Golden blood

Новые покои оказались иными по духу, чем прежние. Просторные, с высокими сводами, отливавшими золотом в лучах заката, они были словно сотканы из воздуха и света. На стенах висели тяжёлые ковры, не мрачные, а украшенные затейливым узором морских растений и птиц. Пол был устлан мягким белоснежным ковром с тонкой вязью золотистых узоров, и шаги по нему звучали приглушённо. Кровать та самая, что некогда стояла в прежних покоях, теперь занимала почётное место у стены. На неё легли свежие покрывала в благородных тонах слоновой кости и бледного золота. Весь интерьер был решён мягко, изысканно, без излишней тяжести, и в воздухе витала лёгкость, а стены сами дышали свежестью. Главным же украшением покоев были окна: высокие, распахнутые в сторону моря. Но с этого крыла дворца открывалась особая картина — бухта. Вечерами там собирались чайки, и вода ложилась в ложбину между скалами глубоким, густым синим цветом. В ясные дни бухта отливала изумрудом, а при луне серебрилась так, что казалась зачарованной. Тэхён, затейник этого переезда, стоял на новом балконе, опершись на холодные каменные перила. Его тонкие пальцы медленно скользили по резным завиткам, а взгляд устремлялся в даль, к бухте, к морскому простору, который бесконечно отзывался эхом в его груди. Ветер трепал лёгкие пряди его волос, играл с тканью просторного халата, и всё в нём сейчас выглядело так, словно он стал частью этого вида. Мысли же его были куда менее спокойны. Он размышлял о том, как стремительно и бесповоротно изменилась его жизнь. Совсем недавно он был сыном эстеллорских правителей, к которому относились скорее как к разменной монете, нежели как к живому человеку. А теперь супруг короля, властителя Виллариса, и в сердце его поселилось чувство, которое он ещё сам боялся назвать. Он вспоминал письмо родителей, всё ещё не решаясь перечесть его вновь. Слова, написанные издалека, теперь казались чуждыми, принадлежали иной реальности, в которой он больше не жил. И всё чаще он ловил себя на мысли, что его настоящая жизнь началась именно здесь, рядом с Чонгуком. И вот о нём-то он думал больше всего. Что за чувства в последнее время стали так властно подниматься в нём при виде тёмных глаз короля, при случайном касании его руки, при тёплом слове, сказанном в тишине? То было нечто иное, чем привычное уважение или долг, нечто, что пугало его, и вместе с тем наполняло таким теплом, что невозможно было спрятаться даже за своими острыми словами и колкостями. Тэхён продолжал всматриваться в бухту, ища в её глубинах ответ на вопрос, который его мучил: что именно он испытывает к Чонгуку? И почему от одной мысли о нём сердце билось так неистово? Тэхён смотрел вдаль, скользя пальцами по тонкой цепочке, на которой покоилась подвеска. Жемчуг мягко переливался в отблесках свечей, и юный принц не мог не признать сам себе. Он любил подобные безделушки, блестящие, изящные, в них была лёгкость и чарующая красота. На краю перил стояла серебряная тарель с гроздьями винограда. Тэхён, не раздумывая, потянулся к ягоде и, откусив половину, вместе с мелкими косточками проглотил её. Горчинка слегка свела рот, но он даже не заметил. Его взгляд был устремлён вдаль. Лёгкий ветер с моря приносил запах соли, и вся комната дышала свежестью и свободой, которой так не хватало в прежних покоях. Шаги в тишине прозвучали особенно ясно. Скрипнули створки двери, и в комнату вошёл Чонгук. На нём был длинный, до щиколоток, халат глубокого бордового цвета. Чёрный пояс не туго перетягивал крепкий стан, и тёмные волосы мягко падали на плечи. Король молчаливо приблизился и, не говоря ни слова, встал рядом, опершись локтями о каменные перила балкона. Их плечи почти соприкасались. — Почему ты ещё не спишь, золотко? — тихо спросил он, словно боялся спугнуть чужие мысли. Тэхён чуть повёл плечом, не оборачиваясь. — Не спится. — коротко ответил он. — Мысли терзают? — Чонгук скосил на него взгляд, в котором теплилось любопытство, но и некая скрытая мягкость. — А разве может быть иначе? — Тэхён усмехнулся уголком губ, но в его тоне не прозвучало веселья. — Всё изменилось слишком быстро. Словно вчера я ещё был лишь сыном в доме родителей, а ныне… — он замялся и, не договорив, крепче сжал в пальцах подвеску. — А ныне ты — моя половина. — спокойно закончил за него Чонгук, поставив печать на несказанном. Принц резко перевёл взгляд на мужа. Его сердце вздрогнуло от этих слов, от неожиданной теплоты, что прозвучала в голосе короля. — Ты так легко говоришь, — тихо заметил он. — А мне… Мне всё ещё трудно привыкнуть. — Я не требую поспешности. — Чонгук позволил себе заметную улыбку. — Пусть время само рассудит, что между нами прорастёт. Море шумело внизу, а в покоях стояла тишина, наполненная лишь дыханием двух людей. Тэхён вновь взглянул в бухту, но уже не чувствовал той тяжести, что давила на сердце минуту назад. — Прорастает, но я не понимаю, что именно. — ответил Тэхён, наконец повернув голову к королю. Его взгляд задержался на чертах лица мужа, в которых отражался свет от факелов, и в ту же секунду принц откусил ягоду, медленно пережёвывая её. — Но посеял это ты. Он помолчал, а затем, невзначай, взял с тарелки ещё одну виноградину и протянул её к губам Чонгука. В его жесте было что-то ироничное, почти вызов, но в то же время неуловимая мягкость, от которой самому Тэхёну стало немного неловко. Король тихо хмыкнул, взгляд его скользнул вниз на изящные пальцы, предлагающие ягоду. И, не раздумывая, он наклонился и взял её с чужих рук, будто так и должно быть. — Кормишь меня… Значит, сердцу твоему мил стал? — голос его был негромким, но в нём просквозила хитрая насмешка. Тэхён фыркнул, не давая королю повода для торжества: — Нет. Тебе нужны витамины, вот и кормлю. На губах Чонгука появилась ухмылка, и он, прищурив глаза, наклонился ближе, проверяя, не дрогнет ли лицо юного супруга. — Сделаю вид, что я поверил. В ответ прозвучало короткое, пренебрежительное «пф», а медовые глаза закатились так демонстративно, что король не удержался от тихого смеха. — Ты сам себя выдаёшь, золотко. Принц скрестил руки на груди и, сделав вид, что его слова вовсе не задели, отвернулся к морю. — Выдаю? Да ты, Чонгук-и, совсем ум за разум принял. — протянул он насмешливо. — Увидел пару виноградин и возомнил, что я к тебе питаю слабость. — Питаешь, — без колебаний отозвался Чонгук. Его голос стал мягче, но твёрд. — Хоть и гонишь меня, хоть и закатываешь глаза, но в каждом твоём жесте живёт то, что ты сам боишься назвать. Тэхён резко повернулся к нему, в глазах сверкнула смесь упрямства и смущения. — А если и живёт, что тогда? — вырвалось у него слишком поспешно, и он тут же прикусил язык. Король улыбнулся краешком губ, ждал именно этого. Он медленно подался ближе, так что расстояние между ними сократилось до опасной черты. — Тогда это значит, что семя проросло, — прошептал он. — И скоро даст всходы, как бы ты ни сопротивлялся. Принц вскинул подбородок, стараясь скрыть дрожь в сердце, и тихо процедил: — Не надейся. Тэхён быстрым, почти шутливым движением коснулся кончиком языка носа короля. Лёгкий, дерзкий мазок, словно ребёнок позволил себе шалость. Чонгук на миг остолбенел, недоуменно поглядывая на супруга. Воздух застрял в горле, и он едва не подавился собственной попыткой вдохнуть. Глаза расширились, брови поползли вверх, а затем он резко отшатнулся, будто его только что окатили холодной