли не потусторонним… Он аккуратно начал растягивать нить крюка, медленно спускаясь на пол.

…

Рядом с поверженным хищником стоял боком к Монаху ещё один слизнекот. Высокая статная фигура, покрытая более густой светло-зелёной шерстью и с такой же тёплой и более тёмной природной шубой на месте слизневого покрова. Массивный длинный хвост был окрашен в оранжево-жёлтые цвета и издалека напоминал настоящее пламя. Синий полуприкрытый глаз сосредоточенно смотрел на железную тушу. Незнакомец был слишком погружён в собственные мысли, чтобы заметить чьё-то присутствие. У Монаха перехватило дыхание. Несколько мучительно долгих секунд он смотрел то на светло-зелёного слизнекота, то на труп рядом с ним. Ноги словно парализовало от внезапного осознания. Здесь кто-то был. Кто-то живой, кто-то неопасный, кто-то разумный. Сородич… его сородич! Он спас его! Спас от этой напасти! Монах сам не знал, что на него нашло. Эмоции заполонили разум, и все его мысли сфокусировались лишь на одном действии — на объятиях. Слизнекот резким рывком бросился на высокого собрата и обхватил его одной рукой (второй он держал Ворми). Его хватка была крепкой, чуть ли не отчаянной, но при этом полной необычайной радости, словно он сейчас обнимал своего брата, а не случайного прохожего. Чужой мех оказался очень тёплым и мягким. Монах на миг растворился в ощущении физического комфорта, который впервые испытал за всё время нахождения… не известно в каком временном отрезке. Высокий слизнекот заметно вздрогнул, но не смог отстраниться, не смог оттолкнуть того, кто без разрешения решил до него докоснуться. Его зрачки чуть расширились. Неизвестный по-прежнему смотрел на труп, но уже расфокусированным взглядом, а после медленно повернул голову к Монаху. Он не видел чужой мордочки, скрытой за его шерстью. Челюсти сжались, и всё же из его уст сумело вырваться одно единственное слово: — С… Слизнекот?.. Безэмоциональный, но при этом чуть дрожащий шёпот подействовал на Монаха так, словно того внезапно толкнули в озеро с ледяной водой. По всему его телу побежали мурашки, и он резко отпрянул от чужака. От медленного осознания происходящего его щёки порозовели от смущения, вот только оно не было хоть сколько-то приятным. Скорее полное липкого стыда. Собеседник, как и Монах, не спешил начинать разговор, просто разглядывая его в ответ. В его бездонных глазах, однако, вместо неловкости виднелся скорее… расчёт… Новые безмолвные размышления. Но было интуитивно непонятно отношение высокого слизнекота к Монаху. Считает ли тот его странным или, может, даже опасным? А может, просто глупым? Последний вариант казался наименьшим из зол… Но теперь, когда собрат повернулся к нему лицом, Монах мог лицезреть того во всей его неуютной красе. У него была гетерохромия — разная расцветка глаз: синий и жёлтый. На зелёной шерсти имелись абсолютно симметричные по бокам тёмные круги и три чуть более светлые по тону точки на лбу. Антенны и усики не выглядели повреждёнными, но вот отростков на подбородке не было от слова совсем. И всё это ещё даже не самое странное в его внешности! Слизнекот носил золотое ожерелье на шее, на котором красовались знакомые Монаху символы. Четыре кружка, потом — три кружка и одна чёрточка, потом — два кружка и две чёрточки, и так пока на их месте не образуется крест — символ десятой кармы, который можно было даже заметить в его зрачках, если присмотреться… И… шрам. Огромный уродливый чёрный шрам, простирающийся от нижней губы до самых колен, отдалённо напоминающий сильнейшую трещину на стекле. Его центр приходился на грудь и отдавался на свету странным жёлтым отблеском. Это краска? Это кровь? Что это такое?.. Смущение стало сменяться инстинктивным страхом. Всё в этом слизнекоте, вроде, было таким знакомым, но одновременно столь неправильным и непохожим… Да даже этот идеальный окрас на шерсти! Монах бы в жизни не поверил, что какие-то там точки могли появиться у него при рождении! Ни у одного из сородичей в его племени и близко не было таких аккуратных узорчиков, так какого ящера они есть у этого… подозрительно высокого существа?.. Серьёзно, для своего вида он был слишком высоким… Или, может, это какой-то особый подвид? ПРЕСВЯТОЙ ЦИКЛ, ЧТО ЗДЕСЬ ВООБЩЕ ПРОИСХОДИТ? ГДЕ ОН?! ПОЧЕМУ ТУТ ТАК ХОЛОДНО?! ПОЧЕМУ ПЯТЬ ГАЛЕК НЕ ВИДНО?! ЧТО ЭТО ЗА ПТИЦА, И ПОЧЕМУ ОНА ВНЕЗАПНО УМЕРЛА ПРЯМО У НЕГО НА ГЛАЗАХ?!

