Golden blood

Ливень хлестал по тёмным крышам, словно небеса решили смыть с земли все грехи человеческие, но для Минджэ это было лишь раздражающей декорацией к его мрачному настроению. Тяжёлый плащ, напитанный водой, облеплял плечи и стягивал движения, капюшон падал на глаза, скрывая черты лица. Он мчал сквозь лужи, не щадя коня, и когда показался дом Хэдвина — тот самый, где часто собирались в тени заговорщики, — осадил животное и резко соскочил с седла. Тёмная улица тонула в громе и вспышках молний. Минджэ обвязал поводья вокруг кривого столба у калитки, проверил узел и небрежно хлопнул по влажной холке лошади, как бы обрывая остатки жалости. Затем решительно направился к двери. Кулак его опустился на дерево тяжёлым, гулким стуком. Раз, второй, третий, будто хотел выбить не только доски, но и душу того, кто скрывался внутри. Дверь отворилась не сразу. Сначала послышался лёгкий шорох, торопливые шаги и только потом робкая щёлка засовов. На пороге появилась женщина, супруга Хэдвина. Лицо её, освещённое зыбким светом свечи, было бледно и тревожно, она явно не ожидала увидеть Чона у порога, еще и в такую погоду. Она поспешно склонилась в почтительном поклоне, но глаза её метнулись вверх к капюшону, к неумолимому силуэту в дверях. — Чего желает Его Высочество? — голос её дрогнул, смешав почтительность со страхом. Минджэ, медленно откинув капюшон, позволил дождевым струям скатиться с волос и лица. Взгляд его был острым и ледяным, словно холодный клинок. — Мне надобно покумекать с твоим супругом. — произнёс он низким тоном, в котором звенела угроза. — Скажи, дома ли он? Женщина едва заметно кивнула и поспешила отступить, освобождая проход. Запах сырости и горящей лучины ударил в нос, когда Минджэ шагнул внутрь. С пола тянуло холодом, в углах копошились тени. Плащ тяжело свалился с плеч, оставляя на каменных плитах мокрый след, словно кровавое пятно и в этом было что-то символичное. Минджэ не ждал приглашений. Он шёл, как хозяин этого дома, а не гость, и каждая его поступь отдавалась в тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра за окнами. Атмосфера сгущалась, как и мрак в его сердце. Он пришёл не просить. Он пришёл требовать. Скандалить. Огонь в камине потрескивал, но не грел. Скорее насмехался над холодом, что тянул из каждой щели старого дома. Странно, вроде семья зажиточная, а на дом новый скупятся. Хэдвин сидел в тяжёлом кресле, нога на ногу, дым от сигары стелился кольцами, смешиваясь с чадом горящей смолы. Казалось, что он вовсе не слышал ливня за окнами и не замечал непрошенного гостя, чьи шаги эхом отдавались по каменному полу. Минджэ остановился в тени, скинул с плеч плащ и метнул его на спинку ближайшего стула. Взгляд его упёрся в человека у камина. — Ты не торопишься встречать гостей. — голос его прорезал тишину. Хэдвин не шелохнулся. Лишь медленно поднял глаза, в которых сквозила усталость. — Если гость приходит в дом посреди ночи, да ещё и в такую погоду, значит, либо у него отчаянная нужда, либо дурь в голове. — сказал он лениво и стукнул пеплом о край кованой пепельницы. — В каком из двух случаев твоя милость? Минджэ напряг челюсти, сжал кулаки так, что костяшки побелели. Сделав шаг ближе к камину, он бросил: — Ты подвёл меня. — Подвёл? — Хэдвин прищурился, пуская в потолок новое кольцо дыма. — Я ли? — Не строй из себя простака. — процедил Минджэ. — Король жив. Дышит, хоть и с трудом. Твой наёмник оказался пустым аферистом, который едва не выдал нас обоих своей неумелостью. На лице Хэдвина появилась холодная улыбка. — Твой король жив не потому, что я кого-то плохо нанял, — протянул он деловито. — а потому, что у него отменное здоровье. Как и у всех Чонов. И не надо перекладывать на мои плечи твои неудачи. Минджэ резко подошёл к креслу, стиснув край подлокотника, наклонился к лицу Хэдвина. — От вас, всех вас, никакого проку. Один лишь трёп и пустые обещания. Партнёрству конец. — Ну наконец-то, — хмыкнул тот, не меняя расслабленной позы. — А то я уж боялся, что ты не повзрослеешь и не вылетишь из гнезда. Пора стать самостоятельным Минджэ. Глаза младшего Чона сверкнули гневом. Он выпрямился, вскинул плащ на плечи и бросил напоследок: — С этого часа я действую один. И будь уверен, — его голос превратился в низкий рык, — когда я добьюсь своего, места рядом с троном тебе не будет. И халупу снесу твою к чертям собачьим. Он резко развернулся и шагнул прочь, оставив за собой только запах мокрого сукна и тяжёлый стук дверей, заглушённый раскатами грома. А Хэдвин остался сидеть в своём кресле, докуривая сигару. В его глазах блеснула искорка — то ли презрение, то ли интерес. — Действуй один, мальчишка, — прошептал он в пустоту, — только смотри, чтобы тебя не сожрали быстрее, чем ты дойдёшь до своей цели. Дождь бил по плащу, стучал по капюшону, смешивая звук с гулом его мыслей: планы, расчёты, имена, которые надо вывести на свет. В голове всё вертелась одна мысль — действовать в одиночку, не полагаться ни на чью слабую совесть. Он мчался по мокрой тропинке, лошадь вырывала поводья, чувствовала хозяйскую ярость. Мысли лихорадочно вязались в чертёж нового замысла: кого убедить, кому навязать ложный след, как изловить того наёмника, что умудрился подвести его, и главное — как сделать так, чтобы Чонгук наконец пал. Лошадь стояла там же, у столба, покорно опустив голову под дождём. Минджэ рванул узду, торопясь как можно скорее убраться прочь. Взмахнув полой плаща, он схватился за седло и поставил ногу в стремя. Всё вышло слишком поспешно: мокрая кожа подвела, каблук соскользнул, и вместо того чтобы взобраться в седло, Минджэ нелепо поехал вниз и с плеском рухнул прямо в широкую лужу. Грязная вода брызнула во все стороны, забрызгав плащ, сапоги и лицо. Минджэ, чертыхаясь, поднялся на колени и с силой ударил кулаком по воде, словно та была виновата в его падении. — Проклятье вам всем, будь вы трижды прокляты! — срывающимся голосом выкрикнул он, обращаясь то ли к людям, то ли к судьбе, то ли к самому небу. В этот момент его лошадь издала протяжное ржание, насмехаясь над хозяином. Звук прозвучал так кстати, что сцена и вправду напоминала насмешку самой судьбы. Минджэ метнул на животное яростный взгляд, но то только фыркнуло и мотнуло головой, словно подтверждая своё превосходство. Выбравшись из лужи и тяжело дыша, Минджэ наконец забрался в седло уже осторожнее, чем в первый раз. В грязи, промокший до нитки, но всё ещё переполненный решимостью, он пришпорил коня и скрылся под ливнем, унося с собой не только злость, но и досаду от собственного унизительного падения.