водой. — Ты что творишь? — выдохнул он, не зная, то ли возмутиться, то ли рассмеяться. А Тэхён уже звонко и заразительно смеялся. Смех его был чист, как хрустальный колокольчик разлился по тишине ночи, заполнив новые покои, балкон и даже дальний сад. Он слегка согнулся, прижимая руку к животу, и едва ли мог остановиться. — О, Чонгук, — выговорил он сквозь смех, — да ты бледнее луны сделался! Чонгук провёл ладонью по лицу, проверяя, не сон ли это, и покачал головой. Его губы изогнулись в полуулыбке, но глаза опасно блеснули. — Ты решил издеваться над своим мужем? — произнёс он низко и хрипло, делая шаг вперёд. Тэхён, всё ещё смеясь, отступил, но в глазах его мелькнула та самая искра — вызов, игра. — Я лишь хотел развеселить тебя. Разве не получилось? — Получилось, — признал король, сузив глаза. — Но знай, золотко, — он шагнул ближе, пока их разделяло лишь дыхание, — такие шалости не проходят безнаказанно. Тэхён всё ещё хохотал, хотя уже пытался взять себя в руки. Он облизнул пересохшие от смеха губы и дерзко бросил: — Тогда накажи меня, коли осмелишься. — Накажу, — пауза. — Но позже, когда наша с тобой любовь дойдёт до её пика. Когда позволишь мне любить тебя в постели. Принц, до этого смеющийся и лёгкий, вдруг застыл, словно наткнулся на камень посреди дороги. Взгляд его мигом потемнел, губы прижались друг к другу, и он, не сказав ни слова, взял виноградину и решительно затолкал её прямо в рот короля, пресекая поток пошлословий. Чонгук, закашлявшись от неожиданности, даже не успел возразить, а Тэхён уже отвернулся, нахмурившись, и направился к постели. Он откинул тяжёлое покрывало и лёг, подтянув колени к животу, отвернувшись к стене. Всё его тело кричало о том, что он не желает продолжать разговор. Король некоторое время молчал, а потом медленно опустился на свою половину ложа. Тишина накрыла покои, и только шелест волн за окном доносился в ночной тьме. Чонгук вскоре погрузился в сон, дыхание его стало ровным, глубоким. А Тэхён всё ещё ворочался, меняя позу за позой, никак не находя себе места. Мысли роились, как назойливые пчёлы: о родителях, об их холодности, о новой жизни, о странных чувствах, что всё сильнее прорастали в сердце. И, разумеется, о Чонгуке, чьё присутствие тяготило и в то же время странно успокаивало. Вдруг тяжёлая рука легла ему на талию. Горячая ладонь прильнула к тонкому силуэту, хотела защитить и удержать от ночных терзаний. За ней последовало движение — торс короля скользнул ближе, уткнувшись в спину принца. Его дыхание, спокойное и тёплое, коснулось затылка Тэхёна. Принц сперва замер, напряжённый, как зверёк, попавший в чужие руки. Его сердце забилось быстрее, и на миг он даже не знал, оттолкнуть ли его или же поддаться этому чужому теплу. Но минута прошла, затем другая, и в неловкости постепенно проступило нечто иное. Волнение уступало место странному умиротворению. Он осторожно накрыл руку короля своей ладонью, пальцы его скользнули поверх чужих и замерли там, словно печать согласия. Веки сами собой начали тяжелеть, мысли растаяли. И, пригревшись в объятии, точно котёнок, Тэхён закрыл глаза. Впервые за долгое время он заснул легко, без борьбы и сопротивления, позволяя чужой близости стать ему тихим приютом.

♔

Утро разливалось над Вилларисом мягким светом, само солнце медлило, желая ласково коснуться каждого камня, каждой травинки, не спеша пробуждать мир. Ветер доносил с моря солёную прохладу, смешанную с ароматом влажной земли и цветов, что росли в королевских садах. В этот час в конюшенном дворе царило спокойствие, нарушаемое лишь мерным перестуком копыт. Тэхён шагал рядом со своей кобылой, белоснежной, словно облако, что отразилось в зеркале реки. Грива её струилась серебром, а глаза сверкали умом и кротостью. Он назвал её Нивис — так звучит «снежинка» на латинском. Это имя пришло к нему в первый же миг, когда он коснулся гладкой шеи животного. Столь чистое, нежное, как первый снег, что ложится на землю без следа. Для Тэхёна оно имело особую символику. Он сам ощущал себя порой снежинкой. Холодной снаружи, но готовый растаять от одного прикосновения тепла. Кобыла уже привыкала к новому хозяину. Тэхён гладил её по шее, шептал тихие слова, подкармливал сочными яблоками и сладкими морковками. Зверь доверчиво тянулся к ладони, и принц с редкой для себя мягкостью улыбался, видя, как крупные губы осторожно захватывают угощение. Неподалёку стоял Чимин. Он не находил себе места: то переминался с ноги на ногу, то теребил край своей камзольной ткани, то беспокойно осматривался по сторонам. Обычно сдержанный и исполненный достоинства в своей роли, нынче он казался мальчишкой, которого уличили в шалости. Тэхён, заметив это, приподнял бровь. Его тонкие пальцы в это время ещё держали остатки морковки, но внимание уже было обращено не на кобылу. Принц замедлил шаг, опёрся ладонью о шею Нивис и всмотрелась в Чимина внимательнее. Что-то в его поведении явно выбивалось из привычного порядка. И в тот миг, когда Пак вновь судорожно потянул ткань на груди, Тэхён тихо произнёс, с лёгкой насмешкой в голосе: — Чими, ты чего как на иглах? Колись, что случилось? Юноша, пойманный на горячем и вправду застигнутым врасплох, смутился, его щёки зарумянились, а взгляд на миг скользнул к земле. Он кашлянул в кулак, собираясь с силами, и только потом осмелился поднять глаза на Тэхёна. — Прошу прощения, Тэ… — начал он осторожно, — я не хотел тревожить тебя своими мыслями. Но молчать тоже грех. Тэхён отломил ещё кусочек моркови и протянул его Нивис, не отводя глаз от Чимина. — Если уж начал, продолжай. — коротко бросил он. Чимин неловко переместился ближе, всё ещё мнёт ткань рукава между пальцами, будто от этого зависела смелость его слов. — Это касается младшего брата короля… Минджэ. Принц слегка прищурился. Имя было произнесено с таким оттенком, что насторожить оно могло кого угодно. — И что же с ним? — голос его прозвучал ровно, но в глубине всё же дрогнула искра любопытства. Чимин сглотнул, пересиливая в себе страх, и продолжил: — Он человек… Неоднозначный. Не стоит видеть в нём только брата вашего супруга и наследника рода. За его улыбками и обходительностью скрывается нечто иное. Взгляд у него иной раз… Будто у зверя, высматривающего добычу. — он сделал паузу, обдумывая, не слишком ли много позволил себе. — Я лишь хотел, чтобы ты был осторожен. И не принимал его благосклонность за искренность. Тэхён молча посмотрел на Нивис, проводя ладонью по её белоснежной гриве. В голове его вертелись слова Чимина, и от этого сердце то сжималось, то гулко билось, как колокол. И с чего вообще его дворецкий решил, что с братом Чонгука что-то не так? — С чего такие доводы? — Тэхён… — начал он тихо, срывающимся тоном. — Я, может, и дерзаю говорить лишнее, но клянусь честью, это не пустые домыслы. Я видел, как его милость принц Минджэ избегает глаз вашего супруга. Слишком уж искусно. Словно он боится, что в его взгляде прочтут то, что должно быть сокрыто. Ко всему прочему, люди, живущие тут, тоже не обманут. — вспоминая вчерашние разговоры у костра, Чимин прикусил губу. Тэхён нахмурился. Рука его всё ещё скользила по гриве кобылы, успокаивая скорее его самого, нежели животное. — Боится? — переспросил он, смакуя слово. — Боязнь — удел слабых. Сомневаюсь, что брат короля, воспитанный во дворце, обладает столь трусливой натурой. — Не труслив он. — торопливо возразил Чимин. — Но в его поступках есть