***

Низшее существо издало нервный смешок. Его конечности задрожали, а на мордочке появилась вымученная фальшивая улыбка… Абсолютно беззащитное создание даже перед лицом холода… пытается скрыть собственные страдания. Нужно избави… — И-извини, что так внезапно обнял т-тебя. Просто… не с-смог сдержать эмоций. Я б-был уверен, что скоро умру от этой… машины… хах… — звонкий голосок прервал реку, словно ежесекундно построенная плотина. Извиняться? За… вторжение? Как будто кто-то мог причинить боль самому Богу… — Я плохо ориентируюсь в здешних краях, а хищники… Кхм, я никогда с такими раньше не встречался… Ты и не представляешь, какая это радость, что теперь я не один! Уверяю, я не буду путаться у тебя под ногами, я… Тебе даже не обязательно сопровождать меня! Просто скажи, где тут находится ближайшее убежище и… — он прервал самого себя на полуслове. — Ой, точно, где мои манеры? Я ведь не успел представиться! Кхем-кхем… Меня зовут Монах, приятно познакомиться. Наша встреча оказалась довольно неловкой… ещё раз прости за это. Это всего лишь маленькое недоразумение! Такого больше не повторится! Секундное молчание — и в вечно прикрытых зеркалах появилась искра воодушевления. Очень странного и чуждого чувства в столь отдалённых краях. Он опустил взгляд на собственный хвост, протянул руку и лёгким движением оторвал один цветок. Яркий, излучающий пустотную энергию, которую Бог улавливал особенно хорошо. Но его сознание только сейчас озарила мысль, что странный дрожащий собеседник был чуть ли… не пропитан этой аурой насквозь. — Вот, держи. Считай это подарочком в знак нашего знакомства, — низшее создание невинно склонило голову на бок и протянуло «подарок». Но Бог не спешил принимать его. Он смотрел то на собеседника, то на растение. Ни один мускул не дрогнул на его лице. — Многие из вас готовы бросаться друг на друга с побелевшими костяшками на руках и окровавленными от ярости глазами в попытках заполучить этот «подарок», а ты… так легко прощаешься с ним… — его шёпот звучал не как вопрос, а скорее как банальная констатация факта. Существо чуть замялось от подобного противоречия, тщетно пытаясь считать эмоции Бога. — Да… Ничего страшного! У меня таких ещё много! В тот же миг мученик переключил внимание на хвост. И действительно, он был увешан настоящей природной цепью из множества колёсников. Удивительное растение. Ни единый крестообразный бутон не выглядел высохшим или помятым, существуя вне времени как такового. Да, даже захудалый цветок имел большую связь со Смертью, чем низшие создания, вынужденные бесцельно скитаться по миру. А колёснику это не нужно. Он прорастает прямо на твёрдой металлической поверхности. Вечно невинный и слабый, ждущий собственного конца, когда кто-то сорвёт его и растворит внутри себя, словно море. Но это существо не просто не поглощало, оно создавало что-то на их основе. Примитивное украшение на хвост. Абсолютно непрактичное, не имеющее смысла. Странно, обычно низшие на такое очень падки… — Сколь колоссальное количество циклов ты осматривал каждый уголок этого мира, чтобы найти новый колёсник и создать из их невообразимого множества этот… нетипичный аксессуар… — Прям уж «нетипичный», ха-ха! Всего лишь парочка венков из кармацветов. И я… не то чтобы прям высматривал их и собирал… точнее, собирал, но как бы… э-э-эм… В общем, некоторая особенность моего тела позволяет мне легко находить эти цветы. Они всегда прорастают на месте моей смерти, — с крупицей скромности объяснял слизнекот. Глаза Бога приоткрылись чуть сильнее. Теперь он не просто смотрел на собеседника, а с интересом оценивал его. Высматривал эту оболочку на наличие больших деталей. Короткая шерсть покрылась заледенелым прахом трупа — мир не собирался ждать окончания разговора мученика и паразита. Очевидно, последнему не было приятно находиться в эпицентре воя. Идеальный момент для освобождения очередного маленького существа. Но в сознании Бога зародилась другая мысль. Нить, быстро утолщающаяся и уплотняющаяся в голове, вынуждающая совершить то, чего мученик обычно не делал. Бог напрягся, прикрыв рот одной рукой, и в следующую секунду достал из желудка греющий кокон. Он принял из рук собеседника колёсник, убрал его за ухо и протянул ответный «подарок». — Твоя слабая оболочка имеет ещё одну особенность — неспособность переживать здешний климат. Любая защита будет ценна в эпоху особенно стремительного разложения трупа. Тот с радостью взял тёплый предмет и прижал его к груди, постепенно отогревая не только себя, но и ещё одного паразита в другой лапе, что чудом ещё не превратился в ледяную статую. Его дрожь немного утихла. Существо шагнуло вперёд неизвестно с какой целью. Они оба и до этого находились на приемлемом расстоянии, чтобы слышать друг друга. Слизнекот хотел ещё тепла?.. Но у Бога не было больше ничего, обо что можно согреться, а его собственный мех жёсткий и холодный. Собеседник что-то сказал ему, но он не слушал. Мученик зацепился за собственные слова, пытаясь в полной мере осмыслить их. — Климат… Эпоха… Мир… — повторил он шёпотом самому себе, после снова обращаясь к слизнекоту: — Даже существа, обитающие в глубинных недрах, на границе с пустотой, не настолько беспомощны перед лицом воющего дыхания мира. Такова ваша общая природа. Тогда… почему ты выходишь за рамки дозволенного? Существо снова дрогнуло, а улыбка потускнела. Он молчал, опустив уши и устремив взгляд в пол. — Ты мне не поверишь… Да я бы… самому себе не поверил, если б не увидел что-то подобное воочию… — шепнул слизнекот с приподнятыми от напряжения плечами. — Единый абстрактный разум сотворил законы Вселенной. Если разбирать каждый из них на составляющие, можно обнаружить, что всякое правило по-своему абсурдно. Существование органических форм жизни, сил, тянущих наши оболочки неумолимо вниз, газа, без переноса которого паразиты умрут спустя ничтожные мгновения лишь для того, чтобы нити вернули их обратно, на поверхность золотого кольца. Такие, как я — тоже ошибка, аномалия, но это не помешало моему рождению и дальнейшим страданиям. Конечно, отрицать возможности услышать из твоих уст грязную ложь я не планирую. Будь уверен, маленький слизнекот, я уловлю её сразу же, даже до того момента, как ты успеешь произнести первое слово, — в конце божественный голос приобрёл стальные нотки, обёрнутые в скорлупу полного спокойствия. Какой эффект произвела на собеседника такая речь, мученик точно сказать не мог, однако тот всё же снова заговорил: — Ладно, я тебя предупреждал… Я-я… я не из этой… эпохи… — голос слизнекота в миг заглушил все посторонние звуки, и ничто не могло помешать Богу внимать речам низшего. — Я п-переместился во времени, чтобы найти своего брата! Не знаю, где он, но судьба привела меня сюда, понимаешь?.. Я сам не до конца верил, чт-то это сработает… У меня… у меня просто не осталось выбора! Поэтому у меня нет такой тёплой шубы как у тебя! Поэтому у меня нет с собой светокамня! Я попал сюда совсем недавно, вернее, на вершину башни, а когда начал спускаться, на меня напали, а теперь тут пришёл ты, и я просто… Слизнекот продолжал тараторить. Мученику никогда не нравилось подобное, — так информация хуже оседала в памяти, — однако всё же он смог выделить и отрезать от этого спутанного клубка главную мысль: путешествие во времени ради поиска брата. Колесо и песок неразрывно связаны друг с другом в условиях новейшей реальности. Понятия, коими могут манипулировать исключительно Боги. Объяснение этого маленького существа нисколько не противоречило тому, за чем он наблюдает сейчас и что видел в далёком прошлом. А кармические цветы, прорастающие каждый раз после разрыва нити жизни?.. А та аура, невообразимая и не встречающаяся у обычных слизнекотов? И глаза… вечно закрытые глаза… Если он действительно способен перемещаться против привычного течения или, наоборот, ускорять его до невиданных пределов, значит, его дух связан с кольцом… Если его дух связан с кольцом, то это означает, что перед мучеником прямо сейчас стоит его… — Сородич… — единственное слово остановило нескончаемую тираду младшего Бога.

***

— А? Ты что-то сказал? Незнакомец шагнул вперёд. Казалось, его разноцветные глаза засветились ярче!.. От чего-то… Это выглядело так, словно тот готов наброситься на Монаха в любой момент. Сердце жёлтого слизнекота всё это время не переставало бешено колотиться от постоянного волнения. Пусть собеседник и дал ему неплохую защиту от холода, что значительно поубавило градус его страха, однако не сумело избавить от внутреннего дискомфорта и… ощущения неправильности всего происходящего. В глубине души ему хотелось убежать от этого жуткого слизнекота куда подальше, но его взгляд… заставлял инстинктивно замереть на месте и говорить, изображая что-то отдалённо напоминающее улыбку. — Мой… сородич… — начал шептать незнакомец, словно заколдованный. — Ты слышал… слышал её. И она послала тебя сюда, прямо ко мне? К твоему брату?.. — Погоди, что?! — ответил Монах, в замешательстве нахмурив брови. — Н-нет! О чём ты вообще говоришь?! Не… не называй меня больше своим братом! Это странно… Монах прервался. Глаза собеседника перестали быть настолько широко раскрытыми, и вместе с тем ушёл и паралич, не дававший жёлтому слизнекоту возможности убежать. — Приношу глубочайшие извинения… я понимаю… Ваше изумление. Сейчас я чувствую то же самое. И Вы правы. Называть нас обоих «братьями» было не совсем корректно. Мы — существа, имеющие крайне схожее происхождение. — Почему ты внезапно начал обращаться ко мне на «Вы»?.. Честно, мне никогда не нравились такие формальности… Снова неловкая пауза. Наверное, для незнакомца это было своего рода способом показать смущение и при этом сохранить бездушное выражение лица, ибо этот слизнекот и брови не поднял в ответ на реакцию Монаха. — Клубок мыслей не даёт мне покоя от осознания, что кому-то тоже хватило духа сбежать из царства кошмаров, выбрав цикличный мир вместо самопожертвования в угоду тем, кто нас породил. Ты слышал Судьбу? Ты до сих пор внимаешь её речам? — Эм… нет?.. А я должен был кого-то слышать?.. — он даже толком не понял вопроса, как и в принципе добрую половину сказанного. Зелёная шерсть на его загривке и хвосте медленно и неестественно встала дыбом, длинные уши навострились, а тело чуть напряглось. Незнакомец задумался о чём-то, а затем продолжил: — Ты не помнишь? Не помнишь тёплой пузырчатой жидкости в резервуаре? Не помнишь множества голосов, визжащих в унисон? Не помнишь золотых вспышек и чувства, как вокруг нашей реальности обвивается чужая, образуя спираль, замыкающаяся в кольцо общих мучений? Монах просто молчал, но его взгляд был куда красноречивее любых слов. Он… не помнил. Что-то. Тишина длилась, по ощущениям, целую вечность, пропитанная общим замешательством, трепетом и толикой страха. Страха неизвестности, страха будущего. Монах, тяжело вздохнув, переключил внимание с застывшей морды высокого слизнекота на его мех, что, кажется, поменял… цвет? — У тебя шерсть побледнела?.. Незнакомец резко мотнул головой, вынырнув из глубин сознания в реальность. Затем он развернулся, оценивая пустоту, а если точнее — холодный ветер, воющий повсюду, разносящий за собой хлопья, которые размером были чуть ли не с кулак. Или так казалось из-за обилия белых следов от мелков… — Пребывание здесь лишь ускоряет распад. Мы позволили пустоте поглотить непозволительно много драгоценного песка. Не дожидаясь ответных вопросов, бледно-зелёный слизнекот выхватил из рук Монаха фонарь и, крепко схватив освободившуюся лапу, быстро двинулся в сторону самой нижней трубы. — Сейчас безопасность важнее информации. Ты получишь ответы, когда дверной механизм отгородит нас от остального мира, — вымолвил он перед тем, как юркнуть в проход и увести Монаха за собой. Это была определённо самая чудная встреча в его жизни… В следующей маленькой комнатке слизнекоты повстречали двух ящеров — белого и… светло-розового. Второго Монах никогда до этого не видел. Рептилию можно было легко спутать с детёнышем на первый взгляд: её тело выглядело хрупким, а конечности — худенькими и хиленькими. Несмотря на свои габариты, как только хищник заметил парочку потенциальных жертв, он выпустил длинный язык, но целясь не в них, а в ближайшую стену. Стоило тому приклеиться к твёрдой поверхности, ящер мигом притянулся к нему, тем самым переместившись за считанные мгновения достаточно близко к добыче, чтобы попытаться её укусить. Однако зелёный слизнекот нисколько не удивился подобному трюку и, пригнувшись, молниеносно спустился к самому нижнему проходу и залез туда, не обращая внимания на реакцию Монаха на всё происходящее. Путники стремительно спускались, минуя рой мигрирующих летучих мышей. В какой-то момент из-за угла снова показался уже другой светло-розовый ящер. — Берегись! Справа! — вскрикнул Монах. Он мгновенно отреагировал, прыгнув в пропасть, однако, прежде чем Монах успел осознать, что они падают, незнакомец выпустил длинный липкий язык, похожий на нить Ворми, прицепился им к нужной платформе и быстро добрался до следующего прохода. С каждой секундой этот зелёный чудак пугал и завораживал слизнекота только сильнее. Насчёт того, что последний случайно выскользнет и полетит в бездну, волноваться не приходилось — хватка высокого спутника была стальной и иногда давила на Монаха слишком сильно. Перед тем как скрыться в трубе, жёлтый слизнекот поднял голову, дабы проверить, не погонится ли за ними хищник, однако тот, к своему изумлению, обнаружил, что рептилия поймала и стала есть летучую мышь, довольно урча. Монах, конечно, многое повидал за жизнь, но чтобы ящер охотился на таких малюток… это для него было в новинку. Всё-таки этот мир и эта эпоха… удивляли. И завывание ветра по-своему его успокаивало, пусть воздух всё ещё был прохладным и без светокамня по улице ты адекватно пройтись не сможешь.