♔

Ночь в Вилларисе выдалась тревожной, словно само небо откликнулось на мучения своего монарха. Тучи, нагнавшие с моря, сомкнулись тяжёлым покрывалом, изливая на землю нескончаемый дождь. Гулкие раскаты грома сотрясали стены дворца, а молнии, вспарывающие тьму, казались ударами бича, обрушенными на город. Природа, сопричастная боли Чонгука, оплакивала его страдания, заливая дворцовые крыши горькими потоками. В покоях короля царила удушливая духота, хотя свечи давно догорели, оставив после себя лишь запах тлеющего воска. Тяжёлое дыхание Чонгука рвалось наружу вместе с хрипами, грудь вздымалась рывками, кожа на лице вспыхивала лихорадочным румянцем. Лоб был мокр не только от пота, но и от ткани, которой лекарь раз за разом промокал его, пытаясь удержать пламя жара в пределах допустимого. Травы и снадобья, принесённые в торопях, распространяли терпкий, горьковатый запах, от которого кружилась голова. Лекарь действовал без спешки, но уверенно втирая охлаждающие мази, прикладывая к телу влажные повязки, напоминая себе и другим, что всё ещё подвластно человеческой руке, коль божественная милость не отвернётся окончательно. Тэхён всё это время находился неподалёку. Он не мешал, не перебивал, но и не уходил прочь. Стоял, облокотившись о резную колонну у изножья ложа, и взгляд его неотрывно был прикован к фигуре Чонгука. В тени свечного света черты его лица казались резче обычного, но внимательному глазу не ускользнула бы та тревога, что пряталась за холодной маской. Принц внешне был безмятежен, как будто всё происходящее не касалось его лично. Но в глубине души сердце билось неровно, пытаясь отстучать невысказанные слова. В глубине души Тэхён молился, чтобы Чонгук не погиб. Оставаться одному ему не хотелось. Он слушал каждое указание лекаря, каждое движение, каждое дыхание больного, впитывал всё, что мог, но не позволял себе ни единого порыва, ни жеста, ни слова. Только сжатые руки за спиной выдавали напряжение, что угнездилось внутри. Чонгук, измученный и бледный, наконец поддался утомлению. Его дыхание постепенно выровнялось, лоб чуть охладился, а веки сомкнулись, даруя краткое облегчение и телу, и душе. Лекарь облегчённо вздохнул, распорядился сменить повязки к утру и удалился, оставив тишину в покоях. Тэхён же остался на своём месте, глядя на мирно уснувшего супруга. За окнами всё ещё бушевала гроза, но теперь её грохот словно отступал на второй план. В эту ночь принц понял: его тревога за короля не была лишь обязанностью. Она исходила глубже, чем он готов был признать самому себе. Иначе бы юноше было все равно, если бы король погиб. Вечер следующего дня выдался удивительно тихим, словно само небо устыдилось вчерашних бурь и ныне смиренно раскинулось над Вилларисом. В покоях короля царила мягкая полутьма. Несколько свечей горели в высоких канделябрах, их пламя дрожало и отбрасывало на стены длинные тени. В воздухе витал тонкий аромат лекарственных трав, смешанный с запахом воска. Чонгук, лежащий на широком ложе, выглядел утомлённым, но уже не таким измученным, как вчера ночью. Лихорадка отступила, и теперь он дремал, погружаясь то в полусон, то вновь возвращаясь к реальности. Лицо его было спокойнее, дыхание ровнее. Организм всячески боролся, как мог. Тэхён, до того занятый государственными делами, к вечеру всё же решился прийти. Он вошёл почти неслышно, боясь потревожить покой больного. Несколько мгновений стоял в стороне, привыкая к полумраку, а затем приблизился к ложу. Его взгляд задержался на лице Чонгука. Суровые черты, что обычно внушали страх и почтение, теперь смягчились сном и усталостью. Принц опустился на край кровати, осторожно, будто опасался разбудить. Долго молча всматривался в мужа, и только потом позволил себе тихий вздох. Внутри, вопреки желанию казаться безучастным, всё сжалось — ему было важно, слишком важно, что этот человек, которого он недавно ещё считал врагом, продолжает жить. Неожиданно Чонгук приоткрыл глаза. Усталый, но всё же ясный взгляд упал на Тэхёна. На мгновение между ними повисла тишина, наполненная лишь мерным треском свечей. Король чуть приподнял руку, словно хотел что-то сказать или коснуться, но силы быстро оставили его, и ладонь бессильно опустилась на простыни. Тэхён, почти не думая, подхватил её. Лёгкая, горячая от жара рука утонула в его пальцах. Тишина вновь воцарилась, но уже не неловкая. Скорее интимная, теплая, как укрытие от внешнего мира. Принц склонил голову, едва заметно улыбнувшись уголками губ, хотя сам не понял, откуда родилась эта улыбка. Он не произнёс ни слова, но взгляд говорил больше любой речи. В нём было сочувствие, осторожная забота и то, что он сам себе не позволял признать — зарождающееся доверие. Чонгук, чувствуя эту перемену, лишь прикрыл глаза вновь, оставив свою руку в ладони супруга. И впервые за долгое время его сон оказался спокойным. Тэхён просидел возле Чонгука ещё добрый час. Всё это время он держал руку мужа в своей ладони, прислушиваясь к его дыханию, к тому, как оно становилось всё глубже и спокойнее. Принц то и дело ловил себя на том, что просто разглядывает лицо короля. В тени свечей оно казалось моложе, лишённым своей привычной суровости. Чонгук явно выглядел прекрасно на свои годы. Наконец, убедившись, что сон супруга окончательно окреп, Тэхён осторожно поднялся. Он тихо прошёл к двери и, прикоснувшись к тяжёлой ручке, задержался на мгновение. Что-то внутри не хотело отпускать эту комнату — может быть, тепло, которое он только что испытал. Но долг взывал, и Тэхён всё же вышел. За дверью его встретил Чимин. Дворецкий стоял прямо в тёмном коридоре, выпрямившись, терпеливо ждал. В руках у него был фонарь, освещавший мягким жёлтым светом ближайшие стены, отбрасывая длинные тени. — Всё в порядке? — тихо, но с заметным беспокойством спросил он, чуть склонив голову. Тэхён прикрыл за собой дверь и на секунду задержал взгляд на Чимине. — Спит. — ответил он с лёгкой усталостью в голосе. — Лекарь говорит, что лихорадка отступила. Чимин с видимым облегчением кивнул. — Слава небесам, — выдохнул он. — А ты, Тэхён, тоже устал. Принц отмахнулся и, будто желая переменить тему, шагнул к коридору. — Пойдём, пора начинать обход. Чимин помедлил. — Неужто тебе непременно нужно? Я мог бы пройтись один. — осторожно предложил он. — Нет. — резко, но тихо возразил Тэхён, и в его голосе проскользнула тень того, что он не хотел бы признавать. — Одного… Я тебя не пущу. Чимин приподнял брови, но не стал уточнять. Он знал своего принца достаточно хорошо, чтобы понять, что за этими словами скрывается страх. Всё-таки Тэхён был юн и пуглив, как бы он не старался это отрицать. Да и тёмные коридоры дворца и правда не сулили безопасности, особенно после недавнего покушения. Они зашагали рядом. Чимин с фонарём в руке, Тэхён чуть позади, держась ближе к свету. Каменные стены отбрасывали тяжёлые тени, каждый шорох отзывался эхом. Для Тэхёна этот мрак казался полон угроз. За каждым поворотом таился невидимый враг. И всё же рядом с Чимином шагать было чуть легче. Фонарь в руках подручного разливал мягкий, золотистый свет, от которого каменные стены оживали и дарили хоть какое-то успокоение. Шаги юношей отдавались эхом. Они двигались медленно, проверяя покои и двери, то и дело прислушиваясь к ночной тишине. Дворец спал, но тьма казалась настороженной, словно затаившейся. И вдруг взгляд Тэхёна зацепился за странную деталь. У одной из стен темнела дверь, едва заметная, её древесина была окрашена в тот же оттенок серого, что и камни вокруг. Лишь по тусклому блеску медной ручки можно было догадаться, что это вовсе не продолжение стены. Принц замер, напрягшись, как струна. — Чимин… — прошептал он, касаясь локтя спутника. — Ты видишь? Тот перевёл взгляд и слегка вскинул