странность, несвойственная человеку, лишённому тайн. Я, конечно, всего лишь твой слуга и не вправе судить высокородных, но… — он осёкся, глубоко вдохнул и вымолвил: — Но нутро моё шепчет, что ему нельзя доверять. У них непростые отношения с Чонгуком. Да, принц и сам помнил, что его супруг говорил насчет брата. Он и сам ему не доверял по всей видимости. Но разве это был повод задуматься, что нож может прилететь в спину от члена своей же семьи? Мог, и уже прилетел дважды. Только никто пока не знал об этом. — Нутро… — протянул он тихо, с усмешкой, едва ли не презрительной. — Ты доверяешь больше своим предчувствиям, нежели рассудку? Чимин опустил голову, но не отступил. — Иногда именно нутро спасает, когда рассудок ослеплён. Тэхён не ответил сразу. Словно желая уйти от тяжёлых мыслей, он вновь занялся кобылой. Белоснежная Нивис стояла смирно, чуть перебирая копытами в утренней росе, и терпеливо ожидала его действий. Принц неторопливо взял седло, поправил подпругу, дабы не давила, и, пригладив шелковистую гриву, вполголоса прошептал: — Ну что, Нивис, покажешь сегодня покорность? Кобыла, казалось, понимала его. Но всё же, когда он положил руку на седло, она слегка мотнула головой, возражая. Чимин тут же шагнул вперёд, мягким движением взял животное под уздцы и тихо, сдержанно заговорил, успокаивая. Его присутствие сыграло решающую роль: Нивис позволила принцу, хоть и с некоторой осторожностью, взобраться на себя. Тэхён сел в седло, и, к собственному удивлению, не ощутил сопротивления. Кобыла пошла лёгкой поступью по загону, будто давно ждала этого момента, чтобы показать свою грацию. — Смотри-ка, Чимин, — обронил он, обернувшись через плечо, — она признала меня. Дворецкий едва заметно улыбнулся, но остался у ограды, руки его всё ещё нервно теребили край камзола. И именно тогда к нему тихо подошёл Юнги. Шаг его был лёгок, незаметен, никто, кроме Чимина, не уловил его присутствия. Мгновение и Юнги склонился ближе, так быстро и дерзко, что дворецкий не успел даже отпрянуть. Его губы коснулись щеки Чимина лёгким, но недвусмысленным поцелуем. Пак вспыхнул, точно зарево над горизонтом. Он отшатнулся, схватившись за ограду, будто та могла удержать его на ногах. — Юнги!... — зашипел он, поражённый и возмущённый, глаза метались в тревоге. Не увидел ли принц? А Тэхён в это время вёл Нивис по кругу, сосредоточенный на каждом её движении, и ни малейшей тени подозрения не упало на его лицо. Юнги же, довольный своей шалостью, одарил Чимина насмешливой улыбкой и едва слышно пробормотал: — Уж больно велик соблазн удержаться, когда ты рядом. Чимин, пылая щеками, не нашёлся, что ответить. Лишь сжал пальцы так крепко, что костяшки побелели. В груди его всё ещё билась тревога, не только из-за дерзости Юнги, но и потому, что где-то рядом ехал его господин, и тайна этого дерзкого мгновения могла в одночасье всплыть наружу. Рыжий, самозабвенный озорник, склонился к Чимину, его дыхание скользнуло по коже уха. Губы едва шевельнулись, шёпот, несомненно, был дерзок, судя по тому, как глаза слуги расширились, а на губах, против его воли, проступила смущённая улыбка. Но в тот же миг раздалось мягкое, но отчётливое ржание Нивис. Принц, державший поводья, заметил эту странную близость. Брови его удивлённо взметнулись, и он повёл кобылу кругом, разворачивая её в сторону двух фигур у ограды. — Господин, — голос его прозвучал с оттенком ленивой повелительности, — загоните Нивис в конюшню. Считаю, прогулка окончена. Юнги, не теряя нахальства, поклонился. Его рыжая голова мелькнула в лучах солнца, и, тронув кобылу под уздцы, он увёл её прочь, будто и не было ничего подозрительного. Тэхён спешился и повернулся к Чимину. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, и казался растерянным до крайности пуще прежнего. — Чим, — твёрдо сказал принц, скрестив руки на груди, — что происходит? Дворецкий заморгал, озираясь, надеялся, что стены подскажут ему ответ. — Н-ничего! — поспешно заговорил он, отводя взгляд. — Мы… Мы с конюхом обсуждали ваши дальнейшие выгулы. — Потому он шептал тебе на ушко? А ты, значит, улыбался тому, что лошади мои требуют столь интимных обсуждений? Чимин вздрогнул. Сопротивляться было бессмысленно, слишком явной оказалась улика. Губы его дрогнули, а щеки заалели так, что пламя костра показалось бы бледным рядом с тем румянцем. — Тэхён… — выдохнул он, почти шёпотом. — Это… Он. У нас… Завязались чувства. Он не умеет держать себя в узде, особенно когда рядом кто-то ещё. Прости, что видел… Тэхён на миг остолбенел. Слова эти прозвучали неожиданно. Принц и не воображал, что его степенный, рассудительный Чимин способен пасть жертвой столь скорого увлечения. Но вскоре губы его тронула улыбка, теплая, ироничная. — Вот уж лис. — сказал он, качнув головой. — Всё-то сердце своё в узде удержать не можешь, Чим. Не успеешь оглянуться — оно уже в чужих руках. Чимин, окончательно смутившись, потупился и сжал пальцы так крепко, что костяшки побелели. А принц, продолжая улыбаться, испытал неожиданное тепло. Быть может, именно эта способность влюбляться, жить сердцем, не боясь ранить себя и делала Чимина поистине бесценным в его глазах. Не успел принц моргнуть, как тут же услышал от дворецкого то, что заставило его самого вмиг стать серьёзным. — Пф, у вас с королём тоже, как я понял, все хорошо. Слуги без умолку шепчутся о том, что вы вместе спите в одном ложе, а кто-то даже лицезрел, как вы целовались. — теперь уже ухмылялся Чимин. Один один. — Вырывать бы этим балаболкам языки. — нахмурился Тэхён. — А если честно... Ты все же впустил Чонгука в свое сердце? — Думаю, да. — принц сделался мрачнее тучи. Все разговоры о супруге ему давались непросто. Он словно каждый раз пересиливал, ломал себя. — Попомни мои слова! Я когда-то говорил, что от брака может быть отрада. — улыбнулся ярко Чимин, да так, что глаза его сузились в тонкую полоску. — Так и быть. — поднял руки, обрамленные белыми, кружевными перчатками принц. — Ты был прав, сдаюсь. Они вышли из загона вместе, оставив за спиной запах сена и конюшню. Солнечный свет ярко освещал все королевство, ложась длинными тенями на мощёную дорожку, ведущую к дворцу. Тэхён шёл размеренным шагом, задумчивый, заложив руки за спину. Чимин, по обыкновению, держался полушагом позади, но ныне в его голосе звучала робкая попытка нарушить тишину. — Тэхён… — негромко начал он, словно выбирая слова. — Скажи, вы с королём… Пойдёте сегодня на праздник? Тэхён обернулся, приподняв бровь. — На праздник? — Да. — Чимин робко улыбнулся и приблизился, осмелившись идти рядом. — Ты ведь сам говорил. Хотел взглянуть на огни, помнишь? Весь город будет освещён факелами, в гавани зажгут десятки фонарей, а на площади обещали музыку и фейерверки. Принц замедлил шаг. Воспоминание и впрямь всплыло, как однажды он, почти насмешливо, обмолвился при Чимине, что хотел бы увидеть, как простолюдины веселятся при огнях. Тогда это прозвучало как праздная прихоть, но теперь… — Ну и память у тебя, Чим. — с лёгкой улыбкой сказал он. — Стоило лишь раз упомянуть, и ты уже сделал это делом чести. Дворецкий опустил глаза, но не удержался от тихого возражения: — Просто подумал… Тебе это пошло бы на пользу. После всего… что ты пережил. Свежий воздух, музыка, огни. Тэхён задержал на нём взгляд. В глазах его мелькнуло что-то мягкое, почти благодарное. — Быть может. — проговорил он задумчиво. — С Чонгуком нужно обсудить.