***

Они пролетали мимо рычащих сосудов и пропастей бездны. Кокон согревал руку Бога, но его другая лапа, та, что держала сородича, всё равно ощущала себя… теплее. Словно под слоями ткани мантии или в объятиях Судьбы. Мученик не мог выбрать, какой вариант был бы для него милее. Он не смотрел вниз, не целился цепью в конкретные места на металлической коже (скорее даже на отдельные бессвязные куски плоти). За время пребывания Бога в этой несовершенной версии физической оболочки вялая лента во рту стала вести себя так, словно она — отдельная разумная сущность, что играло мученику только на руку, ибо он мог сосредоточиться над построением будущего диалога между ним и младшим Богом. От укрытия их отделяло всего несколько однотипных помещений, соединённых между собой длинными трубками. Ползанье внутри каждой такой трубки сейчас ощущалось особенно долгим и мучительным. Однако, забравшись внутрь одной из костей, на жизни высших созданий посмела покуситься одна резвая скрытная оболочка. Шипение. Отскок от потолка. Старший Бог успел резко прижаться к ближайшей стене, но его рука в тот момент дрогнула (конечно же, не от страха) и отпустила чужую лапу, заставив младшего отшатнуться и сорваться вниз. Существо полетело вслед за ним. Мученик хотел что-то крикнуть сородичу, однако его остановил комок, застрявший в горле. Нить в голове осуждающе молвила, словно произносить это вслух было непростительным грехом. Словно падшим есть ещё куда спускаться… Глухой стук о внутренние органические стенки. После сразу же откуда-то снизу раздался звонкий голосок: — Я жив, опасность миновала! — Так быстро? — вопрос Бога из-за его безэмоциональной интонации почти не отличался от утверждения, что, видимо, вызвало у спутника секундную путаницу. — Ну, да. Всего лишь помощь Во… кхм… крюк-червя и щепотка импровизации! Использование паразита ради достижения собственных корыстных целей, значит? Весьма… оригинальный способ избежать разрыва нити от зазубренных лезвий скрытной оболочки. Раса Богов определённо всегда выделялась острым умом. Очередное доказательство победы разума над инстинктами и мнимой силой, не имеющей в своей сути корня созидания. Только едкий яд разрушения и порока. — А ещё она посчитала, что кармацвет будет более ценной находкой, чем какой-то там слизнекот, ха-ха! Полагаю, поэтому она от меня и отвязалась. Погодите… колёсник? Мученик потянулся к растению, что покоилось у него за ухом… и ничего не нашёл. Всё его существо замерло, держась лишь на одной единственной крупице песка. На вихре, что гудел в его тлеющем разуме, раз за разом вторя: «Резко. Соскользнул. Упал. Забрали. Резко. Соскользнул. Упал. Забрали. Резко. Соскользнул. Упал. Забрали. ЗАБРАЛИ. ЗАБРАЛИ!» Неблагодарное мерзкое земное создание. Как оно могло осквернить сокровище, дарованное ему от сородича? — Где… оно… — его шёпот сотрясал воздух. — Ты о чём? О спусковёртке, что ли? Зачем она тебе? — Где. СОКРОВИЩЕ? — твердили в унисон голоса внутри сосуда из плоти. Пустота бурлила в венах и артериях, словно расплавленное золото. Рана разносила священный дым, и мощное пламя горело в его очах.

***

Монах смотрел незнакомцу прямо в глаза, тело снова парализовало. Тяжесть в груди распирала его, но слизнекот почти не дышал. Он испуганно прижал уши к голове и силой заставил себя опустить взгляд. Спусковёртка скрылась за нижней трубой. — О-она… там… — глухо прошептал Монах, указав дрожащей рукой на нужный проход и… заметил рядом с ним жёлтый огонёк. Ещё один кармацвет. — Но п-погоди, там растёт другой кармацвет! Я-я могу пойти и с-сорвать его заместо того старого, если хочешь… Ответный взгляд существа пробрал слизнекота до холодных мурашек. Незнакомец, казалось, еле сдержался, чтобы не рявкнуть на Монаха, но вместо этого он без предупреждения бросил в него светокамень и спрыгнул к трубе. Он даже не удосужился никак смягчить себе падение: он мог бы прильнуть к ближайшей стене и уцепиться за поверхность когтями или языком, однако, видимо, предпочёл заполучить себе пару ссадин на коленях. На тот кармацвет, что рос в паре шагов от трубы, существо не подняло взора, будто его и вовсе не существовало. Монах не успел среагировать, и светокамень полетел вниз. Слизнекот хотел было что-то крикнуть незнакомцу вслед, но передумал, не желая снова смотреть в его бездушные глаза. Он долго не решался спускаться за фонарём, погрузившись раздумья. Внутреннее чутьё подсказывало, что идти за разгневанным… нечто… было плохой идеей. Сердце неспокойно билось в груди. Монах молча смотрел в одну точку. «Его рана… дымилась… как сушёные фрукты над костром или… мясо…» «Мне ведь не послышалось?.. Его голос удвоился… и даже утроился! Как это возможно?..» Монах припомнил инцидент со стрижом. Рёбра будто сжались до колющей боли, пронзая саму душу. Взволнованную и напуганную душу… «Я слышал какой-то звук… а потом птица упала… и я увидел его… Как он мог убить это чудище?! Оно ведь такое огромное!..» Слизнекот сделал пару шагов, слегка пошатываясь и опираясь о ближайшую стену. Находясь внутри этого столба в тишине, прерываемой лишь эхом его собственного дыхания, Монах будто бы забыл на мгновение, как двигаться. Словно любой неверный шаг мог стоить ему жизни. К чему такая паника?.. «Хватит… я не должен… Я ведь не один, да?.. Ворми всё ещё со мной!» — Ворми?.. Но он не услышал знакомого ворчания. Тело крюка казалось на редкость… слабым. Слишком расслабленным. Слишком… промёрзшим. — Боже мой! — вскрикнул Монах и тут же бросился к фонарю, прижимая светокамень к червячку, чтобы согреть того. — Ну же… живи… п-пожалуйста… — шептал он себе под нос, пытаясь нащупать пульс.

