Хойка и осколки: Падение Ярика (Часть 2)

В больнице Двенадцать часов тянулись, как вечность, в стерильной тишине реанимации. Мама, Лиза и Костя сидели в коридоре, прижавшись друг к другу, словно пытаясь удержать остатки своей семьи. Ярик больше не останавливался — его сердце, слабое, но упрямое, продолжало биться под надзором мониторов. Врачи молчали, их лица были непроницаемы, но отсутствие новых тревожных новостей давало призрачную надежду. Мама держала руку Кости, её пальцы были холодными, а глаза — пустыми, как будто она смотрела сквозь стены. Лиза сидела, уткнувшись в телефон, но её взгляд был стеклянным, она не видела экран. Костя, сжав тетрадь Ярика, молчал, лишь изредка шепча: «Он же не умрёт, да?» Врач вышла к ним в полдень, её голос был усталым, но спокойным. — Состояние Ярослава стабилизировалось, — сказала она. — Остановок сердца больше не было, но он всё ещё в реанимации. Вам лучше поехать домой, отдохнуть. Мы позвоним, если что-то изменится. Мама кивнула, её лицо не выражало ничего, кроме изнеможения. Лиза стиснула зубы, ей хотелось кричать, что она не оставит брата, но сил на споры не осталось. Костя посмотрел на врача, его глаза были полны детской надежды, смешанной со страхом. — Он проснётся? — спросил он тихо. Врач помедлила, потом мягко ответила: — Мы делаем всё, что можем. Идите домой, наберитесь сил. Семья собралась молча, их шаги по коридору звучали как прощание. Они не знали, увидят ли Ярика снова, но уйти было единственным, что им оставалось. Дома: Скандал Дома тишина вернулась, но она была другой — не просто тяжёлой, а взрывоопасной, как воздух перед ударом молнии. Мама бросила сумку на пол и ушла на кухню, её движения были механическими, как будто она забыла, как жить. Лиза прошла в гостиную, её кулаки сжимались, а в груди горело что-то, что она не могла назвать — злость, страх, вина. Костя забился в угол дивана, всё ещё держа тетрадь Ярика, его лицо было бледным, а глаза — красными от слёз, которые он пытался скрыть. Мама вернулась с кухни, держа чайник, который так и не включила. Она посмотрела на Лизу, её голос был низким, почти угрожающим. — Ты хоть понимаешь, что мы чуть не потеряли его? — начала она, её слова были как искры. — А ты всё время орёшь на меня, как будто я враг! Лиза вскочила с дивана, её глаза сверкали от ярости. — А ты, блин, не враг? — заорала она, её голос резал воздух. — Ты удалила его хойку, ты довела его до того, что он прыгнул! Ты хоть раз подумала, что ему было хреново, что он тонул, а ты просто смотрела? Мама швырнула чайник на стол, он ударился с грохотом, вода выплеснулась на пол. — Хватит, Лиза! — закричала она, её лицо покраснело, а руки дрожали. — Ты думаешь, мне легко? Я одна тяну вас всех, пока ты сидишь в своём телефоне и делаешь вид, что всё знаешь! Где ты была, когда Ярик запирался в своей комнате? Где ты была, а? Лиза шагнула ближе, её голос сорвался в хрип. — Я была с ним, пока ты орала! — она ткнула пальцем в мамину грудь. — Я пыталась говорить с ним, но ты всё испортила! Ты всегда всё портишь, ма! Если он умрёт, это будет на тебе! Мама задохнулась, её рука рванулась к кухонному ящику, и она схватила нож — не для того, чтобы ударить, а просто потому, что её ярость требовала чего-то осязаемого. — Не смей так говорить! — её голос был как вой, полный боли. — Ты думаешь, я хотела этого? Ты думаешь, я не умираю каждый раз, когда вижу его там, в этой чёртовой палате? Лиза схватила стул, будто собираясь швырнуть его, её лицо было искажено злостью и слезами. — Тогда почему ты не остановила его, а? — крикнула она. — Почему ты такая бесполезная? Ярик там, а ты тут размахиваешь ножом, как псих! Костя, который до этого молчал, вдруг завопил, его голос разрезал их крики, как сирена. — Хватит! Вы что, с ума сошли? — он вскочил, его маленькие кулаки били по воздуху. — Ярик в больнице, а вы тут ножами машете! Вы что, хотите, чтобы он умер? Мама замерла, нож выпал из её руки и звякнул о пол. Её лицо исказилось, как будто она только что поняла, что