бровь. — Хотите проверить, что там? — его голос прозвучал спокойнее, чем ему самому казалось, но пальцы, сжимавшие фонарь, предательски побелели. — Очень не хочу. — честно признался Тэхён, и в его голосе дрогнула нервная смешинка. — Но нужно. Они двинулись медленно, как в кошмарном сне, прижимаясь друг к другу плечами. С каждым шагом тьма вокруг сгущалась, фонарь дрожал в руках Чимина, и их тени, вытянувшись, тянулись к двери, словно хотели в неё войти первыми. Дверь была приоткрыта, и из щели доносился лёгкий, но отчётливый шорох, кто-то явно двигался внутри. Тэхён, затаив дыхание, прижался к Чимину ещё ближе, а тот, не удержавшись, тоже плотнее припал к принцу. Их поза и правда могла показаться забавной со стороны — два юноши, сжавшиеся в комок, вооружённые всего лишь одним фонарём, но самим им было вовсе не до смеха. Тэхён осторожно толкнул створку шире. В глаза сразу ударил мягкий свет от маленького масляного светильника. В полумраке за ним вырисовался силуэт, фигура, склонившаяся над чем-то, занятая какой-то работой. Сердце принца гулко ударило в висках. Не рассуждая, ведомый страхом и всплеском адреналина, он рванулся вперёд, готовый схватить незнакомца голыми руками. — А-а-а-а-а! — взвился женский голос. Фигура резко выпрямилась, и в свете фонаря Тэхён увидел перепуганное лицо молодой служанки. Девушка от неожиданности вскрикнула, отшатнулась и прижала руки к груди. Принц и Чимин застыли, тяжело дыша, а затем, как по команде, одновременно отступили на шаг. — Господи… — выдохнула служанка, всё ещё бледная как полотно. — Ваше Величество! Простите… Я… Я не знала… Тэхён облизнул пересохшие губы, пытаясь справиться с собственным сердцебиением. Стыд и облегчение нахлынули разом. Чимин, хотя и старался сохранять серьёзность, с трудом удерживал лицо — вся ситуация была и нелепой, и страшной одновременно. Он склонил голову, чуть скрывая улыбку, и тихо добавил: — Ваша Светлость, вы чуть не сразили безоружного врага. Юноша бросил на него укоризненный взгляд, но уголки его губ тоже дрогнули. Ночь, казавшаяся угрожающей, вдруг отпустила их, но дрожь в пальцах и сердце, колотившееся в груди, ещё долго напоминали, что тьма дворца по-прежнему хранила в себе множество тайн. Принц, всё ещё тяжело переводя дыхание после внезапного всплеска, отступил на шаг и взглянул на служанку. Она стояла перед ними, прижимая руки к груди, сердце готово было выпрыгнуть из неё. Лицо бледное, губы дрожат, в глазах — испуг и смятение. — Что вы здесь делаете в столь поздний час? — спросил Тэхён, и голос его прозвучал строже, чем он сам рассчитывал, но в нём слышалось и искреннее удивление. Служанка вздрогнула, поклонилась, а затем едва слышно ответила: — Ваше высочество… Я… Я наводила порядок… В галерее Его Величества. — она осеклась. В глазах мелькнула паника, и, прижав ладони к губам, она тихо ахнула: — Но… О, Господи! Мне нельзя… Сюда никому нельзя входить! Даже брату его Величества! — слова её сорвались в торопливый лепет, она пыталась оправдаться перед собственной совестью. — Здесь убирается сам король… но пока он прикован к ложу, я не могла допустить, чтобы комната пребывала в таком негожем виде. Простите меня. Тэхён настороженно посмотрел на неё, не сразу найдя, что ответить. Чимин же, не произнеся ни слова, сделал несколько шагов вперёд. Фонарь в его руке дрогнул, и он, приблизившись к тяжёлому столу, что стоял у дальней стены, зажёг одну из свечей. Мгновение спустя покои озарились мягким, золотистым светом. И тогда обоим юношам открылось зрелище, от которого у них захватило дух. На стенах висели полотна — великие, монументальные, словно ожившие воспоминания самого дворца. Краски, потускневшие в полумраке, при свете свечи вспыхнули во всём своём великолепии. Глубокие сапфировые небеса, золото утренних лучей, переливы пурпурных одежд. Фигуры на картинах ожили, их взгляды встречались с пришедшими, в лицах угадывалась торжественная гордость и непоколебимая сила. В одном углу — сцена морского побоища, волны, вздымающиеся до небес, корабли, глотавшие друг друга огнём и дымом. В другом — величественный облик предков, запечатлённых в строгих позах, с глазами, полными величия. — Ваше Величество, прошу вас, король будет злиться, если узнает, что тут был кто-то помимо него. — теребя подол платья, виновато произнесла служанка. — Он бережёт это место от чужих глаз, как зеницу ока. — Я его муж. Мне дозволено всё. — хмуро отозвался принц, сложив руки на груди. — Если так боишься гнева короля, можешь покинуть это место. — Слушаюсь, Ваше Величество. — короткий поклон. — Как закончите любоваться картинами, закройте двери. Служанка еще раз поклонилась, забрала с собой ведро воды, тряпку и поспешно удалилась из покоев, оставляя принца и его слугу одних. Чимин стоял позади, взгляд его был заворожён. Он и подумать не мог, что старший Чон — личность творческая. Свет свечи мягко колыхался, тени на полотнах двигались, будто сами фигуры оживали и хотели сойти со стен. Комната дышала тайной, а вместе с тем, чем-то таким сокровенным, чего не должна была касаться рука постороннего. Тэхён медленно шагал вдоль стен, всё больше и больше вбирая в себя красоту полотен. Казалось, каждая картина вдыхала в него дух и кровь прошлого — предков, сражений, славы, несбывшихся надежд и неописуемой красоты. Его пальцы едва касались резных рам, и сердце билось так, будто он оказался в храме, где сама история шепчет свои тайны. Но вдруг взгляд его споткнулся, дыхание перехватило. Среди величественных полотен, где изображены были лошади, пейзажи, натюрморты, выделялось одно — иное, слишком живое, личное. На нём стоял светловолосый юноша. Его фигура была точёной, стройной, обличённой в лёгкие белоснежные одеяния, что ниспадали мягкими волнами. Черты лица гордые, но вместе с тем нежные, с каким-то странным сочетанием упрямства и хрупкости. Глаза на картине сияли, сами отражали свет свечей, и во всём облике таилась странная чистота, словно юноша явился не с земли, но со страниц преданий. Тэхён застыл. Его ладонь непроизвольно дрогнула, вытянулась к полотну, почти касаясь, но не решаясь дотронуться. Мысль, холодная и горячая одновременно, прошила его насквозь. Это был он. Словно художник сумел проникнуть в самую суть, в сердце, в душу, и вынес наружу его образ — точный, безошибочный. Не просто сходство — отражение. В это мгновение за спиной раздался тихий, но ясный голос Чимина: — Очень похоже на тебя. Принц, чувствуя, как по венам разливается странный жар, обернулся к нему. В глазах его стоял восторг, смешанный с непониманием и почти детским испугом. Голос сорвался едва слышным шёпотом, но каждое слово прозвучало как истина. — Это и есть я, Чимин… В ушах зазвенело. Тэхён не мог отвести взгляда от полотна. Удивлению его не было предела: мало того, что у Чонгука, этого холодного и, казалось, бездушного монарха, была собственная галерея, мало того, что сам он писал картины, и писал их с таким мастерством, что живопись дышала и жила, так ещё и изобразил… Его. Тэхёна. Мать его, Тэхёна! Король, который поначалу показался ему лишь напыщенным индюком, кичливым властителем, оказывается, наедине с самим собой брал кисть, растворялся в тишине этих покоев… И писал. Юношу, что по нелепой воле случая стал его супругом. И картина сия была не карикатурой, не злым памфлетом, а восхищением, вниманием к каждой линии, каждой тени, каждому отблеску. Так мог писать лишь тот, кто смотрел долго, пристально, с жадностью, с тайным восторгом. В груди Тэхёна всё перепуталось. Сердце колотилось, пальцы дрожали, мысли метались. Зачем? Зачем Чонгук увековечил его образ? И что значит это дерзкое, пугающее, но манящее откровение, висящее на стене чужого дворца? Чимин стоял позади, держа в руках