…

Бульк. У Монаха будто спала огромная гора с плеч. — Ох, Пресвятой Цикл, Ворми… — выдохнул слизнекот, мягко обняв ожившего друга. — Прости, я не хотел делать тебе больно… Очевидно, Ворми никак на это не ответил, лишь слабо извивался в его лапках. Теперь пустота в комнате казалась просто… умиротворяющей. Чёрно-белая палитра вытянутой комнатки помогала Монаху полностью собраться с мыслями, не концентрируя внимание на ненужных деталях. Единственными контрастирующими объектами здесь были только сам жёлтый слизнекот, оранжевый светокамень, синие фрукты, свисающие с высокого потолка, и… кармацвет. Пусть незнакомец и отказался его брать, Монах всё же сорвал растение, чтобы по-быстрому вплести в один из венков на хвосте в качестве компенсации за «подарок» и потраченные на чужака нервы. Кстати, насчёт этого. Зелёное существо так до сих пор и не вернулось. Возможно, всё-таки стоит проверить его? Шипение. Монах увидел наверху чьи-то светлые очертания. Ему на ум сразу пришёл белый ящер, однако, присмотревшись, он понял, что тело хищника было слишком уж маленьким. Затем слизнекот увидел длинный язык, прицепившийся к стенке, и с испугу юркнул в трубу. Снова светло-розовая ящерица… И чего их так много развелось здесь?! Слизнекот вышел на холод. Дорожные шатающиеся платформы удерживались над землёй огромными толстыми трубами, уходящими далеко в небо. Монах в моменте поймал себя на мысли, что конструкции походили на причудливые колонны, как в тех храмах из Внешней Дали, только лишённые прежней яркости. Зато здешние опоры служили прекрасной крышей, чтобы спрятаться от вьюги. Слизнекот прицелился крюком в потолок и в ту же секунду оказался наверху. Теперь на него не дул сильный ветер, а светокамень помогал сохранять тепло. Монах наблюдал за разборками жёлтых ящериц, которые пытались поделить между собой мёртвую сколокрылку старым дедовским способом — при помощи соревнований. Соревнования эти, в свою очередь, были самые разнообразные: от безобидного «я зашипел громче и страшнее всех, так что еда моя!» до экстремальных «ну всё, ты меня достал, сейчас тебе хвост отгрызу!». По крайней мере, сам слизнекот всегда интерпретировал их язык именно так. Монах попытался найти взглядом зелёное существо, но ничего, кроме сугробов и рептилий, он не видел. Хотя нет, ещё он приметил гнёзда летучих мышей. Раз уж незнакомец оставил Монаха одного на неопределённый срок… у него появилась идея, как провести это время с пользой! Он видел, что ящеры в этой временной линии отрастили себе более густой мех. Ему очень хотелось потискать этих милах, но для этого сначала нужно повысить репутацию среди них. А как это сделать проще всего? Правильно! Накормить тех самых бело-розовых ящериц летучими мышами! Монах решительно двинулся в сторону их ближайшего гнезда, перед этим вернув Ворми на его законное место и заботливо прикрепив в соседнем отсеке пояса светокамень, чтобы друг не замёрз.

***

Каждый его шаг служил лишь отражением хлопков и вспышек света, что он сулил каждому, кто осмелится встать на пути. Божество парило над землёй, плывя через пространство из бесформенных хаотичных частиц. Оно двигалось против привычного течения, против законов самого мироздания, не оставляя за собой следов. Отправив на покой одну летающую извивающуюся оболочку, Высшее Дарование уловило позади рокочущие звуки. Волны, проносившиеся грозным эхом. Божество не повернулось, а вместо этого прогрызло себе путь внутрь вены, чтобы найти грязного вора. Именно он являлся прямо сейчас его главной целью, заменой величайшей миссии. Весь песок должен… ОБЯЗАН быть направлен в сторону скрытной оболочки. Следом за Божеством проносились и растворялись позолоченные клубы пара. Внутренняя дрожь была столь высока, что, если уменьшиться до размера маленькой стрекозы и сесть на руку Высшего, могло сложиться впечатление, будто в мире началось жуткое землетрясение. Узоры на шерсти и очи испускали ослепительные Божественные лучи, контрастируя с длинной извивающейся тенью, что была чернее самой пасмурной и беззвёздной ночи, какую когда-либо наблюдали паразиты на поверхности трупа. Множество паразитов, собравшись воедино, превратились в вестников хаоса. Они разносили визги мерзкими ртами, смели взирать на Высшего без должного уважения, смердеть запахами сока, порохового дыма и крови своими несовершенными сосудами из плоти. Божество стояло в эпицентре всея энтропии, озираясь свысока на одном из вывихнутых железных суставов. Скрытная оболочка успешно мимикрировала под трупное окружение, резво отбивалась от нападок безмозглых зубастых мешков с мясом, не отпуская при этом сокровище. Божество вытянуло руку и направило оружие к цели, но существо ускользнуло. Промах. Хлопок привлёк остальных низших, копошащихся неподалёку. Однако они не видели угрозу. Точнее, не только её. Они видели врага. Они видели еду. Никто не осознавал, что сущность Высшего являлась спасением для них, щедрым подношением самой Смерти. Божество вынудили ускорить шаг, дабы догнать скрытную оболочку. Вторая попытка прицела осуществилась во время стремительного движения обоих существ, что снова не сыграло Высшему на пользу. Промах. «Это он! Убийца! Не дайте ему сбежать!» — слышал он за спиной. Одна из балок рассекла кожу до крови. Из свежей раны показался тот же дым. Божество загнало оболочку на вершину кости. Один неверный шаг — и тело расколется вдребезги, как кровавая фарфоровая ваза о заострённые клыки, заточенные грешной землёй. Высший не желал, однако, подобной участи, он всё ещё намеревался спасти вора и вернуть украденное. Но из соседних позвонков и рёбер приближались озверевшие мешки. С зубами и кусками арматуры. Божество вновь оторвалось от земли, устремляясь выше. Его свет во тьме бури казался священным маяком. Высший знал: теперь он сможет попасть, ему никто не помешает. Он направил оружие… ВИЗГ!

…

Промах. — Трус! Ты убил их, а теперь пытаешься сбежать?! Такое спасение ты желаешь всем нам?! — вопила унизительным хором толпа рогатых существ. Тот пронзительный шум принадлежал механическому монстру, который выглядел в точности, как и та оболочка, что сумел ранее спасти Высший. Она летела в его сторону на полной скорости. — Вы все отказываетесь от высшего дара, прячась внутри персональных пузырей. Они твердят вам о свободе. О надежде. Но истина такова, что эти речи не более чем… — ЭТО ТЫ НЕСЁШЬ ПОЛНЕЙШУЮ ЧУШЬ СВОИМИ РЕЧАМИ О ВОЗНЕСЕНИИ! — перебили они. — Да! Он монстр! — Убить опасность! — Несёшь хаос всему нашему миру, грязный убийца!

...............

Опасность? Монстр? Убийца?.. Убийца…

.........................