натворила. Лиза отпустила стул, её руки дрожали, слёзы катились по щекам. Они смотрели друг на друга, задыхаясь от собственных слов, от боли, которая разрывала их изнутри. Костя упал на колени, его всхлипы были единственным звуком в комнате. Мама медленно опустилась на стул, её лицо было серым, как пепел. — Я не могу... — прошептала она, её голос сломался. — Я не могу его потерять. Лиза отвернулась, вытирая слёзы рукавом. Её гнев угас, оставив только пустоту. — Я тоже, — буркнула она, её голос был едва слышен. Костя подполз к маме, обнял её, его маленькое тело дрожало. — Он не умрёт, — сказал он, но это звучало больше как м prayer, чем как уверенность. Они сидели в тишине, раздавленные, их эмоции — смесь вины, страха и отчаяния — висели в воздухе, как дым. Никто не знал, как двигаться дальше, как собрать то, что осталось от их семьи. Вечер: Лиза разносит квартиру (от первого лица) Вечер пришёл незаметно, как тень, которая крадётся по комнате, пока ты не смотришь. Я сижу в своей комнате, уставившись в стену, где висит старый постер, который Ярик когда-то приклеил — дурацкий, с каким-то комиксом, который он любил. Мои руки дрожат, в груди горит, как будто кто-то поджёг меня изнутри. Ярик там, в реанимации, а я здесь, и ничего не могу сделать. Ничего. Я встаю, и ноги сами несут меня в гостиную. Мама спит на диване, её лицо такое усталое, что мне хочется кричать. Костя в своей комнате, наверное, опять листает эту чёртову тетрадь Ярика, как будто она вернёт его. А я... я не знаю, кто я. Сестра, которая не спасла брата? Дочь, которая орёт на мать? Я ненавижу себя, ненавижу этот дом, ненавижу всё. Я хватаю вазу со стола — ту, что мама всегда любила, с дурацкими цветочками — и швыряю её в стену. Она разлетается с треском, осколки сыплются на пол, как мои мысли. Это не помогает, но я не могу остановиться. Я срываю занавески, они рвутся с хрустом, как мои нервы. Я бью по полкам, книги Ярика падают, их страницы мнутся, и я ненавижу себя ещё больше, но мои руки не слушаются. Я хочу разрушить всё — этот дом, эту боль, эту пустоту, которая осталась без Ярика. — Лиза, ты что творишь?! — мамин голос раздаётся за спиной, резкий, как удар. Она стоит в дверях, её глаза горят, но я вижу, как она боится — не меня, а того, что мы стали. — Заткнись! — ору я, моя глотка болит от крика. — Я не могу больше! Я не могу сидеть и ждать, пока он там умирает! Я хватаю подушку с дивана и швыряю её в стену, она падает, как моё сердце. Мама делает шаг ко мне, но я отталкиваю её, мои слёзы мешают видеть. — Лиза, хватит! — кричит она, но её голос дрожит. — Ты не одна, мы все... — Не смей! — перебиваю я, мой голос срывается. — Ты не знаешь, каково это! Ты не знаешь, как я ненавижу себя за то, что не остановила его! Я должна была быть с ним, должна была... Я падаю на колени, мои руки вцепились в волосы, я хочу вырвать эту боль, но она не уходит. Мама стоит надо мной, её руки повисли, как будто она не знает, как меня обнять. Я слышу, как Костя выглядывает из своей комнаты, его шаги тихие, но я знаю, что он смотрит. Я не могу на него смотреть. Я не могу смотреть на них. Я просто хочу, чтобы Ярик вернулся, чтобы всё стало как раньше, но я знаю, что это невозможно. И эта мысль разрывает меня на части. От первого лица Лизы Осколки вазы блестят на полу, как звёзды в ночном небе, только вместо надежды они напоминают о том, как всё развалилось. Я сижу на коленях, мои руки всё ещё дрожат, волосы лезут в глаза, мокрые от слёз. Мама стоит надо мной, её лицо — смесь страха и усталости, как будто она хочет меня обнять, но боится, что я взорвусь снова. Костя выглядывает из своей комнаты, его глаза огромные, как у котёнка, который видел слишком много. Я хочу сказать ему, что всё будет нормально, но слова застревают, как ком в горле. Ярик в больнице, а я тут разношу квартиру, как будто это поможет. Как будто это вернёт его. Громкий стук в дверь разрывает тишину, и я вздрагиваю, как будто кто-то выстрелил. Мама оборачивается, её лицо напрягается, а Костя