фонарь, и пламя тихо дрожало, отбрасывая на стены зыбкие тени. Он внимательно смотрел на Тэхёна, замечая, как принца будто пронзило — плечи напряглись, пальцы дрогнули, дыхание сбилось. — Тэхён… — осторожно начал Чимин, не желая разрушить тишину. — ты словно призрака увидел. Тэхён не ответил. Он всё ещё глядел на полотно, не в силах оторваться. На сердце давила тяжесть, но в груди, в самой глубине, разливалось странное, едва уловимое тепло. Кто-то впервые за долгое время прикоснулся не к его телу, не к статусу и титулу, а к самой сущности. Чимин сделал шаг ближе. Его взгляд скользнул по лицу картины, потом по лицу принца. Похожесть была до боли явной. Он снова опустил глаза на Тэхёна и тихо, с улыбкой, добавил: — Сдаётся мне, Его Величество глядел на тебя куда дольше, чем ты мог заметить. Принц вздрогнул. В груди его столкнулись два чувства: смятение, что пугало и мешало дышать, и восторг — сладкий, головокружительный, от которого сердце колотилось сильнее. Он хотел возмутиться, отвергнуть, сказать, что это нелепица, случайность. Но глаза его снова встретились с образом на холсте и язык не повернулся к лжи. Вспомнились все чонгуковы взгляды, их прогулка на лошади, все касания и поцелуи. Яркое доказательство того, что Чонгук неравнодушен к нему. — Тэ, — тихо произнёс Пак, приподняв фонарь так, чтобы свет падал на лицо спутника. — Скажи… А чувствуешь ли ты что-либо к Его Величеству? Слова его прозвучали мягко, но ударили прямо в сердце. Чонгук… Его фигура тут же встала в памяти, такая жёсткая, величественная, но и уязвимая в болезни. Черты лица, которые так часто казались ему надменно холодными, вдруг вспомнились в минуты покоя, когда король спал, а дыхание его становилось ровным и тихим. Привлекает ли он его? Ответ был слишком очевиден, чтобы его отрицать. Да, привлекает. Физически, до дрожи. Иногда Тэхён ловил себя на том, как взгляд задерживался на венах, проступающих на сильных руках короля, и фантазия рисовала картины, от которых щеки предательски разогревались. В этих мыслях не было места скромности, лишь честное признание. Чонгук соблазнял его даже своим присутствием, даже самой своей суровостью. Принц нахмурился, хотел оттолкнуть наваждение, но оно липло к нему, как тягучий мёд. И в этот момент он почувствовал, как жар заливает его лицо. Слава небесам, полумрак коридора скрыл румянец, а Чимин не заметил перемены. — Не знаю! — резко бросил Тэхён, оборвав собственные мысли. — Может и да… Ой, отстань, Чимин, чего прицепился, как репейник! С этими словами он, пытаясь вернуть себе привычную дерзость, слегка подтолкнул спутника к выходу. Толчок вышел скорее игривым, чем грубым, и сам принц впервые за разговор позволил себе заметную улыбку. — Осторожнее, Тэхён. Фонарь-то у меня, а я могу передумать делать обход. — ухмыльнулся Чимин, не боясь общаться с принцем так, как ему хочется. — Изверг. — скуксился юноша. Чимин фыркнул, но спорить не стал, довольный уже тем, что сумел задеть принца за живое. Так и покинули они скрытую от всех глаз чонгукову галерею, и, как сказала служанка, прикрыли плотно двери.

♔

Прошло десять дней. Время, казалось, текло неспешно, но для короля оно обернулось возрождением. Его тело, измученное болью и лихорадкой, почти полностью обрело прежнюю силу. Швы, наложенные на израненную плоть, затянулись, оставив после себя лишь тонкие, едва заметные рубцы, как памятные письмена о пережитом. Слабость, которая прежде прикована была к нему, наконец рассеялась, и дыхание стало лёгким, ровным. Первым делом, едва ощутив в себе достаток сил, Чонгук пожелал очиститься и ступил в прохладную купальню, что скрывалась за резными дверями из кипариса. Вода, приняла его в свои объятия. Он медленно погружался в неё, смывая с себя не только грязь и пыль прожитых в мучениях дней, но и тягостную память о слабости, которую он ненавидел более всего. Лёгкий аромат масел и тёплый пар, поднимающийся от поверхности, окутывали его плечи, и в этот миг он вновь ощутил себя человеком, а не пленником собственной боли. Служивые, по распоряжению лекарей, не отходили далеко, и потому шаг его был осторожен, но всё же решителен. Поддерживаемый внимательными руками, он вскоре добрался до своего кабинета — места, где всегда рождались решения, вершившие судьбы королевства. Переступив порог, он замер на мгновение. Взору открылось нечто непривычное. Тяжёлый дубовый стол, некогда строгий и мрачный, ныне был прикрыт небесно-голубой скатертью. Нежный оттенок, что больше подобал светлицам юных дев, никак не сочетался с суровым величием комнаты. И не только стол. Шторы, свисающие с окон, также сменили свой цвет и теперь они были того же небесного тона. — «Дал, называется, бразды правления Тэхёну», — мелькнуло в его мыслях с тенью иронии, лишённой всякой злобы. Он невольно усмехнулся краешком губ, но приказывать вернуть прежнее убранство не стал. Пусть останется. Пусть эта несерьёзная прихоть принца напоминает ему о том, что за каменными стенами и холодными решениями есть место и для чего-то иного — лёгкого, неуловимого. Однако день не обещал быть праздным. Известий накопилось множество. Во-первых, удалось разыскать перчатку, обронённую наёмником в ту ночь побега. Пусть находка и казалась малой, но всякая малость могла обернуться ключом к большему, к разгадке того, кто осмелился ткать интриги против трона. Во-вторых, младший брат его, Минджэ, всё так же скрывался в тени. Ни слуха, ни весточки, ни малейшего намёка на присутствие. И хотя здравый смысл подсказывал Чонгуку радоваться столь долгому молчанию, в глубине души теплилась обида и злость. Ни разу брат не удостоил его посещением, ни словом, ни взглядом не проявил себя. Но король, привыкший не питать иллюзий, быстро отогнал это чувство, не позволив себе слабости предаваться братской тоске. В-третьих, в его руках оказалось письмо, доставленное из Эстеллора. Родители Тэхёна прислали его, но сам юный принц от чтения воздержался. И понятное дело почему. Для него родителей не существует более. Тяжёлые створы двери скрипнули, и в кабинет вступил Намджун. Его шаг был уверен, но не лишён почтительной осторожности. Он остановился в нескольких шагах от стола и, склонив голову, приветствовал монарха. — Ваше Величество, — произнёс он с лёгкой улыбкой. — Сердечно рад узреть Вас вновь в собственном кабинете. Надеюсь, здоровье ныне Ваше крепнет день ото дня? Чонгук медленно поднял глаза от лежащего письма. Спокойное выражение лица сменилось мягкой тенью довольства. — Благодарю, Намджун. Тело моё наконец вспомнило силу, и боль более не терзает меня. Честно сказать, рад вновь чувствовать вес своих обязанностей. — И слава небесам за то. — кивнул советник. — Хотя должен признаться, пока Вы пребывали в неге выздоровления, Его Высочество, принц Тэйвель, с должностью правителя справлялся отнюдь не худо. Король заметно приподнял бровь, то было признанием, которое он и ожидал, и в то же время не спешил комментировать. Лишь негромко отозвался: — Я знаю. Упрямство его иной раз может раздражать, но пользы в том больше, чем кажется на первый взгляд. Намджун позволил себе улыбку и, склонившись вперёд, продолжил: — Впрочем, о принце и речь. Благодаря ему нам удалось продвинуться в одном деле. Вам известно, что наёмник обронил перчатку? — Разумеется. — Чонгук откинулся в кресле, сцепив руки на груди. — Что удалось узнать? — Перчатка была изготовлена в швейной мастерской Алмарии. Она единственная в своём роде и кожаные элементы, и отделка — всё их рук дело. А на перчатке, Ваше Величество, я нашёл инициалы. Они укажут, кто был заказчиком. Но потребуется немного времени, чтобы разыскать владельца. В глазах Чонгука мелькнул холодный блеск. — Найдите. Мне надобно знать, кто осмелился вплести свои тени в