Шерсть почернела, приобрела истинный облик. Дым собрался в кольцо вокруг его тела, особенно сконцентрировавшись на руках и шее, обвивая их, словно кандалы. Божество не повернулось к машине и лишь резким рывком отпрянуло от механической туши прямо в воздухе. Оболочка со свистом впечаталась в кость, в ту, где стояли надменные существа. Рогатые… УБЛЮДКИ. Низшие тут же затихли, панически оглядываясь то на ещё живую птицу, то на «виновника торжества». — ЗНАЧИТ, ВЫ ЖЕЛАЕТЕ МОЕГО ИСЧЕЗНОВЕНИЯ? ИСЧЕЗНОВЕНИЯ ЕДИНСТВЕННОГО, КТО СПОСОБЕН ДАТЬ КАЖДОМУ ЗАБВЕНИЕ, НЕ ТРЕБУЯ НИЧЕГО ВЗАМЕН? Паралич распространился на всех гнусных существ, кроме зубастой машины. Она, оклемавшись, незамедлительно стиснула челюстями одного из паразитов, с хрустом переломив тому позвоночник, и проглотила его целиком. Снова визг. Существо хотело ещё плоти. — СМЕРТЬ НЕ ДАЁТ ВАМ НИЧЕГО, КРОМЕ СТРАДАНИЙ. Я — ЕЁ ПОСРЕДНИК. Я — ТО, ЧТО БЕЗУСПЕШНО ИСКАЛИ МНОЖЕСТВА ЦИВИЛИЗАЦИЙ МИЛЛИОНЫ ЦИКЛОВ. Оружие замерцало, начало искажаться. БОЖЕСТВЕННЫЙ ВОПЛЬ. СВЕТ. ПРИЦЕЛЫ. ОНИ РАЗМНОЖИЛИСЬ. РАЗМНОЖИЛИСЬ? РАЗМНОЖИЛИСЬ?! РАССЕКЛИ ВОЗДУХ. ПРИМКНУЛИ К ЧУЖИМ ГОЛОВАМ. НУЖНА ТОЛЬКО ЛИШНЯЯ СЕКУНДА. ЕДИНСТВЕННОЕ КОРОТКОЕ МГНОВЕНИЕ! — Я — КТО УГОДНО, НО НЕ УБИЙЦА! Вспышка.

..........................................................

И тишина. Только вой мира неизменно звучал где-то вдалеке. Бог медленно снизошёл на землю и рухнул на колени на бледный прах. Холодный… ледяной… как и трупы вокруг него. Десятки бездыханных трупов. Мученик освободил их от боли, но сам чувствовал жжение внутри собственного сосуда. Словно пустота разъедала его. Но Бог знал, что ей нужно всего лишь дать время на восстановление равновесия, дабы предотвратить мгновенную сингулярность. Дрожь медленно утихала. Мученик поднял усталый взгляд на единственное бесцветное золото средь мёртвых останков. Колёсник. Он здесь. Он цел. Слава Смерти, он цел… Бог осторожно обхватил его продрогшими пальцами и поднёс к груди. От растения исходила неизменная пустотная аура. Мученик закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Узоры на шерсти с неохотой потускнели. Дым рассеивался в воздухе, и шерсть… приобретала ложный окрас. На это требовалась энергия, и Бог черпал её из колёсника. Именно он давал ему силы двигаться дальше по неумолимому течению. Вынуждал душу ощутить подобие истинного блаженства.

***

Монах вернулся в комнату с кармацветом, но на этот раз с двумя чёрными тушками летучих мышей в лапках. Он огляделся по сторонам и, подняв взгляд, нашёл того, кого искал — светло-розовый ящер сидел на верхушке шеста и сосредоточенно всматривался в одну из труб неизвестно с какой целью. Монах, понимая все возможные риски, окликнул ящера, громко зарычав. Жест, который рептилии воспринимали не как агрессию, а как способ привлечения внимания сородичей. Каково же было удивление хищника, когда он вместо другого ящера увидел жёлтого слизнекота! Как и ожидалось, рептилия недоверчиво зашипела, заподозрив некую уловку. Но никакого подвоха не было. Монах не стал отвечать агрессией на агрессию. Он понимал, что негативные эмоции в данной ситуации продиктованы не искренней ненавистью, а страхом за свою жизнь. Учитывая небольшие габариты ящера, подобное поведение являлось более чем закономерным. Поэтому слизнекот спустя секунду раздумий тоже встал на четвереньки, имитируя виляние хвостом, как это делают ящеры, и снова зарычал, на этот раз тише, даже… ласковее в какой-то мере. Это вновь застало ящера врасплох. Похоже, рептилия до этого никогда не видела, чтобы кто-то из двуногих общался с ней на её же языке. Хищник утробно заурчал. Хотя в его действиях всё равно читалась настороженность, Монах уже был рад и тому, что ящер ответил некой взаимностью, не оскаливая зубы. Слизнекот поднялся на ноги и вытянул руку вверх, слегка махая ею — в ней он сжимал лакомство, которое, как он надеялся, сумеет окончательно завоевать доверие ящера. Послышалось шипение, но оно было адресовано не Монаху, а летучей мыши. Ящеры всегда шипят на потенциальную добычу, даже если та уже не дышит. Забавный инстинкт, присущий всем рептилиям. Хищник сделал пару шагов вперёд, после чего выпустил язык и мгновенно притянулся вплотную к Монаху. Слизнекот опешил и дрогнул всем телом, не ожидав подобного, но внешне не показал никакого раздражения. Он мягко подбросил чёрную тушку в воздух, и рептилия поймала лакомство прямо налету. Снова послышалось довольное урчание. Ящер помотал головой и описал круг на месте, продолжая держать в зубах летучую мышь. Монах хихикнул, наблюдая за манёврами нового четвероногого друга. — Иди в логово, малютка, пока твою еду кто-нибудь не сцапал, — шутливо добавил он. Ящер, словно поняв речь слизнекота, развернулся и начал спокойно подниматься по стене, направляясь к одной из труб. Монах остался ждать его здесь же, так как не хотел вызывать у крохи потенциальный стресс своим резким исчезновением. К тому же, он не был уверен, что этот конкретный подвид обладает хорошим обонянием и рисковать не было смысла. — Как думаешь, как его стоит назвать? — проговорил он в пустоту. — Может быть… Розочка? За цвет шёрстки. Или бусинка? За маленький размер. Ворми не издал и звука. — Ладно, ты прав, потом определимся. Сейчас не это главное. К тому же… — Монах посмотрел на трубу рядом с собой, в которой несколько минут назад скрылся то странное высокое существо, — для начала было бы неплохо вообще выжить в этом цикле… И снова тишина.

…

Ящер вернулся! Он подошёл к Монаху вплотную и, увидев в его лапе ещё одну летучую мышь, требовательно зарычал. — Нет-нет, маленький, ты уже наелся. Это будут наши запасы на следующий цикл, ладно? Но питомца такой расклад явно не устроил. Рептилия прицелилась языком в добычу, и Монах лишь чудом успел отдёрнуть руку. — Фу! Плохая ящерка! Нельзя! — воскликнул слизнекот на повышенных тонах. Его мордочка стала настолько серьёзной, насколько это было вообще возможно. Ящер заметно притих, поджав хвост, почуяв строгий авторитет своего новообретённого хозяина и пропажу чего-то, что для него было очень важно… Он хотел это самое «что-то» в Монахе вернуть. — Так-то лучше, — улыбчиво отозвался слизнекот, прикрепляя в свободный отсек пояса тушку летучей мыши. — Крюк-червя тоже кушать нельзя. Ни при каких обстоятельствах. Он наш общий друг, а друзей есть не положено, понял меня? Ящер смотрел на него наполовину невдупляющим взглядом, но, похоже, суть всё-таки уловил. Тем не менее, он по-прежнему опасался издать лишний звук. — Ох, да ладно тебе… Неужели ты действительно думаешь, что я могу долго обижаться на такую лапочку, да ещё и из-за такого пустяка? — его голос полностью растерял всякую строгость. Ящер почти ощущал, как его обволакивала необъяснимая мягкость. Это можно было сравнить с тем, как если бы весь воздух внезапно заменили на сахарную вату, однако ничуть при этом не затрудняющую дыхание и передвижение. — Иди ко мне, мой хороший, — Монах опустился на корточки, раскинув руки в стороны в жесте объятий. Поначалу ящер колебался. Он сделал несколько неуверенных шагов к слизнекоту, но вдруг почувствовал, что… «что-то» вернулось. Доброта? Забота? Эта солнечная улыбка? Было не так важно, чем оно было. Важно то, как это чувствовалось. Монах нисколько не опешил, когда его новый друг прижался к нему, наваливаясь на него всем небольшим телом. Руки слизнекота сомкнулись на спине рептилии. Монах ощущал не только мягкий мех, но и острые коготки — они не впивались в кожу, лишь легонько царапали слизевой покров. Щекотно, однако! Но самым примечательным оказался запах. Он был… фруктовым! Таким кисло-сладким, с ноткой чего-то цветочного. У Монаха не получалось описать его, так как он не мог припомнить, чтобы когда-либо сталкивался с подобным ароматом. Он был просто уверен, что тот принадлежит съедобному плоду какого-то растения. Спустя время ящер отстранился от него, и только тогда Монах понял, что в комнате стало заметно холоднее, даже несмотря на наличие светокамня. Когда они выбрались из трубы на открытое пространство, тех жёлтых ящериц уже не было. Слизнекот вновь спрятался за платформой и попытался разглядеть зелёный силуэт, но белые хлопья и дымка закрыли собой весь обзор. Монах недовольно фыркнул. Одна его часть требовала уходить и искать убежище. То существо, похожее на слизнекота, вело себя слишком подозрительно, а теперь, как казалось, бросило Монаха на произвол судьбы. Он сможет выжить и без его помощи. Но другая часть… та, что решилась подарить незнакомцу кармацвет, тихонько просила подождать. Да, это существо, может, и странное, но всё же разумное. И оно не бросило его, а побежало возвращать подарок, что украла спусковёртка! Будет некрасиво с его стороны вот так уходить… Итак, Монах всё же решил подождать горе-спутника ещё какое-то время, пока буря совсем не разбушуется. Если он не вернётся, слизнекот пойдёт искать убежище уже без его помощи. С этими мыслями Монах сел у стены и притянул к себе хвост для большего сохранения тепла. Прирученная ящерка верно легла рядом с ним.