прячется за косяк. Я медленно встаю, вытирая слёзы рукавом, сердце колотится, как будто я бегу от чего-то. Кто это? Соседи? Врачи? Или... хуже? Мама открывает дверь, и я вижу двух полицейских — мужчину с усталым лицом и женщину с короткой стрижкой, оба в форме. Их глаза скользят по комнате: разбитая ваза, порванные занавески, книги Ярика, разбросанные по полу. Я чувствую, как моё лицо горит, как будто меня поймали на чём-то постыдном. — Добрый вечер, — говорит мужчина, его голос спокойный, но в нём есть что-то, от чего у меня мурашки. — Нам поступил звонок от соседей. Сказали, что слышали крики, шум, что-то разбилось. Всё в порядке? Мама сжимает руки, её голос дрожит, когда она отвечает: — Мы... у нас просто трудный день. Мой сын... он в больнице. Мы... мы просто... Она замолкает, как будто не может найти слов. Я стою, стиснув зубы, и чувствую, как злость снова подкатывает. Почему они здесь? Почему не оставят нас в покое? — Это я, — выпаливаю я, мой голос хрипит, как будто я кричала часами. — Я разбила вазу. Я сорвала занавески. Это моя вина, ясно? Просто уйдите, нам и без вас хреново! Женщина-полицейский смотрит на меня, её взгляд мягче, чем я ожидала. — Мы понимаем, что у вас беда, — говорит она, её голос ровный, но не холодный. — Но соседи беспокоятся. Они слышали, как вы кричали, думали, что кто-то пострадал. Мы должны убедиться, что всё под контролем. — Под контролем? — я почти смеюсь, но это больше похоже на рычание. — Мой брат в реанимации, а вы про контроль? Ничего тут не под контролем! Мы разваливаемся, ясно вам? Мама делает шаг ко мне, её рука касается моего плеча, но я отшатываюсь. — Лиза, хватит,— шепчет она, её голос ломается. — Пожалуйста, не надо... — Мы не уйдём, пока не убедимся, что всё в порядке, — твёрдо говорит мужчина, его глаза скользят по Косте, который выглядывает из-за двери, всё ещё сжимая тетрадь Ярика. — Малыш, ты в порядке? Костя кивает, его лицо бледное, глаза красные. — Да, — бормочет он, его голос дрожит. — Просто... Ярик в больнице. Мы... мы просто... Он замолкает, и женщина-полицейский кивает, её лицо смягчается. — Мы понимаем, — говорит она. — Но такие ссоры могут выйти из-под контроля. Выглядит, как будто тут было жарко. — Жарко? — я почти кричу, мои кулаки сжимаются. — Мой брат умирает, а вы лезете со своими вопросами! Вам какое дело до нашей вазы? Мама хватает меня за руку, её пальцы впиваются в кожу. — Лиза, прекрати! — шипит она, её глаза полны слёз. — Они хотят помочь! — Помочь? — я вырываюсь, мои слёзы текут снова, и я ненавижу себя за это. — Никто не может помочь! Ярик там, а мы тут... мы... Я задыхаюсь, слова тонут в рыданиях. Полицейский делает шаг вперёд, его голос спокойный, но твёрдый. — Мы не враги, — говорит он. — Но если ситуация повторится, нам придётся вмешаться. Соседи сказали, что слышали крики о ножах. Это серьёзно. Мама падает на стул, её лицо закрыто руками. — Простите, — шепчет она. — У нас... у нас горе. Мой сын... он в реанимации. Мы не справляемся. Женщина-полицейский смотрит на нас, её взгляд становится ещё мягче. — Нам очень жаль, — говорит она. — Мы не хотим вас беспокоить. Но вам нужно держаться вместе, а не разрушать дом. Я советую обратиться к семейному психологу. Это может помочь разобраться с эмоциями, найти способ справиться. Мама кивает, не поднимая глаз. Я стою, задыхаясь от слёз, злости и стыда. Костя подходит ко мне, обнимает меня за талию, и я чувствую, как его маленькое тело дрожит. Полицейские переглядываются, потом мужчина говорит: — Мы уходим. Если что, звоните. И подумайте о психологе. Это не слабость — просить помощи. Они уходят, и дверь закрывается с тихим щелчком. Я падаю на диван, мои ноги подкашиваются. Мама смотрит на меня, её лицо — маска боли. Костя прижимается ко мне, его слёзы впитываются в мою футболку. Мы молчим, раздавленные, и я знаю, что мы все думаем об одном: о Ярике, который лежит в реанимации, и о том, как мы не смогли его спасти. Психолог? Может, они правы. Но сейчас я не вижу выхода — только тьму.