мои покои. — Будет исполнено. — сдержанно поклонился Намджун. На миг помолчал, потом заговорил чуть мягче. — но позвольте обратиться к Вам и с личной просьбой. Завтра в Алмарии праздник — День летнего солнцестояния. Я обещал супруге и детям показать им красные огни. Будьте столь милостивы, дайте мне на сей день отгул. — Иди, Намджун. Отдыхай и радуй семью. Советник склонился в глубоком поклоне. — Благодарю Вас, Ваше Величество. — Заслуги твои не остаются незамеченными, — добавил Чонгук твёрдо. — А потому отдых ты заслужил. Намджун вновь поклонился, и в его глазах отразилась признательность, прежде чем он вышел, оставив короля в тишине кабинета. Король, покончив с делами в своём кабинете, решил найти супруга. Слуги, низко склонившись, почтительно сообщили, что его Величество в данный час отдыхает в оранжерее. Чонгук не замедлил отправиться туда. Ему отчего-то хотелось видеть принца именно сейчас, разделить с ним хоть миг неофициальной тишины. Тяжёлые створы оранжереи дрогнули, пропуская государя внутрь. Воздух здесь был густ ароматами зелени и сладким дыханием винограда, поспевавшего в гроздьях под стеклянным сводом. Между разросшихся растений открылся знакомый силуэт. Тэхён сидел в плетёном кресле, откинувшись с царственной небрежностью, словно в собственных покоях. На коленях у него лежала раскрытая книга, а пальцы, изящные и тонкие, тянулись к грозди винограда, которую он неторопливо обрывал, смакуя тягучую сладость ягод. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь окна, золотили его волосы, делая их ещё светлее, почти сияющими. Услышав шаги, принц поднял взгляд. Книга тут же была отложена. — Небесно-голубой? — с лёгкой усмешкой произнёс Чонгук, складывая руки за спиной. На губах Тэхёна мелькнула игривая ухмылка. Он элегантно вытянул оголённые ноги, нарочно подчёркивая свою небрежную грацию, и, лениво прищурившись, ответил: — Скажи спасибо, что не лимонный, — его голос прозвучал тягуче и лукаво. — А ведь я очень хотел. Король подошёл ближе, и солнечный свет, преломляясь в высоких окнах оранжереи, очертил его широкие плечи и строгий профиль. Он остановился перед креслом. — Тэхён, — голос его прозвучал низко и весомо, без тени улыбки, — ты рушишь мой образ сурового и жестокого правителя. Принц в ответ лишь приподнял бровь, впрямь не смутился столь серьёзной реплики, и с ленивым изяществом закинул ногу на ногу. Его глаза сверкнули где-то между игрой и вызовом. Свет пробивался сквозь широкие стеклянные купола, ложился на волосы принца золотыми бликами и мерцал на его белоснежных одеждах. Чонгук протянул руку, и Тэхён, приподняв подбородок в привычном жесте гордости, всё же вложил свою ладонь в его. Лёгкое движение и книга осталась на кресле, а сам принц, элегантно взметнув полу мантии, последовал за супругом. Он не сказал этого вслух, но каждый шаг рядом с королём отдавался странной, сладкой лёгкостью. Как же ему не хватало этих мгновений. Тэхён слишком хорошо помнил пустоту дворца, когда Чонгук, ослабленный, лежал в покоях. Как ни пытался скрыть, он скучал по голосу, по взглядам, по самому Чонгуку. — Я прекрасно знаю, — заговорил Чонгук, ведя его по аллее, где листья трепетали под лёгким сквозняком, — что ты каждый день видел меня в немощном состоянии, и для тебя суровость сохранять мне не к чему. Но ты хотя бы подумай о людях. — в его голосе скользнула серьёзность. — Я бы не хотел, чтобы кто-либо ещё видел меня в том положении, в каком видел ты. Слова эти легли на сердце Тэхёна тяжёлым грузом. Он шёл рядом, сохраняя гордое молчание, но внутренне всё время пережёвывал каждую интонацию, каждый намёк. И Чонгук продолжил, чуть сбавив шаг: — Я тосковал. Эта простая, но пронзительная фраза ударила принца так неожиданно, что дыхание сбилось, а взгляд непроизвольно метнулся в тёмные глаза супруга. Смущение захлестнуло. Как? Как он может столь открыто, столь нагло говорить о чувствах, не прячась за масками, не прикрываясь стеной гордости? В какой момент сам Тэхён, всегда дерзкий и неприступный, превратился рядом с ним в робкую птичку, не знающую, куда спрятать собственные крылья? — И я, — выдохнул он наконец, с трудом выдавливая признание. Голос его прозвучал тише, чем обычно. — Но ещё больше я зол, что ты чуть не оставил меня вдовцом. Чонгук позволил себе мягкую улыбку, лишь краешком губ, но оттого ещё более искреннюю. — Я ведь говорил, — произнёс он спокойно, — у меня большие планы на жизнь. На тебя. — И всё же, постарайся быть начеку. Терять мужа в раннем возрасте у меня желания нет, — фыркнул Тэхён. — Твоё слово — закон, золотко. — Перестань звать меня золотком. — Не нравится? — удивлённо вскинул бровь мужчина. Принц резко отвёл взгляд в сторону, и на лице его заиграли желваки. Из горла вырвалось что-то нечленораздельное, скорее глухое ворчание, чем внятный ответ. Король не сдержался и хохотнул, низко и тепло, так, что смех его отозвался в самой груди Тэхёна. — Ответ очевиден. — заключил Чонгук, и в его голосе слышалась торжествующая нежность. И он, черт возьми, был прав. Нравилось. Ещё как нравилось. Никогда прежде никто не обращался к Тэхёну с таким трепетом и бережностью, словно он не остроумный, дерзкий принц, привыкший держать мир в тонусе своей колючестью, а что-то хрупкое, достойное защиты и ласки. Мысль эта, непривычная и опасная, обожгла его, заставила сердце дрогнуть. Чонгук в какой-то момент остановился. Развернулся к спутнику и, не спеша, взял его тонкую руку в свою увесистую ладонь. Пальцы короля сомкнулись крепко, но без давления, и Тэхён, к собственному удивлению, не выдернул руку. Любопытство зашкаливало. Он смотрел, что сделает этот мужчина, что ещё осмелится предпринять. Король поднял руку принца чуть выше, поднося к лицу, и мягко коснулся губами тыльной стороны ладони. Поцелуй был столь необычайно нежным, что у Тэхёна едва не перехватило дыхание. — Благодарю. — тихо произнёс Чонгук, не спуская взгляда с лица супруга. — За то, что ты был рядом. За каждую ночь у моего ложа. За молитвы, что возносил в тишине. За то, что не оставил меня. И пусть принц старался сохранить надменный вид, глаза его предательски блеснули от восторга, от трепета, от чего-то нового и неизведанного, что поднималось из глубины души. — Если ты продолжишь так смотреть, так касаться, я подумаю, что ты мной очарован. — отозвался Тэхён, и в голосе его прозвучала насмешка, но рука так и осталась в ладони Чонгука. Король не отвёл взгляда. Его тёмные глаза удерживали чужие, словно втягивая в свою глубину. — Очарован. — произнёс он без тени сомнения. — Смысла лгать нет. Слова эти прозвучали просто, без пафоса, но с такой прямотой, что Тэхён невольно задержал дыхание. Он ожидал шутки, привычной насмешки, но наткнулся на суровую честность, способную выбить почву из-под ног. Чонгук склонился к нему ближе, не отпуская руки, и голос его стал мягче, глубже: — И в душе надеюсь, что мой напор тебя не отталкивает. В воздухе между ними повисла тишина, наполненная запахом влажной земли и пряных цветов оранжереи. Где-то вдалеке шелестела листва, словно вторила их разговору. Тэхён закусил губу, пряча дрожь в уголках рта, и стиснул пальцы в руке Чонгука крепче, проверяя самого себя. Он хотел бросить дерзкое слово, уйти, но не смог. Вместо этого в груди его разливалось тепло, а гордость бессильно отступала. Впервые он не чувствовал себя пленником рядом с этим мужчиной — наоборот, именно сейчас свобода была в том, чтобы остаться. Король ещё держал его ладонь, и в этой простой близости было нечто удивительно естественное, будто их руки с самого начала предназначались друг другу. Тэхён же, поколебавшись лишь мгновение, вдруг решился. Приподнялся на цыпочки и легко, едва заметно коснулся губ Чонгука. Поцелуй вышел таким скорым и