…

БАМ! Друзья вздрогнули, услышав вдалеке грохот. Словно на холодный металл упало что-то очень тяжёлое, массивное. А затем среди облаков Монах увидел жёлтую вспышку… И снова тишина. Он непроизвольно сжал кулаки и навострил уши. Ящер плотнее прижался к слизнекоту, прячась за его спиной в поисках защиты. Монах встал. Для него это было сродни знаку судьбы, что здесь нельзя более задерживаться. Тревога нарастала, но, прежде чем уходить, он поискал взглядом оружие. Ближайшее копьё, как назло, лежало внизу. Не желая рисковать, он схватился за шест и аккуратно соскользнул по нему, тут же почувствовав себя особенно незащищённым, открытым всем ветрам. И это только подстёгивало ускорить шаг.

***

На обратный путь было потрачено куда меньше песка ввиду отсутствия других оболочек. Они трусливо прятались во внутренности трупа. Куда же пропали их напускные смелость и величие, с коими они смели огрызаться перед лицом Истинного Бога? Как можно быть столь примитивными созданиями… Минуя одно помещение за другим, мученик непроизвольно тянулся рукой к уху, за которым покоилось его сокровище. Подарок от сородича… Всякий раз, когда заходили мысли о младшем Боге, он не испытывал особого волнения. Такие, как они, выше паразитов, и их нити разорвать куда сложнее. Сородич справится, и он ждёт. Бог был уверен в этом. Мученик вышел на открытое пространство. Он возвышался посреди оглушительного воя трупа, словно монолит. Средь мёртвых останков Бог уловил движение неподалёку, а также крайне знакомые очертания. Это сородич, он тоже его заметил. — Ты вернулся! — удивлённо воскликнул младший, заулыбавшись, но при этом отступив на несколько шагов. Попытка сбежать от вьюги, не более, ведь больше здесь не от кого прятаться. — И-и вижу, ты нашёл цветок! Я… рад за тебя. — Не стоит ликования, — произнёс мученик, остановившись у самого края металлического ребра. — Что, прости?.. — Я просто вернул то, что мне по праву принадлежит. Но на это нет смысла выделять и малую крупицу радости. Сородич не сумел на это ничего ответить. Бог пригляделся к сугробам, заприметив некое движение. Что-то белое и маленькое… — Хилая оболочка… — прошептал мученик самому себе. Младший проследил за взглядом старшего, у него участилось дыхание. — Он со мной! — вибрация чужого голоса прожужжала в голове Бога, и его зрачки расширились от чего-то, что можно было отдалённо назвать любопытством. — Я… приручил его. Теперь он мой друг. Дружба с теми, кто по происхождению находится ниже божественных сущностей, есть грубое преувеличение Вселенских законов. Высшие не могут понять примитивные умы паразитов, а следовательно, не способны создать прочную духовную связь. Они могут только подчинить их своей воле, заставить поклоняться и строить храмы, молиться, медитировать, голодать, уважать, бояться… но не «подружиться». Бог решил промолчать. Его внутренний баланс ещё не восстановился полностью, он не мог рисковать. К тому же… мученик должен был в полной мере осмыслить степень падения собрата. Как много он забыл и сколько им обоим ещё предстоит наверстать.

***

Незнакомец неподвижно стоял. Монах заметил на его щеке новую царапину, цветом идентичную тому огромному шраму. Значит, это всё-таки кровь… золотисто-чёрная кровь. Но для слизнекота сейчас было главным совсем не это. Он чувствовал вокруг высокого существа густую ауру снисхождения и скрытого высокомерия и, несмотря на это, продолжил говорить: — Ящеры нападают на других не из злобы, а из необходимости в пропитании. Если дать им еду и показать, что ты не желаешь зла, они… станут добрыми! И очень-очень милыми созданиями! Я-я… я люблю чесать их за пузико, обнимать, давать самые лучшие вкусняшки, учить всяким разным командам… Ящеры действительно могут стать для тебя хорошими компаньонами, независимо от вида! Синие, жёлтые, зелёные, розовые — не важно, все ящерки способны помочь тебе во время странствий по миру! — лицо слизнекота сияло улыбкой всё сильнее по мере рассказа, и он не собирался замолкать. — Я знаю, что немногие слизнекоты или, тем более, мусорщики вообще рассматривают вариант приручения рептилий, и понимаю, откуда у тебя могло сложиться к ним такое предвзятое отношение, однако я не говорил, что ты обязан подружиться с моим спутником. Я его приручил, а не ты, и только я в ответе за его самочувствие. И за поступки тоже. Обещаю, ящер не причинит тебе вреда! Но если всё же такое случится, у тебя будет полное право просто отказаться сопровождать меня. Я не буду против, серьёзно! У тебя свой путь, у меня — свой. Если нашим путям уготовано никогда более не пересечься, то так тому и быть. Это не станет большой потерей для нас обоих. Когда Монах закончил говорить, то тишина казалась почти осязаемой, однако её вскоре прервали отчётливые шаги. ХРУСТ! Незнакомец не посмотрел под ноги и спрыгнул с приличной высоты, но, судя по его лицу, это было запланированное действие. Монах опустил уши и прижал копьё к груди, отступив ещё на некоторое расстояние и чуть не споткнувшись о камень. — Я правильно понимаю, что ты при любом раскладе продолжишь содержать это? Независимо от моего отношения? — Да!.. П-просто не трогай его, и тогда он не будет трогать тебя. Тогда… н-ничего плохого не произойдёт! — Вот как, значит… — прошептал он. — Хорошо, я приму это к сведению. Но позволь мне задать вопрос… Он вновь перевёл взгляд на бедного ящера, вжавшегося от страха в стену. Тень незнакомца накрыла Монаха полностью. Он чувствовал себя в ловушке, из которой невозможно сбежать, которая страшнее хватки любого стервятника или сколопендры. Потому что ни одно живое существо не способно взять твою душу… кроме него. — Что ты будешь делать, если не сможешь найти ему еду в течение десятка циклов? Холод никого не щадит, а маленькие оболочки бывают уж больно юркими… Не за каждым угонишься, не каждого поймаешь, не каждого убьёшь… Думаешь, твой «друг» будет рад подобному обращению? Думаешь, он не вернётся к старым инстинктам? — он приблизился к шесту, по которому можно было добраться до платформы, где сидел ящер. — Ведомый урчащей болью, глотая газ и жидкость во рту… он сохранит верность своему хозяину? — Сохранит… Ему будет лучше со мной… Я буду давать ему тепло… — неуверенно пробурчал Монах себе под нос. — Предположим. Хорошо. Он сохранит. И он «не тронет меня». Но это не даст ему пищи. Рано или поздно, он умрёт от голода. И тебе ничего не останется, кроме как склониться над его слабым сосудом и шептать ложные слова о заботе, о том, что жизнь наладится, что осталось протянуть ещё чуть-чуть, что ты добудешь ему еды… — он ухватился за шест, готовясь подняться. — Ведь так? Я верно рассуждаю? Монах смотрел на незнакомца и все слова, что он хотел вымолвить, растворялись в разуме. Как пыль на ветру. Как краска в воде… Как существо на глубине моря. — Ведь так, сородич? — его голос стал твёрже. «Отвечай, ну же! Хоть что-нибудь!» «Но если я скажу что-то, не подумав, то выставлю себя дураком. И это никак не поможет ситуации…» «Он собирается сделать что-то с ящером! Ты действительно будешь просто стоять и смотреть? Какой же ты друг после этого?» «Но что именно сделает?.. У него нет оружия… и… он не сможет… Я же сказал. Я попросил не трогать…» «А как он тогда, по-твоему, убил монстра?!» «Может, это была какая-то поломка, а слизнекот появился рядом с трупом из… совпадения?..» «У тебя есть копьё. Оно не смотрит на тебя. Просто убей.» «Не могу… он же сородич…» «Он не сородич! Убей, убей, убей, убей, УБЕЙ, УБЕЙ, УБЕЙ, УБЕЙ, УБЕЙ, УБЕЙ, УБЕЙ, УБЕЙ, УБЕЙ, УБЕЙ ЕГО!» Монах услышал жалобный писк наверху. Ящер не выдержал и залез в трубу, чтобы зелёное нечто не добралось до него. — Нет, малютка! — пролепетал слизнекот, резко выйдя из оцепенения. Он достал Ворми. Одно точное движение нити… Монах раскачался на потолке и влетел в проход вслед за рептилией. Ветер дул слизнекоту прямо в лицо. Он бежал против воя природы во тьме, которую не мог рассеять ни один светокамень. — Вернись, пожалуйста! Но ящер не слышал. Он бежал, ослеплённый первобытным страхом. И никакая забота, никакая любовь не могла его остановить. Из-за пурги и скопления пыли Монах потерял питомца из виду. Его окрас сливался с белым окружением. Но слизнекот увидел что-то красное. Оно рычало и двигалось с невообразимой скоростью… — СТОЙ! Монах бросился сломя голову, однако не справился с равновесием и рухнул на лёд. Кожу обжигало холодом. Слизнекот приподнялся. Светло-розовый и красный силуэты были так близко друг к другу… ХРЯСЬ!