♔

Столица в эти дни пребывала на грани. Будто натянутая струна, готовая сорваться от одного неверного прикосновения. Город жил своей привычной жизнью, но под этим видимым спокойствием таилось напряжение, которое чувствовалось в каждом взгляде, в каждом шаге по булыжной мостовой. Люди Чонгука, верные и безжалостные в своём рвении, заполнили улицы. Стража прочёсывала дома и лавки, останавливалась в трактирах, проверяла тёмные подворотни, заглядывала в подземные склады и конюшни. Они искали того, чьё имя назвал согбенный временем перчаточник. Старый мастер, седой, с руками, давно утратившими былую крепость, признался в изготовлении необычных перчаток. Особый заказ, кожа редкая, узор невиданный, будто нарисованный из снов или древних преданий. Линии переплетались на манжетах так замысловато, что мастер сам признался: подобного ему ещё не приходилось творить. И вот он назвал имя. Имя, что прозвучало не громко, но отразилось эхом в сердцах слушавших, как удар колокола в пустом храме. Это было началом охоты. С того мгновения столица переменилась. Городские улицы наполнились тяжёлым шагом вооружённых людей, звонким бряцаньем оружия и настороженными глазами, что окидывали каждого встречного. Люди отворачивались, прятали взгляды, но не могли скрыть волнение. Слухи разрастались, как пожар в сухом лесу. Одни говорили, будто заговорщики уже внутри дворца, другие шептались, что король в опасности даже на собственной земле. Вечерами в трактирах и подворотнях тайно пересказывали услышанное и каждый пересказ добавлял новые подробности, вымышленные, но страшные. Столица гудела, как огромный улей. По крышам и подворотням ползла тревога, и даже ветер, казалось, приносил на крыльях обрывки чужих разговоров. Люди говорили, что сама судьба бросила вызов дому Чон, покусившись на жизнь монарха. Что если бы король пал, кто бы удержал власть? Кто защитил бы страну? Всё это накапливалось, и воздух становился густым, почти осязаемым. Он был пропитан тайной и страхом, и каждый житель столицы ощущал его кожей, не зная, где и когда грянет развязка. И в этом тревожном гуле готовился праздник. День летнего солнцестояния с его огнями, лентами и радостью, казался нелепым контрастом, ярким пламенем на фоне проблем. Но именно потому народ цеплялся за подготовку к нему: словно за хрупкую надежду, что праздник рассеет тени. Минджэ в эти дни по-прежнему жил так, словно вокруг него не рушились устои. Он шатался по дворцу без дела, появлялся то в залах, то в садах, то в тренировочном дворе, но ничем по-настоящему не занимался. В глазах его не было ни тревоги, ни участия, только холодная насмешка, будто всё происходящее касалось всех, кроме него. Пару раз пути братьев пересеклись. И каждый раз Минджэ, небрежно, подобно бросая кость псине, произносил одно и то же:

«Как ты, братец?»

Только эти слова и ничего более. Не задерживался, не ждал ответа, проходил мимо, оставляя за собой запах лености и раздражающей уверенности. Чонгук едва сдерживал ярость. В груди всё кипело от возмущения: как он? Как он?! Да если бы Минджэ пришёл хотя бы раз и остался, если бы сказал что-то по-человечески, братски, Чонгук с радостью ответил, открылся, показал, что семья для него не пустой звук. Но вместо этого младший вёл себя так, будто и не был частью рода Чон. И королю приходилось глотать злость, лишь мысленно выталкивая брата прочь из стен дворца. Сейчас же Чонгук сидел в своём кабинете. Густой свет из высоких окон падал на стол, где лежал конверт. Пальцы короля скользили по шероховатой бумаге, теребили край, надеялись вытащить оттуда ответы. В правом нижнем углу, чётко и аккуратно, значились буквы: «Тэйвелю Чон-Киму». Имя, которое чуждо было Тэхёну, но от которого веяло властью, холодным расчётом его родителей, их планами и их амбициями. Король задумчиво всматривался в подпись, когда дверь мягко отворилась. Тихо, без лишнего шума, в кабинет вошёл сам принц. Шёл он неспешно, но уверенно, взгляд его был прям, хотя внутри ещё тлела неуверенность. Пройдя мимо широких шкафов и тяжёлых портьер, он подошёл к кожаному креслу напротив стола и опустился в него. Задержал взгляд на небесно-голубой скатерти, которую супруг не убрал. Тишина повисла между ними почти осязаемая. Лишь когда король оторвал взгляд от конверта, Тэхён, не скрывая лёгкой иронии в тоне, произнёс: — Для чего звал? Чонгук резко бросил конверт на дубовый стол. Письмо зашуршало, ударившись о поверхность. Король поднял на Тэхёна глаза — спокойный, холодный, рассудительный взгляд. — Почему оно цело? Почему ты не притронулся к нему? — Не собираюсь читать письма чужих людей. — вальяжно закинул ногу на ногу принц. — Тэхён, — серьёзно. — Они тебя породили. Родители — это важные люди в наших жизнях. — Плевать я хотел на них. — Плевать? — медленно переспросил он. — Родители — не просто строки в родословной, Тэхён. Они — корни. Хоть убей, а корни тянут. Принц, не моргнув, уставился в короля. Его губы сжались. В позе оставалась дерзость, но в глазах — старый, едва прикрытый шрам. — Мне не нужны люди, что бросили меня, — произнёс он тихо, резче, чем прежде. — Они меня продавали. Я — товар для них. Какую лесть ты хочешь услышать от меня, Чонгук? Что я должен лить слёзы над тем, кто не дал мне ночи ласки? Чонгук слушал, и в груди у него что-то щёлкнуло, понимание осело на его сердце тонким слоем пыли. Тэхён был раненым, ребёнком с искалеченной душой . А раны надо залечивать. — Я не прошу тебя лить слёзы, — сказал он, голос стал теплее. — Я прошу тебя не закрывать двери сердца по первому удобству. Не упрямься, наладь отношения с ними. Я вот не имею родительской поддержки, худо мне временами. Слова эти осели в воздухе, оставив тягучую тишину. Тэхён замолк. Мысли его скользнули к рассказам Чимина о семье Чон. Перед внутренним взором всплыло: Чонгук когда-то рос под кровом, где было место теплу и родительской ласке. Он знал, что значит быть любимым, и именно потому теперь утрата жгла его сильнее всего. Принцу сделалось неожиданно тяжко от этого осознания. Не королю, не властителю, а человеку напротив него, столь сильному и непреклонному, по-человечески недоставало тепла. В груди Тэхёна, вопреки упрямству, вдруг шевельнулось желание отдать этому мужчине всю любовь, какую только способен вынести его юный дух. Какая разница, что перед ним взрослый, умудрённый испытаниями правитель? Даже взрослые мужчины, а тем более такие, как Чонгук, жаждут простого человеческого тепла. Он поднял взгляд, тихо, почти неуверенно, произнёс: — Я подумаю над твоими словами… Но позже. Сейчас я не готов мириться ни с кем. Чонгук слушал внимательно, не перебивая. В глазах его мелькнула тень понимания, и губы тронула едва заметная благодарная улыбка. — Спасибо, — негромко ответил он. — За то, что хотя бы готов подумать, — короткая пауза. — А теперь то, зачем я тебя сюда позвал. — Чонгук сложил руки домиком, смотря на