невесомым, что напоминал робкую искру, которая всё же осмелилась вспыхнуть. Чонгук даже не успел сразу осознать, что произошло, лишь замер, поражённый нежностью этого касания. — Действия лучше всяких слов. — перефразировал чужие слова Тэхён. Уголки его губ дрогнули. Некая детская радость всё же проскользнула в лице. Он дал знак. Не обещание, не признание, но ясный намёк: я не против, если ты продолжишь… я готов впустить тебя ближе. Король смотрел на него, и глаза его, обычно холодные и непреклонные, засияли мягким теплом. Внутри него что-то разжалось. Он не проронил ни слова. Влажный воздух оранжереи, сладкий аромат виноградных лоз и мягкий свет сквозь стекло — всё слилось в этот миг, храня их тайну. Между ними действительно начинает рождаться нечто большее, чем политический союз. — Тэхён, я не могу… — голос короля был низок, он впервые позволил себе такую откровенность. — Когда ты стоишь так близко… Когда не выпускаешь свои иголки, мне хочется сгребсти тебя в объятия. И любить, любить, любить. Эти слова обрушились на принца, как удар ветра, выбив почву из-под ног. Чонгук всегда умел выбить кислород из легких своими откровениями. Его дыхание сбилось, и он поспешно отвернулся, чтобы скрыть румянец, мгновенно вспыхнувший на скулах. Никто ещё не говорил с ним столь безыскусно, столь жгуче прямо. Чонгук, заметив смятение, не стал отступать. Из складки камзола он вынул небольшой, блестящий предмет. В свете оранжереи засияла цепочка — тонкое золото, столь изящное, что казалось сотканным из солнечных нитей. На ней мерцала подвеска в виде жемчужины. Король подошёл ближе, и сердце Тэхёна отозвалось тревожным, но сладким трепетом. Чонгук перекинул цепочку через его шею, осторожно застегнул, прикасаясь к затылку столь нежно, будто боялся причинить боль. — Этот подарок я хотел вручить тебе ещё до того, как меня ранили. — произнёс он почти шёпотом, дыханием касаясь его уха. — Но всё случилось иначе. И я боялся, что уже не успею. Тэхён резко обернулся, жемчужина чуть качнулась на груди, отражая мягкий свет. — Зачем? — как защитная реакция на собственное волнение. — Не стоило, я… Договорить он не успел. Чонгук, не выдержав, одним движением притянул его ближе, и губы их встретились в поцелуе. Этот поцелуй не имел ничего общего с прежним. Он был уверенным, настойчивым, король поставил точку во всех сомнениях. Его губы жадно сминали пухлые уста принца, и в этом не было ни капли колебания. Тэхён замер, ошеломлённый, но через миг неуверенно, робко ответил. Его неопытность чувствовалась, но именно она и опьяняла Чонгука. Сильные пальцы короля сомкнулись на тонкой талии Тэхёна, мягко, но решительно прижимая к себе. Их тела соприкоснулись, и от этого прикосновения юного принца плавило изнутри. Все слова, все возражения растворились, оставив лишь тихое, пьянящее желание — остаться в этих объятиях ещё хоть немного. Поцелуй стал глубже. Губы Чонгука сомкнулись на мягких устах принца, сминая их с настойчивостью и сладострастной уверенностью. Он пил его дыхание, утолял давнюю жажду, и вкус этого поцелуя оказался терпким. Тэхён дрожал всем телом, но не отстранился. Напротив, его губы, сперва неуверенные, начали отвечать, и в их неловкости была особая прелесть. Каждое движение казалось искренним, настоящим. С каждым мигом он раскрывался всё смелее, позволяя чужому напору вести себя. Язык Чонгука мягко скользнул, коснулся, дразня, пробуя, желая запомнить вкус до последней капли. В голове Тэхёна загудело. Мир исчез, остался только этот поцелуй — горячий, влажный, такой бесстыдно откровенный и в то же время нежный, будто король боялся разрушить хрупкость момента. Пальцы сильнее сжали талию, прижимая его ближе, так что между ними не осталось и крошки пространства. Дыхание смешалось, сердце принца билось так яростно, что казалось, его услышит весь сад. И всё же он не сопротивлялся, а отвечал, отдаваясь, сам ждал этой минуты, но боялся в ней признаться. Вкус чужих губ, чуть солоноватый от волнения, пьянил сильнее вина. Когда дыхание смешалось и мир окончательно растворился в жаре их прикосновения, Чонгук, спохватившись, нехотя оторвался от губ принца. Между ними осталась тонкая нить дыхания. Король с трудом перевёл дух, взгляд его был затуманен, но в уголках губ играла улыбка, что выдаёт человека, достигшего желанного. — Кажется, я нашёл способ, как утихомиривать тебя. — пробормотал он, голос всё ещё охрипший от чувства. Тэхён, едва удерживаясь, чтобы не прижать ладонь к горящим щекам, сделал вид, что это его вовсе не смутило. Сухо фыркнув, он беззлобно ударил Чонгука кулачком в плечо, скорее для того, чтобы скрыть смущение, чем из настоящего возмущения. А в груди его тем временем колотилось сердце, и где-то в глубине сознания зарождалась мысль, что этот миг изменил всё. Что именно здесь, среди садовых аллей, под шелест листвы и далёкий шёпот воды, началась их история. История, в которой насмешки и колкости переплелись с нежностью, гордость уступала место доверию, а случайный поцелуй стал первой печатью на пути к тому, что ждало впереди. И пусть ни один из них ещё не решался вслух признать это — оба уже знали, возврата назад не будет. Сад был наполнен густыми ароматами позднего лета. Тягучий запах роз смешивался с прохладным дыханием лаванды, тонкие ветви жасмина склонялись к дорожкам, желая прикоснуться к тем, кто осмеливался пройти мимо. Чонгук шёл рядом с Тэхёном ближе, чем позволял этикет. Его ладонь иногда невзначай касалась тонких пальцев принца, и всякий раз тот не отдёргивал руки. В их шагах не было спешки, они учились заново дышать в присутствии друг друга. Король указывал на цветы, называя их редкие названия, и каждый раз, когда взгляд Тэхёна задерживался дольше обычного, Чонгук замечал это и с лёгкой, почти детской гордостью рассказывал, как именно он приказал садовникам ухаживать за тем или иным кустом. Принц же, вслушиваясь, впервые ловил себя на мысли, что за холодной, властной оболочкой короля скрывается человек, который умеет ценить красоту в мелочах и хранит её, как самое дорогое. Они углубились в сад, туда, где тень становилась плотнее, а птицы пели тише, словно боялись нарушить интимность момента. Там, среди густых зарослей и старых деревьев, Чонгук показал Тэхёну качелю — простую деревянную доску, подвешенную на прочных канатах. Она слегка покачивалась от ветра, будто звала прикоснуться к её тайне. — Здесь я бывал часто. — негромко сказал Чонгук, но продолжения не последовало. Вместо слов он осторожно подтолкнул качелю, и Тэхён, сдержанно улыбнувшись, сел на неё. Его белоснежные одежды мягко разлились по бокам, а свет волос вспыхнул на солнце. Король замер, перед картиной, которой невозможно наглядеться. Пока принц раскачивался, он рассказывал о жизни в Эстеллоре сдержанно, без лишних подробностей, но каждое слово тоскливо отзывалось в сердце Чонгука. За сухими словами о приёмах и обучении слышалось одно. В его доме не было места для тепла. Родители взрастили в нём гордость, дисциплину, умение держать спину прямо и говорить отточенными фразами, но ни разу не подарили ему — ласки, заботы, настоящей любви. Чонгук слушал и чувствовал, как что-то внутри него кошки скребут. Он смотрел на юношу, что так старательно прятал за игривыми улыбками и капризной бравадой свою боль, и в глубине души дал себе клятву. Нет, Чонгук не хотел быть родителем для принца. Он обещал самому себе, что станет для Тэхёна опорой, щитом, человеком, рядом с которым тому не придётся ни просить, ни ждать любви. Принц тем временем всё сильнее раскачивал качелю. Сад вокруг стал свидетелем этой клятвы. Солнце золотило листву, ветер мягко подталкивал качелю, а птицы в вышине замолкли, уступая место той безмолвной связи, что крепла между двумя людьми.