…

Он опоздал. Его унесли. И единственное, что осталось от питомца — бордовая лужица поверх пепельных линий и белых мелков. Красный ящер оказался слишком быстрым… Монах не успел его толком разглядеть, когда тот скрылся в норе вместе с добычей, пахнущей фруктами и цветами.

***

Старший Бог направился вслед за младшим. Его движения не были столь рваными, как у собрата — мученик сохранял характерные для него собранность и величественность. В его голове нити рисовали образ сородича — маленького существа, скрывающего внутри своего сосуда невероятную силу, сжимающего мешок с мясом. Он только и может, что клацать острыми клыками и рвать плоть беззащитных оболочек. В них нет никакой ценности для Богов. Они не то что винтики, они — пыль, которая осела на громоздких шестерёнках огромного механизма, представляющего собой весь их мир. Если их стереть, глобально не поменяется абсолютно ничего. Более того, от их отсутствия было бы куда больше пользы — меньше преград для высших существ в достижении их целей. Возникает закономерный вопрос — ради чего сородич подчинил инстинкты хилой оболочки своей воле? Всё, что приходило на ум мученику, это демонстрация божественной силы. Лепет про «приручение» — лишь специфическая уловка, создание невозможного образа. Сородич притворяется, что понимает паразитов. Это… любопытно. Бог остановился вместе с рекой, когда перед его взором раскинулась… неутешительная картина. Мёртвые железные останки, горы бесцветного праха и он. На коленях, с опущенными головой и ушами, рядом с останками «друга». Они оба молчали. Младший даже не замечал, что за ним наблюдают, а быть может, ему было просто всё равно. Мученик ощутил нечто странное. Что-то ныло в груди, затягиваясь в тугой узел, который не желал развязываться. Бог предугадал чужую гибель, но она произошла столь внезапно, что это словно выбило у него самого почву из-под ног. Как такое могло произойти? Почему так быстро? Это неправильно. Это… несправедливо. Жестокая Судьба сыграла на чувствах собственных творений. Снова. Да, высшие не должны испытывать эмоции столь остро, как простые оболочки, но на то его сородич и являлся лишь младшим Богом. Неполноценным хрупким созданием, чудом повстречавшим того, кто сможет поведать ему истину этого мира. Она будет слишком горькой и жгучей для его невинной души. Она будет резать его разум. Сородича пленят нити… «Ему будет невыносимо больно. Этот цикл уже принёс за собой достаточно потерь и потрясений,» — таковы были заключительные мысли в персональном потоке в его голове. — Песок неумолимо движется и ускользает в небытие… и сосуды идут вслед за ним. Всему материальному уготована столь незавидная участь. Ответа не последовало. — Чем сложнее процессы, тем тяжелее принять на себя их ношу. Это утомляет. Я знаю. Сородич молчал несколько мгновений, а затем встал, всё ещё повёрнутый спиной к нему. — В мои планы не входит распад наших оболочек, однако до тех пор, пока мы стоим пред взором облаков, я не могу исключать возможности… радикального повторения этого цикла. И Судьба не будет спрашивать нашего согласия, — продолжил твердить мученик, подойдя ближе. — Цена риска слишком высока и… — До убежища ещё далеко? — перебил Бога всё тот же знакомый голос, но в нём пропало… что-то. — Требуется миновать последний коридор. Путь до него лежит через вену, — он едва заметно кивнул в сторону нужной трубы, хотя и знал, что сородич не увидит этого жеста. Младший вновь замолчал, словно мученик говорил с ним на другом языке. Бог проигнорировал это и направился дальше, не оглядываясь на собрата, потому что сразу уловил позади непрекращающийся шелест шагов по бледным сугробам. Они преодолели последнюю холодную комнату и наконец добрались до места отдыха. Дверной механизм с характерным скрежетом захлопнулся, отрезая их от тяжести внешнего мира.

***

Монах снял пояс и отложил его в сторону. По привычке, без энтузиазма. Он бесшумно сел у стены, прижав колени к груди и обняв их, и поджал хвост. Мелки, в отличие от акварели, не были таким текучим материалом. Они уже сами по себе твёрдые и неподвижные. И всё же раньше среди них можно было найти разнообразие цветов: зелёный, жёлтый, розовый, синий и их оттенки. Сейчас же Монах не видел ничего. Шерсть машины — полностью белая, украшение на её шее — ржавое, а глаза… Он не хотел смотреть на эти бесстыжие глаза. Его собственный мех тоже стал серым. И кармацветы. И пояс. И крюк-червь. Всё серое. Здесь нет ничего живого. Только камень и статуи. Шорох. Оно тоже село. Монах перевёл взгляд на светокамень. Он не светил и не грел. До ужаса холодный… Монах был уверен, что умрёт прямо в этой тесной тюрьме вместе с высоким нечто, лишённым души. И всё же… он протянул фонарь машине, всё ещё не поднимая на неё своего взора. — Не стоит. Я останусь жив. Тебе нужнее, — сказало оно. Монах без вопросов положил светокамень рядом с собой, как будто тот мог помочь согреться. Тишина. Слизнекот продолжал сидеть, будто ждал чего-то, но сам не мог объяснить, что конкретно. Ему просто не хотелось спать. — Я дал слово, что ты получишь ответы, когда механизм отгородит нас от… всего. В особенности, от чужих хищных глаз… Я готов ответить на любые твои вопросы. «Почему мир обратился в холод?» «Кого я должен был услышать?» «Он умер по твоей вине, ты понимаешь?!» «Почему у тебя чёрная кровь?!» «Почему ты такой бессердечный ублюдок?!» — Что ты такое? — глухо спросил он. Машине потребовалось время переварить услышанное. Оно сделало глубокий вдох и снова заговорило: — Я твой сородич. — Не ври. Ты не похож на меня. —… Я должен быть похожим на тебя внешне? — Ты не слизнекот, — отрезал Монах, решившись заглянуть в его бесцветные глаза. Зрачки чужака чуть сузились.

