Оборотень-метаморф в доме – залог потери человечности

      Впервые за несколько часов оставшись наедине с самим собой и своими мыслями, Линус понял, как ему на самом деле страшно.              Не смея показать и капли тревоги при муже и тем более при детях, он держался и старался не зацикливаться на внутреннем смятении и тревогах, что начали выть и скулить, сразу как клыками Сэла была пущена его кровь. Сейчас в комнате, где был только он, Линус отдался панической атаке.              До этого момента он не был до конца уверен, возможна ли она у собак. Но как показывает практика и собственный опыт, оказывается, возможна.              Уши непривычно дёргались на макушке в сторону каждого шороха, пока он с дрожью в теле пытался унять собственное дыхание. Острый слух ловил каждую вибрацию и отголосок. Он мог слышать, как Артур тихо успокаивает остальных детей, как шмыгают по очереди то Сэл, то Люси, как шаркает носками туфель Фи, как горько хмыкает под нос Талия, щебечет Теодор и чуть ли не плачет Чонси.              Сердце сжалось. То, как они переживали за него, порой всё ещё было непривычно. Годы холодных отношений и десятки серых безучастных лиц - вот, от чего он никак не может отвыкнуть после Департамента. Так иногда и сейчас. Каждый раз удивляется как в первый, когда дети облепляют его, задают обеспокоенный вопросы, видят его фальшь и натянутые улыбки. И помогают. Как могут, как получается. Но они всегда рядом и не позволяют Линусу долго плавать в пучинах самокопания или неуверенности.               Вот только почему-то сейчас вместо того, чтобы почувствовать привычную теплоту в сердце, Линус не чувствует ничего, кроме страха перед будущим, когда ему придётся выйти из комнаты.              Привычная рутина под искажением внутренних страхов больше не казалась уютной и милой.              Он чувствовал на своей шкуре взгляды жителей с материка, слышал испуганные голоса и гудки телефонов. Звонки в Департамент. А он бы стоял в своём новом искажённом теле, не в силах что-то сказать, не в силах что-то сделать.              Рука, которая сейчас была лапой, всё ещё чесалась. Сквозь шерсть ничего не было видно, но он мог поклясться, что на том месте останется шрам. Из горла вырвалось скуление, которое он тут же оборвал. Звук явно принадлежал ему, но мозг явно не мог это пока обработать.               Пытаясь не прислушиваться пока к ощущениям своего тела, он замер, положив голову на лапы, и закрыл глаза. Решение было не из лучших. Сразу же тревожные картинки заполонили его голову. И Линус понял, что ещё не давало ему покоя всё это время. Тот факт, что кроме жителей, покой покинет его и в родном доме. Обычная рутина перевернулась и с этим уже ничего нельзя сделать.              Без прикрас можно было сказать, что жизнь разделилась на «до» и «после».              Ему виделось, как дети будут смотреть на него. Как его новое тело больше никогда не вернётся к прежнему состоянию. Вспоминания о разговорах с Сэлом сулили изменения вкусов, запахов, цветов и восприятия. Всё теперь будет ощущаться по-другому. Нужно будет привыкать не только к новому отношению, но и к собственному телу, жить с новыми реакциями, учиться контролю там, где он раньше был не нужен.              Выбитый из уютной и привычной картины мира, Линус тихо-тихо заплакал. Горько было на душе и от того, что он не мог быть слишком громким, зная, что будет обязательно услышан чуткими обитателями дома, что сведёт на нет все его предыдущие заверения.              Было больно и страшно. Так он и лежал в темноте зашторенной комнаты позволяя ей окутывать себя, пока слёзы стекали по его пасти, а тело подрагивало от безмолвных рыданий.              Он не пытался даже пошевелиться, когда в коридоре послышались тихие шаги. Дверь скрипнула, и на него упала тонкая полоска света. Дверь закрылась, и комната снова погрузилась в темноту. Словно предчувствуя стыд и грусть Линуса, Артур прошёл к нему и не стал включать свет.              Артур присел на край кровати, позволяя матрасу немного прогнуться под его весом. Он кинул взгляд на Линуса.              Линус не сводил несчастного взгляда от мужа. Потом неуклюже попытался встать. Передняя лапа с непривычки немного дрожала и подвернулась, когда он резко поднял заднюю часть корпуса, заставляя его упасть вперёд лицом на мягкую поверхность кровати. Унизительно. Если бы собаки могли краснеть. Артур дёрнулся, но рук не протянул. Его лицо в темноте не выражало ничего. Линус почувствовал прилив любви и благодарности к своему супругу.              Снова выставив сначала одну, потом вторую передние лапы, Линус аккуратно поднял и сбалансировал корпус. Сделав несколько дрожащих шагов, он дошёл до Артура и чуть ли не упал тому на колени. Силы кончились, как и неловкость. Снова дав волю слезам, он не мог не отметить как приятно ощущалась горячая рука мужа, когда тот проводил ею взад-вперед по его шерсти.              - Мы разберёмся, милый, со всем разберёмся. А пока отпусти всё, не держи в себе. Всё в порядке.              И Линус отпустил.