♔

Ночь уже дышала прохладой, и над землёй неспешно стелился туман, делая очертания конюшен мягче, зыбче. Стук копыт и мерное сопение лошадей сливались с лёгким шелестом сена — всё это создавало особую музыку, успокаивающую и тёплую. В таких местах время замедляло шаг, и каждый миг приобретал вес и значение. Чимин двигался быстро, но осторожно, не желал спугнуть эту хрупкую тишину. На сердце у него было тепло и светло. Сегодняшний вечер значил для него больше, чем он сам готов был признаться. В руках он нёс корзину с пирожками, их аромат тянулся за ним сладким шлейфом, перемешиваясь с пряным запахом скошенного сена и древесного дыма, доносящегося от костра вдали. Возле стога сена его взгляд нашёл рыжеволосого. Юнги стоял пригнувшись, держа в руках вилы, и неторопливо разбрасывал сено ровными порциями по стойлам. Его движения были уверенные, привычные, полные силы. Свет керосиновой лампы, подвешенной на деревянной балке, мягко ложился на его волосы, и те горели золотисто-медными отблесками, словно пламя в ночи. Улыбка сама скользнула на губы Чимина. Он замер на миг, просто наблюдая, как любимый работает, и в сердце его сладко кольнуло осознание. Этот мужчина теперь принадлежит ему, и он сам принадлежит ему в ответ. Слово «возлюбленный» всё чаще и чаще звучало у него в мыслях, и это грело сильнее любого костра. Собравшись с духом, он шагнул ближе. Корзина качнулась в руках, но Чимин уже не обращал на неё внимания. Его плечи расправились, а руки сами собой протянулись к мужчине. В движении его была робость, но в то же время и жажда прикосновения, острее которой он давно ничего не испытывал. — Добрый вечер. — голос его прозвучал мягко, с оттенком смущённой радости. Юнги поднял взгляд, и в глазах его промелькнула сдержанная, теплая улыбка, от которой в груди Чимина стало тесно. Рыжеволосый отложил вилы, неспешно вытер ладони о ткань камзола и шагнул навстречу. Чимин не выдержал. Он тут же заключил мужчину в объятия, прижавшись щекой к его плечу. И плевать, что Мин был потный. Чимину нравится его природный запах. Сено мягко зашуршало под ногами, лошади фыркнули в стойлах, а мир вокруг словно исчез. Остался лишь запах кожи, чуть грубый, но родной, и сердце, что стучало под пальцами, уверенно, сильно. Впервые за многие годы Чимин чувствовал себя защищённым, как дома. Всё его смущение растворилось в этом простом объятии, оставив лишь тихое счастье, которого он так долго был лишён. Юнги позволил себе смешок, ещё нечасто слышанный Чимином, но потому и особенно дорогой. Мужчина слегка отстранился, посмотрел вниз и кивнул на корзину, которую всё это время тот сжимал в руках, не желая отпускать. — С таким напором в объятиях, — хрипло проговорил рыжеволосый, — я уж было подумал, что ты пустыми руками пришёл. Но, вижу, и к вкусностям меня решил приручить. Он протянул ладонь и легко коснулся пальцев Чимина, придерживая корзину, проверял её вес. Аромат свежеиспечённых пирожков ещё явственнее заполнил воздух, смешавшись с запахом сена и ночной прохлады. — Пирожки. — чуть запинаясь, ответил Чимин, чувствуя, как щеки его предательски нагреваются. — Я… Подумал, тебе и твоим товарищам будет приятно. Юнги прищурился, всматриваясь в него. В его взгляде было что-то тёплое, сокрытое за привычной суровостью, то, что Чимин уже научился различать и хранить в сердце, словно редкую драгоценность. — Ты удивляешь меня, Пак Чимин. — сказал он негромко. — И, признаться, это приятно. У меня как раз в животе, как в пустынях Равенора — пусто и безжизненно. Он взял корзину в одну руку, а другой мягко провёл по плечу возлюбленного, словно приглашая его идти рядом. За пределами конюшен, на небольшом пустыре, уже полыхал костёр, вокруг которого слышались голоса и смех. Там сидели люди Юнги — его товарищи, с которыми он делил не только хлеб, но и верность, опасности, жизнь. Чимин вдохнул глубже, сердце его учащённо билось. Он шёл рядом с мужчиной, и с каждым шагом мысль крепла: он становится частью этого мира. Часть его — это Юнги, а часть Юнги теперь он сам. Пламя костра рвалось к небу, языки огня срывались и снова опадали, озаряя лица тех, кто собрался вокруг. В ночи стоял запах дыма, трав и чуть подгоревшего хлеба, что кто-то пёк прямо на углях. Мужчины говорили вполголоса, кто-то смеялся, кто-то делился историями прошедшего дня, и в их манере было ощущение семьи, не кровной, но скреплённой куда прочнее, чем простыми узами. Чимин, следуя за Юнги, ощущал, как взгляды обратились на них. Его сердце в груди било тревожный барабанный ритм. Он боялся показаться лишним, чужим в этом тесном кругу. Но Юнги не дал ему упасть духом. Рыжеволосый остановился на краю огненного света, крепко обнял возлюбленного за плечи и уверенно повёл вперёд, невзначай, но очень ясно показывая — этот юноша здесь с ним, а значит, он свой. — А вот и сам Юнги. — заговорил один из мужчин, ухмыляясь. — И не один, заметьте. Смех пробежал по кругу, но не злой, а скорее тёплый, добродушный. Кто-то шутливо отсалютовал куском хлеба. Среди них выделялся высокий мужчина с благородным лицом и мягкой, но уверенной осанкой. Его глаза отражали отблески костра. Это был Джин. Он сидел поодаль, но всё же в круге, и именно его взгляд Чимин поймал первым. Не насмешливый, не испытующий, а внимательный и странно тёплый. Он сразу понял, кто такой Чимин и почему стоит рядом с Юнги. — Присаживайся. — негромко сказал Джин, слегка кивнув на свободное место рядом с собой. — Здесь теплее. Чимин смутился, но шагнул вперёд, опустился на землю, чувствуя шероховатость сухой травы под ладонями. Юнги устроился рядом, и это успокаивало. Рядом с ним всегда было проще дышать. — Значит, ты и есть тот самый мальчишка, — продолжил Джин, но не вопросом, а утверждением. — Про тебя мы уже слышали. Чимин удивлённо вскинул брови. — Слышали? — Конечно. — вмешался один из товарищей, с хитроватой усмешкой. — Наш рыжий молчун впервые за долгие годы не только улыбался сам по себе, но ещё и перестал ворчать на всех подряд. Тут любой догадается — случилось что-то важное. Громкий смех пронёсся по кругу. Юнги тихо чертыхнулся, но уголки его губ выдавали довольство. Он не стал опровергать. — Ты не стесняйся. — снова сказал Джин, чуть подавшись к Чимину. — Здесь нет тех, кто осудит. Мы рады тебе. Если ты рядом с ним, значит, ты уже часть нас. Эти слова согрели Чимина сильнее костра. Он отвёл взгляд, пряча улыбку, и протянул корзину. — Я… Принес пирожки. С кухни. — Голос дрогнул, но в нем звучала искренняя забота. Кто-то радостно воскликнул, и корзина быстро пошла по кругу. Мужчины благодарили, одобрительно переговаривались, и тёплый хруст теста в руках этих суровых людей стал для Чимина неожиданным символом принятия. Юнги, сидевший рядом, молчал, его ладонь не спешила отрываться от бедра возлюбленного. Как невидимый знак поддержки и гордости. Чимин чувствовал, он впервые за многие годы не просто был рядом с кем-то, но и обрел круг, где его почти приняли. И пусть ещё многое впереди, но именно в этот миг, среди запаха дыма и смеха товарищей Юнги, он понял — его жизнь изменилась окончательно. Костёр трещал, то и дело посылая в небо искры. Мужчины, сидевшие вокруг, постепенно разошлись в разговоре, смех звучал всё громче, и вино, передаваемое из рук в руки, только раззадоривало их. Чимин, сидящий рядом с Юнги, чувствовал себя как на иголках. Он ещё не привык к