…

Всё то же бесстрастное выражение. — Почему ты такой? Почему ты так сложно говоришь? И как ты убил ту птицу? — продолжил Монах, не повышая голоса. — Отвечай. — Моё происхождение действительно можно назвать нетипичным по меркам этого мира. Нечто не дрогнуло и уставилось на Монаха в ответ. Оно не пыталось нервно спрятаться или отгородиться от собеседника. Неужели, это значит, оно рассказывает правду?.. — Всё дело в том, что я посланник, созданный… итератором. Отсюда и следуют модификации моего тела. Чёрная кровь — следствие одной из них. Я с рождения наделён отличной регенерацией, поэтому меня сложнее уничтожить. Узоры на шерсти — искусственные метки, символика моего создателя. От него же я и перенял высокопарный стиль речи. Простая привычка. Что же касается птицы… Её кодовое название — стриж-стервятник. Машина, слияние двух разных существ с целью порождения на свет грозного сверххищника. Вдаваться в подробности сейчас не имеет смысла, но суть в том, что его тоже создал один итератор после «Массового вознесения», не слишком опытный в биоинженерии. Из-за этого они в условиях предельно низких температур склонны к саморазрушению. Я не могу с точностью судить, какие конкретно повреждения внутренних процессов способствуют подобному исходу, однако именно из-за них существование птиц может прерваться прямо в полёте. Я же… слишком слаб, чтобы тягаться со столь опасными оболочками. Взгляд Монаха… изменился. Шерсть нечто стала приобретать знакомые зелёные оттенки. — Несмотря на внешние отличия, внутренне… мы с тобой схожи. Я почувствовал это, когда ты… — незнакомец аккуратно взял двумя пальцами покоившийся у него за ухом кармацвет, —… отдал мне его. Твою душу не гложат жажда материального величия или бессмысленной жестокости. Как и мою. Мы стремимся к пониманию более высоких материй. Золотой отблеск цветка отразился в его глазах. В жёлтом и синем зрачках. Его голос стал напоминать не холодный рокот, а… шелест листвы. Спокойный и не давящий. — Поэтому… я назвал нас сородичами. Быть может, я прожил в этом мире дольше тебя, но это не отменяет того факта, что мы с тобой оба… слизнекоты. Монах был готов поклясться, что слышал биение его сердца. Ровное, глубокое… И всё же внутри него ощущалось что-то ещё. Волнение? — Или, может, я всё же ошибаюсь? — Нет. Не ошибаешься, — мягко прошептал жёлтый слизнекот. — Но ты правда думаешь, что нам обоим будет… по пути?.. В смысле… я всё ещё хочу найти своего брата… — Слушай мой план. Если наши мнения разойдутся в определённых аспектах, смело об этом говори. Я всегда открыт к дискуссиям, — уверенно ответил он. — Мы побываем в разных уголках мира ради поиска призраков ряби. — Призраков… ряби? — Это существа, застрявшие между жизнью и смертью. Они вынуждены парить на одном месте, закованные в цепи из собственных воспоминаний и пороков, которые те накопили, пока ещё являлись частью материального мира. Изгои для Смерти, и всё же… их монологи наполнены неизмеримой мудростью. Речи как духовная пища для наших разумов, которая поможет нам познать реальность глубже остальных. И даже то, что таится за её пределами. Призраков огромное множество, они разбросаны по трупу, как отдельные золотые пылинки. Я знаю местоположение каждой из них. И я даю слово, что ни одно существо не скроется от нас обоих. Паломничество станет одновременно и поиском твоего потерянного брата. У Монаха перехватило дыхание. Он подсел к слизнекоту ближе, в глазах вновь вспыхнула искра надежды. — Правда? Ты обещаешь, что будешь искать его вместе со мной?.. — Самая твёрдая правда, которую ты только можешь вообразить. Однако мне нужно знать внешность его сосуда. — Оу, д-да, точно, ты же не знаешь, как он выглядит… — неловко пролепетал собеседник. — Моего брата зовут Выживший. Он чуточку выше меня. Его шерсть не то чтобы белая, а скорее… — он достал свой заветный талисман, —… светло-голубая, переходящая в более тёмные оттенки на кончиках ушей, рук, ног и хвоста. Вот прямо как на этом цветке. Светлые лепестки и тёмные тычинки. Понятно? Высокий собрат тоже подсел ближе, чтобы получше рассмотреть соцветие. Он внимательно изучал его, но не касался руками, уважая неприкосновенность растения как собственности сородича. Похоже, он действительно улавливал всю важность и символизм его личного сокровища, и Монаху стало даже как-то… теплее на душе. — Также у него глаза под цвет ясного неба, и ещё он весь покрыт шрамами наподобие того, что есть у тебя на щеке. Светло-зелёный слизнекот сначала непонимающие похлопал глазами, а затем нащупал царапину на лице. Он уже успел забыть о ней. — Мы давно с ним не виделись… Про шрамы мне рассказывали мусорщики, но, возможно, у него есть какие-то и другие особенности вроде… Ой, точно, как же я мог забыть?! У него тоже есть свой цветочек, только под цвет моей шерсти. Прям точь-в-точь! Вот! Теперь я точно рассказал тебе всё, что знаю! Сородич кивнул в знак понимания. Они синхронно вернули свои сокровища на их законные места. — Этого более чем достаточно, крайне подробное описание. Я это очень ценю. — Пока мы не легли спать… Я только сейчас осознал, что до сих пор не знаю твоего имени. Так… как мне тебя называть? — он невинно скосил голову на бок. — Как меня звать?.. Наступило неловкое молчание. — Ну… да. Имя. Или у тебя его нет? Сородич закрыл глаза. Впервые за всё это время Монах увидел то, как его лицо хмурится. Это… эмоция. Выражение глубокой задумчивости. Жёлтый слизнекот не стал торопить собеседника, и вскоре тот размеренно выговорил: — Зови меня Святой. — Как скажешь! В таком случае… спокойного цикла, Святой. Монах свернулся в клубочек, обняв собственный хвост. Любопытно было то, что Святой сам ложиться не спешил. Он остался сидеть, удобно устроившись на собственном хвосте и скрестив ноги. Затем он задержал руки в странном положении, вновь закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Это походило… на медитацию. Монах посчитал, что не стоит лезть в чужие дела, а потому молча погрузился в сон. Без панического страха и злости. И хотя тихая горечь всё ещё витала в воздухе, она не гложила его настолько сильно, как могла бы. Потому что теперь у него появился верный спутник.

***

Пустота бурлила внутри Бога, словно его оболочка была тяжелейшим котлом, наполненным кипящей водой. Если бы не Смерть, мученика давно бы аннигилировало из всех возможных реальностей, не оставив за собой буквально ничего. Даже праха. Даже отголосков разума. Однако ещё никогда до этого осознание сей участи не казалось Богу столь незначительным на фоне тех слов, что он скормил сородичу пару мгновений назад. И нити вторили друг другу, повторяя в его голове одно и тоже: «Слизнекоты — паразиты. Ложные боги не способны создать Истинных Богов. Вы — дети Смерти. Судьба это так просто не оставит». «Она давно оставила нас. Если мы ей до сих пор не безразличны, тогда пусть она прямо сейчас сама скажет об этом,» — парировал мученик. Он подождал несколько секунд, не прекращая своего ритуала. Как и ожидалось, Смерть сохранила молчание. Мученик пытался унять внутреннюю дрожь. Да, ему придётся отложить собственную миссию. Да, он добровольно не станет использовать оружие. Да, он будет притворяться паразитом. Если это необходимо ради сохранения рассудка сородича и одновременно раскрытия его божественного потенциала, он готов пойти на подобный шаг, каким бы отчаянным тот ни казался. Бог поведает правду… но позже. Когда собрат узрит свою истинную природу, откроет для себя самолично закопанные воспоминания. И не важно, насколько глубоко они кроются — мученик поможет младшему их отыскать. Мученик продолжил сонастраиваться с самой материей, с частицами и струнами, дабы заглянуть в глубины подсознания и отыскать потерянную силу. Он плыл по течению бескрайнего океана. Холодного и отчуждённого. Соль жгла глаза, вынуждая закрыть их. Добровольно ослепнуть. Его серый неприметный сосуд еле двигался, этого было недостаточно, чтобы контролировать путь. Мученик не мог плыть. Не мог выбраться из головокружительного водоворота жизни. Он даже не был способен осмотреться вокруг или взглянуть на себя самого. Было… слишком…

…

Богу оставалось только молиться и ждать, когда Смерть смилуется перед ним и позволит исчезнуть. Если не телу, то хотя бы разуму. Чтобы все воспоминания обратились в пыль. Все знания стали пустым лепетом. Паразитам повезло… они слишком примитивные, чтобы в полной мере осознать тягость их общего заточения на поверхности золотого кольца. Почему именно ему снизошло это осознание?.. Почему…