супруга. — Сегодня день солнцестояния, ты наверняка осведомлён. — Принц кивнул. — Я бы желал, чтобы ты был подле меня на празднике. Веселился, смотрел на огни и пробовал уличную еду. Заодно сделаем пару дел, касаемых королевства. Отказов не принимаю и времени на раздумья не даю, — поставил перед фактом король, не сводя своих тёмных глаз с супруга. Тэхён невольно затаил дыхание, когда в голосе Чонгука просочилась сталь. Этот властный тон, лишённый сомнений и лишних слов, прошёл по его коже как разряд, и от кончиков пальцев до шеи прокатилась волна мурашек. Он и сам не понял, почему сердце дрогнуло так остро. То ли от привычного упрямства, то ли от странного удовольствия, когда на него смотрели не просто как на супруга, а как на неотъемлемую часть королевской воли. Внешне он, конечно, не подал виду. Губы его тронула ухмылка, а голос прозвучал насмешливо, с ленивым оттенком. — Уже и права выбора не дают? Но за этой маской скрывалось куда больше. В глубине души он был почти ошеломлён. Ещё вчера ему казалось невероятным, чтобы король согласился на столь «детскую» авантюру: идти в народ, пробовать уличную еду, смешаться с весельем простого люда. Тэхён ожидал отказа, холодного приказа остаться в покоях и не высовываться — именно этого он ждал. А теперь сам Чонгук говорит так, точно его присутствие рядом необходимо. И это слово «подле меня» отзывалось в груди тёплой искрой. Впервые за долгое время он ощутил, что его зовут не из долга, а из желания. Тэхён продолжал играть роль равнодушного, чуть дерзкого юнца, но внутри сердце его билось быстрее, сладкое предвкушение праздника и редкой близости с супругом растекалось по жилам. Он уже видел в воображении огни над городом, красные ленты, смех в толпе и себя рядом с Чонгуком, рука об руку. И хоть речь его поспешила одеться в насмешку, душа едва ли не пела.

♔

Солнце склонялось к горизонту медленно, окрашивая небо в ярко-алый. Его последние лучи, пламенные и густые, словно раскалённая лава, проливались на крыши столицы, озаряли острые шпили башен, скользили по белым стенам домов и отражались в окнах, делая их похожими на сияющие факелы. Над площадями и узкими улочками уже начинали расцветать первые красные фонари: кто-то вешал их над дверьми лавок, кто-то — вдоль верёвок, натянутых через улицы, и казалось, что над головами людей разгорается багряное небо, второе, созданное человеческими руками. Народ стекался в центр города, и каждая улица дышала радостью. Девушки в ярких платьях плели венки и украшали свои косы алыми лентами, мальчишки бегали с деревянными светильниками, а старики, усевшись на лавках у порогов, улыбались, сами вновь становились детьми в эту пору. Музыканты на углах улиц перебирали струны, гулкие барабаны подхватывали ритм, и ноги прохожих сами тянулись в пляс. Среди этого приятного хаоса ехали два всадника в сопровождении стражи. Чёрный жеребец короля шёл размеренным сильным шагом, величаво поднимая голову. Белоснежная кобыла принца, Нивис, ловила закатный свет и сияла мягким серебром. Рядом они казались воплощением противоположностей, мрак и свет, ночь и день, сила и нежность. Инь и янь, что не существуют друг без друга. Даже в толпе народ не мог не обратить внимания на эту пару, их появление взбудоражило вечер, придав празднику оттенок тайного величия. Чонгук держался сурово и спокойно, и всё же в его взгляде сквозило нечто мягкое, когда он позволял себе скосить глаза на спутника. Тэхён же, напротив, был полон живого любопытства. Он жадно впитывал каждый звук, каждый запах: дым костров, сладость жареных орехов, пряность вина, переливы смеха в воздухе. В его глазах отражались огни фонарей, и от этого взгляд становился ещё ярче, счастливее. Их сопровождала стража, шагавшая сдержанно и бесшумно, в шуме города она терялась, и супруги будто бы ехали одни, два силуэта, два мира, медленно приближающиеся к самому сердцу столицы, где ночь обещала расцвести тысячами огней. А в груди у каждого из них свой особый отклик: у Чонгука волнение, скрытое под маской спокойствия, у Тэхёна радостное предвкушение, лёгкость и желание вкусить жизнь полной чашей. И на миг казалось, что праздник сотворён лишь для них двоих. Город преобразился. Серые будни исчезли, уступив место пёстрой мозаике света, красок и голосов. Повсюду мелькали багряные ленты, ими украшали двери домов, привязывали к запястьям, вплетали в волосы, и вся столица, казалось, дышала единым ритмом — ритмом праздника солнцестояния. Чонгук и Тэхён остановились на краю площади, где народ тесным кольцом окружал танцоров. Те в изящных масках кружились под бой барабанов, их движения были легки. Они и впрямь становились духами лета, сошедшими с небес. Факелы и фонари отражались в их одеждах, и танец казался не игрой человеческой плоти, а таинственным языком самой природы. Принц, сидя верхом на Нивис, не мог оторвать взгляда от этого зрелища. Его душа откликалась на красоту без остатка. В глазах горел свет, в уголках губ теплилась улыбка. В груди его распускались новые, доселе незнакомые цветы — лёгкость, которой он давно не чувствовал, и свобода, смешанная с восхищением. Король же наблюдал в тени своих мыслей. Его взгляд скользил по лицам людей, по их открытой радости, и на миг ему показалось, что даже раны, что жгли тело, утихли. Тепло, исходящее от толпы, смягчало усталость, и даже тяжесть власти казалась не столь непомерной. Но особенно взгляд его задерживался на Тэхёне. Супруг, в этом сиянии фонарей, в смехе и музыке, был подобен искре, вырвавшейся из костра. Живой, неподдельный, прекрасный. Тэхён наклонился вперёд, желая ухватить мгновение за хвост, жадно вдыхая запахи угощений, и уже томился в предвкушении попробовать всё, что возможно. И где-то в глубине сердца мелькнула мысль — быть может, именно здесь, среди красных лент и огней, начнётся новый виток его истории. Ибо праздник не только для народа. Праздник был и для них. — Нравится ли тебе? — спросил Чонгук негромко, сидя на лошади рядом с супругом. Тэхён не успел скрыть улыбку. Его пальцы крепче сжали поводья, чтобы не выдать дрожь, пробежавшую по телу. Он не стал юлить или подбирать высокомерные слова, на сердце было слишком тепло. — Я в восторге! — произнёс он поспешно, и сам удивился, как легко слетели эти слова с губ. Чонгук уловил это мгновенное искреннее признание и позволил себе заметную улыбку. Повисла тишина, наполненная лишь шорохом вечернего ветра. Король вновь нарушил её. — Есть ли у вас в Эстеллоре что-то подобное? Тэхён замедлил дыхание. На миг его взгляд утонул в красных фонарях, что мерцали вдоль улицы. Он хотел ответить и вдруг понял, что нечего сказать. Воспоминания о праздниках в его жизни были пустотой. Вспышки детства и всё, что он помнил, это холодные коридоры дворца и тень матери, не выпускавшей его за пределы мраморных стен. Он вдохнул глубже, опустив глаза. — Я не знаю… — признался тихо. — Я никогда не покидал