такому обществу: шумному, вольному, слегка грубоватому, но при этом искренне дружескому. — Ну что, Юнги, — протянул один из широкоплечих товарищей, щурясь от огня, — а расскажи-ка нам… Как оно — снова не одному в постели ночевать? В круге поднялся дружный хохот. Чимина тут же бросило в жар, уши заалели, а пальцы судорожно сжали ткань на коленях. Он покосился на Юнги, моля, чтобы тот хоть раз проявил сдержанность. Но рыжеволосый только ухмыльнулся, облокотился о колено и с самым спокойным видом ответил: — Жарче стало. И интереснее. — Интереснее? — переспросил другой, с прищуром. — А ну, признавайся, кто у вас главный ночами. Чимин чуть не поперхнулся воздухом, кашлянул, прикрывая рот рукой. Но Юнги, не замечая его смущения, спокойно добавил: — Кто? Конечно, он. — Кивнул на Чимина, и тот чуть не провалился сквозь землю. — Видите этого ангела? Так вот, ангелы бывают чертовски своенравны. Хохот взорвал круг. Кто-то даже хлопнул себя по колену. — Да ладно! — протянул третий, — этот малыш? — Не называйте меня малышом! — возмутился Чимин, забыв на миг о смущении. — Ох, заговорил! — подхватили в круге. — Гляди-ка, он и вправду с характером. Юнги чуть подался вперёд, голос его звучал лениво, но в словах чувствовалось довольство: — А я ведь говорил вам, не стоит судить по внешности. Он маленький только на вид. На деле — попробуй-ка вылезти из-под него. Как оседлает. Смех и подначки снова закружили костёр. Чимин чувствовал, как всё его тело горит от смущения, но в глубине души теплилась искра гордости. Да, Юнги подтрунивал над ним, раскрывал подробности, которых сам Чимин предпочёл бы не касаться. Но в этих словах звучала и другая нота, уважение, восхищение, да и просто любовь, которую рыжеволосый, прятал под шуткой. И всё же Чимин, покраснев до корней волос, едва не уткнулся лицом в колено, бормоча. — Рот зашью, если не заткнёшься… Юнги, в ответ, только тихо усмехнулся, придвинулся ближе и так, чтобы остальные не видели, легко коснулся губами его щеки. — Пусть знают, — прошептал он. — что я счастлив. А костёр продолжал пылать, и товарищи ещё долго не унимались, расспрашивая и подтрунивая, проверяя Чимина на прочность и каждый раз Юнги находил новый способ выставить его не посмешищем, а настоящим сокровищем, что принадлежит только ему. Огонь в костре догорал ровно и спокойно, языки пламени то и дело облизывали поленья, а вокруг царила мужская вольность. После шуток и подначек разговор постепенно перетёк в привычное русло. — Завтра-то праздник. — заметил один из товарищей, поправляя сапог. — Уж весь город наряжают, будто не к торжеству, а к свадьбе. Куда ни глянь — красные ленты, гирлянды, фонари… — Верно. — подхватил другой, покачав кружку с вином. — Даже на окнах трактиров — ленты, а уж площадь вся в алом. Красное море какое-то. Чимин прислушивался с искренним интересом. Ему нравилось ловить такие разговоры. Живые, простые, полные бытового очарования. И тут заговорил Джин. Сидевший чуть поодаль, он до этого только слушал, улыбаясь, и редко вставлял слово. Но теперь, опершись локтем о колено, он с видом знатока произнёс. — А знаете ли вы, откуда пошла эта традиция с лентами? Все головы повернулись к нему. Даже Юнги вскинул бровь, ухмыляясь: — Ну, просвети, раз уж взялся. Джин, только и ждал этого, заговорил неторопливо, с лёгкой торжественностью в голосе, как умел только он. — Давным-давно, когда Алмария ещё была лишь молодой землёй, в центре её рос саксаул. Могучее дерево, чьи корни уходили так глубоко, что, говорили, оно соединяет землю с небом. И случилось, что юноша и дева, любившие друг друга, не могли быть вместе — семьи разделили их. Тогда они встретились у того дерева и, не имея иных обетов, повязали на его ветви красные ленты. И что же? В тот же день семьи помирились, и двое поженились. Ходили слухи, что это были прародители рода Чон. — он сделал паузу, чтобы отпить глоток, и уже тише, почти заговорщицки добавил. — С тех пор люди верят: если прийти к саксаулу с возлюбленным и повязать ленту, души их будут скреплены навеки и ничто не разлучит их. — Ну и сказочник ты. — усмехнулся один из мужчин, хотя в глазах его мелькнуло уважение. — А ведь звучит красиво. — Сказка для влюблённых. — пожал плечами Джин. — Дерево и впрямь стоит, и уж будьте уверены — вся его крона в красных лентах. Люди из года в год верят, и, признаться, зрелище впечатляющее. Разговоры снова оживились. Одни шутили о том, сколько лент повяжут трактирные девицы, другие обсуждали ярмарку и музыку, которая завтра будет звучать на площади. А Чимин, сидящий рядом с Юнги, поймал себя на том, что сердце его гулко откликнулось на услышанное. Легенда, конечно, была всего лишь байкой, но в ней чувствовался какой-то особый шарм. И мысль о том, что он мог бы вместе с Юнги в этот день пойти к саксаулу и оставить там свою ленту… заставила его щеки снова вспыхнуть, а взгляд упрямо опуститься к своим коленям. — Да уж, — хмыкнул один из мужчин, отпивая из кружки, — десподы совсем страх потеряли. На короля и клинок наставили. Где это видано, чтоб прямо во дворце остричься до того? Если б Чонгук сгинул, кто же держал бы королевство? Юнги, вздохнув, как бы между делом, бросил. — Наверно, его супруг — Тэйвель Ким, — и в его тоне не было ни смеха, ни издёвки, а лишь простая констатация. Он потянулся к пирожку и откусил кусок. По кругу прошёл тихий шорох. Кого-то смутила и удивила сама мысль, кого-то — насмешила. Джин, разминая руку о руку, посмотрел из-под тёмных ресниц и сказал спокойно: — Ким ещё юн, не держал в руках державы. А то, кто бы на деле взял яремо, так, скорее, младший Чон. — Минджэ? — пробурчал кто-то, и в голосе слышалась смесь изумления и ехидства. — Да я лучше в реку утоплюсь, чем буду жить под гнетом младшего Чона.— небрежно бросил другой, и вокруг взорвалась грубая, но искренняя мужская усмешка. Юнги совершенно серьёзно ответил. — И мне не по нраву младший Чон. Они с Чонгуком как небо и земля. Я не удивлюсь, если это он организовал нападение на брата. — А если это крысы Равенорские? — Сокджин закинул ногу на ногу, протирая край сапога. — Без понятия, — пожал плечами рыжий. — Но я уверен, что что-то с этим Минджэ не так. Чимин слушал и чувствовал, как странная тяжесть опустилась на грудь, когда произносилось имя Минджэ. Состояла она из тонкого предчувствия, что между шатанием политических тентов и тем, что происходит в личных кругах, всегда пролегает зыбкая, опасная нить. Он невольно прижался к Юнги ближе. Рука рыжего мягко, но твёрдо сжала его бедро. Джин, заметив это, чуть улыбнулся, и в его тоне скользнула некая простая, мужская мудрость. — Политика — это игра кошек, друзья. Много слов и мало дел. Но народ любит порядок. Пусть цепочка власти будет крепка, а не хлипка, — сделал он паузу и добавил уже мягче: — А мы пойдём завтра на площадь, посмотрим на весёлые лица. Разговор как бы разом потёк в новое русло: снова о празднике, о том, кто из местных музыкантов приедет, какие фрукты привезут с рынка, и кто из трактирщиков испечёт самый сладкий пирог. Мужики обсуждали и смеялись, возвращаясь к проверенным темам, которые греют лучше любых рассуждений о тронах и предательстве. А в сердце Пака закрались сомнения. Что если правда, всему виновник именно младший брат Чонгука? Обвинять и тыкать пальцам в кого-то сейчас — бессмысленно. Но он обязательно поделится своими мыслями с принцем.