дворца, помимо учебы заграницей. И не ведаю, какие праздники существуют в Эстеллоре. Чонгук легко соскользнул на землю, его плащ упал мягкой волной, коснувшись сапог. Подняв голову, он протянул руку супругу, уверенно, властно. Тэхён замер, взгляд его расширился от удивления. Белоснежная кобыла переступала ногами, а он всё ещё сидел прямо, не понимая, чего добивается король. Но ответ пришёл сам. Чонгук отчётливо произнёс: — Пойдём, повеселимся. Он вложил свою ладонь в протянутую руку, и тёплые пальцы мужа сжали его так надёжно, что сопротивляться не осталось смысла. Чон помог ему спуститься с Нивис. Не грубо, не формально, а грациозно, как-будто они и в самом деле были не чужими друг другу, а связаны узами, сильнее брачных обетов. Ступив на землю, Тэхён приподнял уголки губ и, склоняя голову, заметил с лёгкой насмешкой. — Никогда бы не сказал, что ты любишь веселиться. В ответ Чонгук позволил себе короткую тень улыбки, почти невидимую в отблесках фонарей. — Не люблю, — признался он спокойно, — но сейчас хочется, чтобы ты сделался счастливым. Эти слова пронзили Тэхёна до глубины души. Кто-то ради него готов совершать глупости и веселиться? На миг он почувствовал, как мир вокруг растворяется, шум толпы, свет фонарей, даже запах сладостей и пряных вин. Всё сжалось в одной точке, в этой руке, крепко держащей его, и в голосе, что звучал так уверенно и так близко. Это смущало и грело душу одновременно, заставляя юное сердце принца тянуться к Чонгуку сильнее. Толпа смеялась и гудела вокруг, но Чонгук отгородил их от всего мира одним лишь крепким движением своей ладони, сжимавшей руку супруга. Ведя его сквозь людской поток, он шёл уверенно. Лавка с выпечкой встретила их тёплым ароматом ванили и поджаренного теста. В воздухе витала сладость, смешанная с лёгкой горчинкой карамели, и Тэхён на секунду забыл, где он и кто он. Оказался мальчишкой, впервые сбежавшим за ворота дворца. Продавщица, простая женщина с усталым, но добрым лицом мгновенно узнала их. Её глаза расширились, руки дрогнули, и, едва не опрокинув поднос, она поспешно склонилась в низком поклоне. — Мои повелители... — голос её дрожал от волнения. — Прошу, выберите любую сладость, для вас — всё бесплатно. Она принялась ловко показывать угощения, каждое называя с особым почтением. Медовые булочки, ореховые пряники, фруктовые пирожные, посыпанные сахарной пудрой. Тэхён слушал вполуха, больше глядя на блестящие глаза женщины, чем на угощения. И всё же рука его остановилась над скромным пирожным, украшенным белоснежной кокосовой стружкой. Взяв его, он сделал первый осторожный укус. Сладость таяла на языке, лёгкая и воздушная, и в тот же миг губы его сами собой издали протяжное, полное наслаждения. — Мммм… На лице проступило удивление, смешанное с восторгом. Он впервые позволил себе вкусить что-то простое, но живое, настоящее. Взгляд его невольно метнулся к Чонгуку, и, не удержавшись, он протянул пирожное мужу. Женщина при этом сияла, наблюдая за ними. Радость её была искренней и такой глубокой, что она едва не прослезилась. Тэхён же, наблюдая, как Чонгук примет угощение, ощущал странное тепло внутри. Приятно. Заботиться о Чонгуке приятно. Мужчина не спешил, взяв пирожное из тонких пальцев Тэхёна, король задержал его руку чуть дольше, чем требовалось, и лишь после этого откусил кусочек. Сладость коснулась его губ, и он, хоть и не издавал восторженных звуков, как принц, но на миг прикрыл глаза, признавая вкус достойным. Это короткое движение оказалось красноречивее слов. Суровый правитель позволил себе отдаться простому удовольствию. Толпа, до того момента весело шумевшая, заметила эту сцену. Кто-то из ближайших не удержался и хлопнул в ладони. Люди улыбались, показывали друг другу руками — смотрите, сам король смеётся, сам правитель пробует сладости вместе с супругом! Продавщица, совсем растерявшись от счастья, прижала ладони к груди, не веря, что её пирожное стало частью праздника. Тэхён, уловив этот общий восторг, вдруг ощутил, как мурашки пробежали по его коже. Его принимали... Он смотрел на мужа, сильного, неприступного, холодного и видел, как тот рядом с ним становится другим. По-человечески простым и любящим. Принц, смакуя сладость, уже собирался пошутить, как вдруг в их сторону стремительно метнулся мальчишка лет пяти. Вихрь в коротком плаще, с растрёпанными волосами. Он врезался прямо в короля, и тот едва не пошатнулся, но рука Чонгука оказалась быстрее. Схватив ребёнка под мышки, он легко приподнял его над землёй, словно пушинку. — Уф! — только и выдохнул мальчишка, прежде чем разразиться заразительным смехом. — Дядька, пуфти, я от батюшки убегаю! Его звонкий голос перекрыл шум площади. К ним поспешно пробирался мужчина в сопровождении женщины и ещё двух детишек. Это был Намджун. Увидев сцену, он остановился, перевёл дыхание и поклонился, выдыхая с облегчением. — Ваше Величество, — сказал он, слегка смущённо. — Прошу простить. Тэюн у меня неугомонный, всё норовит сбежать. Надеюсь, он вам не причинил неудобств. Чонгук, держа мальчика на руках, коротко рассмеялся. — Дети и должны быть такими, Намджун. Они — озорные создания, всегда в движении. Им нужно больше пространства, чем мы способны дать. Пусть бегает. Мальчишка, услышав это, снова хохотнул и обхватил шею короля маленькими руками. Тэхён, стоявший рядом, невольно задержал взгляд на супруге. Величественный, строгий, но с ребёнком на руках он выглядел иным, мягким, плюшевым. Улыбка скользнула по губам принца, но вместе с ней в сердце впилась острая мысль. — «Как было бы прекрасно… Иметь свою семью. Видеть рядом таких же детей, что смеются и бегут к нам. Но я — мужчина. Для меня это невозможно. Разве что… суррогатное материнство. Женщина, которая могла бы подарить нам ребёнка…» Мысль была внезапной, тяжёлой и светлой одновременно. Принц опустил глаза, поглаживая белоснежный рукав своей одежды, стараясь скрыть волнение. А на площади вокруг продолжали звенеть смех и музыка, словно мир сам нашёптывал ему то, чего он до сих пор боялся желать. Чонгук отпустил ребёнка на землю и он пошёл к своим родителям. Они вежливо попрощались с правителями и пошли дальше. Сам мужчина отряхнулся от невидимой пыли и повернулся к Тэхёну. — О чём задумался? — спросил он, склонив голову ближе к нему. Тэхён прикусил губу, не спеша с ответом. Мысли о семье и детях, возникшие столь неожиданно, казались слишком личными, слишком хрупкими, чтобы разделить их здесь, на людях. Он опустил глаза на землю, где вспыхивали отблески фонарей, и решил ускользнуть из-под этого взгляда. — Детей любишь? — вдруг спросил он, голос его прозвучал мягко. — Души в них не чаю. — без стеснения ответил король. Толпа пестрела лицами и огнями, шумела смехом, хлопками и весёлыми выкриками. Возле великого саксаула, увешанного сотнями алых лент, завивалась самая шумная толчея. Там уже собирались пары, и музыка постепенно набирала ритм. Весёлые скрипки, звонкие бубны и быстрый плеск барабанов задавали темп: всё шло к началу кадрили. Тэхён, всё ещё с лёгкой улыбкой после короткого обмена словами о детях, вдруг остановился, обратив внимание на собравшихся. В глазах его сверкнул тот дерзкий огонёк, что так часто выдавал его игривую, свободолюбивую натуру. Он повернулся к мужу и, слегка склонив голову, спросил с притворной серьёзностью. — А ты, Чонгук-и, умеешь ли танцевать кадриль? Чон вскинул бровь и тихо усмехнулся. — Когда-то, — ответил он, — в юности мы устраивали домашние посиделки… И танцевали, и смеялись, и байки травили. Возможно, тело ещё что-то да помнит. Тэхён не стал спорить он лишь протянул руку и поманил мужа одним изящным движением пальцев, дерзко-нежно, с той игрой, что так была ему свойственна. В этом жесте было всё. Вызов, приглашение, обещание веселья. И Чонгук, мгновенно всё поняв, не стал тратить слов. Он шагнул за ним, ведомый, но в то же время гордый, и толпа, почуяв важность момента, сама расступилась, пропуская их в самый центр круга. Музыка ударила звонче, и вот уже их ноги двинулись в ритм. Сначала осторожно будто пробуя старый танец на вкус, но вскоре тело само вспомнило. Шаги стали резче, движения увереннее. Их взгляды встретились, и всё вокруг — крики, смех, музыка, словно стало фоном к тому вызову, что рождался между ними. Тэхён, лёгкий и гибкий, как пламя, подзадоривал супруга каждым поворотом, каждой хитрой улыбкой, каждым прыжком. Чонгук же, более сдержанный, из-за ран, отвечал на его не так бодро, но проигрывать не собирался. Они словно сражались и любили друг друга одновременно. Люди вокруг хлопали, гулко подбадривали, кто-то даже свистел. Но в глазах Тэхёна и Чонгука не было никого, кроме друг друга. Они кружили в стремительном вихре, будто сама ночь благословляла их союз. И когда музыка взлетела в последнем аккорде, они остановились, тяжело дыша, но сияя улыбками, такими искренними, что толпа разразилась бурными аплодисментами. Принц отдыхал. Отдыхал телом и душой. Он ощутил себя по настоящему нужным, свободным, любимым. Теперь, некогда ненавистное ему королевство становилось цветущим цветком в его душе, а Чонгук садовник, ухаживающий за этим цветком. В порыве нежности Тэхён сам потянулся к мужу, прильнул, обнял, утонул в его руках. Чонгук, улыбаясь, ответил на порыв принца и прижал его к себе ближе. Из-за существенной разницы в росте принц утыкался мужчине в грудь. Толпа была в восторге. Нескончаемый шёпот пошёл из уст в уста. Люд кидал на эстеллорца восхищенные взгляды, вместо презрительных и лицезрел, как хмурый король светится рядом с супругом. Но как бы не хотелось людям любоваться этой парочкой, пришлось оставить это занятие, поскольку прозвенел звон колокола, обозначающий, что сейчас все влюблённые будут вязать на саксауле ленты в знак любви и верности друг другу. Тэхён отстранился, заметив движение мужа: пальцы короля скользнули в карман, вытаскивая длинную красную ленту, широкую, как полоса заката. Принц замер, взгляд приковался к этой ткани, сердце забилось быстрее, а ладони стали влажными. Казалось, что это простое действие всего лишь часть обряда, но для него оно значило куда больше. Чимин рассказывал о легенде во время прогулки, Тэхён осведомлён. Чонгук, чувствуя его смятение, мягко коснулся губами лба, и этот краткий поцелуй сбил дыхание на пару секунд. Затем он повёл его за собой, уверенной поступью направляясь к саксаулу. Они должны были идти первыми, как те, кто стоит во главе королевства. Дерево возвышалось над площадью, густо увешанное десятками разноцветных лент, пылающее в солнечном свете живым пламенем человеческих чувств. Свободных мест оставалось мало, и всё же они нашли нужную ветку, прямо на виду у каждого, высоко, словно сама судьба отвела им это место. Два силуэта, переплетённые, две руки, завязывающие одну ленту. Не просто кусок ткани, а клятву, вплетённую в ствол саксаула. Толпа затаила дыхание. Для Тэхёна этот миг стал символом. Теперь его союз с этим человеком, суровым и светлым одновременно, был вплетён в ткань самой земли, ветви саксаула. Для Чонгука — это было заявление миру, что рядом с ним есть тот, кого он выбрал, и выбор этот нерушим. Лента колыхнулась, одобрительно склонилась вместе с веткой. И в сердце каждого из них навеки отпечатался этот миг. Гул толпы вдруг прорезал один звонкий крик, полный смеха и задора. — Целуй его! И Чонгук не растерялся. Уголки губ хищно изогнулись, а взгляд, полный искры, впился в супруга. Он сделал шаг ближе, не давая тому ни секунды на раздумья, и крепко обхватил за талию. И в следующую же секунду король впился в губы мужа жадно, властно, без стеснения. Тэхён даже не успел понять, что происходит. Мир качнулся, в ушах загудело от восторга народа, дыхание перехватило. Его губы оказались пленены настойчивым поцелуем, а язык Чонгука требовательно прорвался внутрь, сметая остатки сопротивления. Горячо, слишком откровенно для площади, и именно от этого у принца вспыхнули щёки. Он едва не задохнулся, не столько от поцелуя, сколько от смущения, перепутавшегося с той самой дрожью, что побежала по телу, оставляя мурашки. Толпа ликовала, гремела восторгом. Смех, аплодисменты, восторженные крики — всё это накрыло площадь, заставив людей самим жаждать повторить обряд. И действительно, вдохновлённые дерзостью правителей, многие пары тут же потянулись к веткам саксаула. Ленты за лентами ложились на ветви, и почти каждая пара, повязав свою, спешила запечатать её поцелуем. Но сколько бы шума ни было вокруг, для Тэхёна всё растворилось. Был только Чонгук слишком близко, слишком властно, и слишком откровенно показывающий всем, что этот юноша теперь принадлежит только ему. — Совсем стыд потерял, — пытаясь отдышаться, произнёс принц. — У меня его никогда не было, поверь. — Невыносимый! Среди бурлящей толпы, пылающей огнями и музыкой, взгляд Тэхёна вдруг зацепился за знакомую фигуру. Чимин. Его верный друг, всегда скромный, всегда осторожный, а сейчас такой другой. Лёгкий, смеющийся, с сияющими глазами, он скинул все свои оковы. Рядом с ним тот самый конюх, тот, что всегда смотрел на советника с особым вниманием. Они держались близко друг к другу, на их головах красовались венки, а в руках алые ленточки, которыми они вместе перевязывали ветви саксаула. И вот они, не заботясь о взглядах, пустились в пляс, кружась под музыку, смеясь, как дети. Сердце Тэхёна болезненно сжалось, но это не была горечь. Скорее, трепетная нежность и умиление, тепло за друга, нашедшего своё счастье. Он не знал, надолго ли, не знал, будет ли этот смех вечным, но сейчас он был искренним. И этого хватало. Прежде чем он успел утонуть в мыслях, рядом прозвучал низкий голос, разрезавший его наблюдения. — Нам пора, — негромко, но властно сказал Чонгук. — Нужно прокатиться по городу. До одного человека. Король сделал знак стражникам, и те уже вели вперёд белоснежную кобылу и грозного Дэймоса. Принцу не оставили времени на вопросы, ему лишь помогли сесть в седло. Чонгук же легко взобрался на своего жеребца, поправил поводья и, бросив на супруга короткий взгляд, тронул коня. — Куда мы направляемся? — спокойным, но слегка настороженным тоном спросил Тэхён, когда они выехали за пределы площади, где шум стихал, растворяясь в вечернем воздухе. Чонгук не обернулся, только уверенно держал курс по освещённым улицам, его силуэт восседал прямо и гордо. В голосе скользнула загадочность. — Увидишь. Они въехали в узкую улочку, где праздник стихал, оставляя после себя лишь далёкие отголоски музыки и блеск фонарей над крышами. Каменный дом, у которого они остановились, выглядел чужаком среди огней мрачный, глухой, словно чуждый веселью города. Тэхён, сжимая поводья, почувствовал, как по коже побежали мурашки. — Золотко, не трусись, — негромко произнёс Чонгук, спрыгивая с коня. Его взгляд был спокоен. — Стража, взять дом. Ты и ты — со мной. Приказы прозвучали резко, как удары плетью. Воины в тот же миг ринулись вперёд, и тяжёлая дверь поддалась, распахнувшись внутрь. В комнате, тускло освещённой коптящим светильником, стоял мужчина. Высокий, угрюмый, с лицом, исполосованным временем и дорогами. Он прижимал к груди меч, словно последнюю надежду. — Назад! — рявкнул он, заслоняя собой семью. За его спиной в углу забились женщина и ребёнок, их глаза блестели от страха. Чонгук шагнул вперёд, его голос прозвучал твёрдо и неумолимо. — Брось оружие. Приказываю. Мужчина провёл рукавом по лицу, злобно оскалился. Тэхён не успел и слова сказать, как стража сомкнулась вокруг. Удары были отточены. Один выбил клинок, другой скрутил руки, третий повалил мужчину на землю. Тот рвался, рычал, плевался, но железные руки не отпускали. Жена и ребёнок вжались глубже в угол, ни один стражник к ним не приблизился. Наёмник, хоть и уважал короля, но семья для него дороже всего на свете. Чонгук бросил короткий взгляд в их сторону и вновь обратился к пленённому, холодный и властный. — Убери гордыню. Ты сам знаешь, за что поплатишься. Тэхён стоял рядом, не понимая до конца, зачем его привели сюда, сердце его колотилось, а ладони вспотели. Всё происходящее казалось сценой из чужого мира жестокого, сурового, в котором король действовал без колебаний. Наёмник рванулся, словно волк, загнанный в угол, но железные руки воинов прижали его к каменному полу. Его жена тихо всхлипнула, ребёнок спрятал лицо в её подоле ее платья. Чонгук сделал шаг ближе к поверженному мужчине. — Палач, — произнёс он холодно. — Или же Ли Джухён. Так тебя кличат? Слово упало в воздух тяжёлым грузом. «Палач». Тэхён ощутил, как внутри всё сжалось от ужаса. Холод пробежал по позвоночнику, пальцы задрожали. Но страх не удержался долго. С каждым взглядом на этого человека, с каждым ударом сердца он всё яснее осознавал: если бы не его собственная внимательность, не его решимость управлять страной, пока Чонгук лежал без сознания, они бы не вышли на этого человека. И тогда страх начал таять, уступая место другому чувству — жгучей ярости. А под ней росла странная гордость за себя. За то, что он оказался не просто украшением при короле, а тем, кто сумел удержать власть в его отсутствие и принести свои плоды. Тэхён поднял глаза на мужа. В его взгляде теперь уже не было смятения. Чонгук заметил перемену, угол его губ дрогнул в довольной тени улыбки. — Запомни этот момент, золотко, — сказал он негромко, но так, чтобы услышал только он. — Это твоя заслуга не меньше, чем моя. В комнате повисла тишина. Наёмник, скованный руками стражников, только рычал, словно зверь, готовый разорвать любого. Его глаза горели яростью, но в них уже не было победы, лишь бессилие. Тэхён шагнул вперёд, и это движение показалось странным даже ему самому. Всё нутро кипело. Страх и дрожь растворились в бешенстве. — Ты, ублюдок! — срывающимся, но звонким голосом выпалил он, и каждый стражник разом замер, не веря, что эти слова слетели с губ эстеллорского принца. — Ты думаешь, что можешь прийти в наш дом, поднять руку на моего мужа и остаться целым? Да чтоб тебя сам Вилларен в морскую пучину утащил! Тварь трусливая, ты даже сражаться честно не способен, только из-под тени гадить! Ещё раз я увижу, что ты позаришься на моего мужа, лично позабочусь о том, чтобы твои поганые руки отрубили к херам собачьим! Стражники переглянулись, глаза расширились от изумления. Даже Чонгук застыл, приподняв брови, будто в первый раз видел собственного супруга. Тэхён подошёл ближе. Лицо пылало, сердце грохотало в висках. Он плюнул прямо в глаза поверженному «Палачу», а затем со всей силы залепил звонкую пощёчину. Добил несчастного пинком в грудь, из-за которого Палач откинулся на спину. Тэхён тяжело дышал от злости, сжав ладони в кулаки. Все, кто был здесь, вылупились на него с неприкрытым изумлением. И только Чонгук, чёрт возьми, присвистнул и, не скрываясь, ухмыльнулся. — Мой плохой мальчик. — Заткнись, Гукки, — прошипел Тэхён сквозь зубы, злость в каждом звуке. Король рассмеялся, а в голову лезли всякие непристойности. Поразительно, взрослый мужчина возбудился от властного супруга, как юнец с бушующими гормонами! У Чонгука точно помутнение рассудка произойдёт скоро, как он думал. На улице воздух пах свежестью и дымком, вдалеке кто-то топил печи. Тэхён стоял, обхватив себя руками, пытался унять дрожь, и вглядывался в каменные стены домов, не видя их. Грудь часто вздымалась, дыхание никак не могло выровняться. Шаги за спиной были тяжёлые, уверенные. Король вышел и, мельком бросив взгляд на стражу, коротко приказал. — Повязать. И во дворец. После этого подошёл к супругу. На миг остановился, разглядывая его. Тонкая шея, пылающие щеки, пальцы, едва заметно сжавшие ткань одежды. Его золотко выглядело и ранимым, и опасным одновременно. Скинул с себя пиджак и мягко набросил на худые плечи. Ткань обвила его, будто щит. — Не думал, что ты способен устроить такую взбучку, — сказал он с нежной усмешкой. Принц вскинул на него глаза, в которых ещё тлели искры гнева, и уголки губ дерзко дрогнули: — Ты ещё не ведаешь всех моих способностей. Чонгук едва заметно выдохнул, усмехнувшись. На миг ему показалось, что он видит перед собой не того капризного, вредного мальчишку, а кого-то куда более взрослого, зрелого и опасного. — С тобой, как я понял, стоит осторожнее обращаться, — сказал он, прищурившись. — Да, особенно тебе, — коротко ответил Тэхён. — Евнухом сделаю. Улыбка Чонгука расползлась шире, глаза сверкнули в полутьме. — А как же я тогда продемонстрирую тебе все свои умения? Принц резко вдохнул, губы приоткрылись, готовясь выплеснуть резкий ответ, но в последний момент он лишь фыркнул и отвёл взгляд в сторону. Слов не хватило, чтобы скрыть то, как бешено колотилось его сердце. А король, достал с кармана сигару, огниво и стал растирать, пока не появилась искра. Зажал зубами самокрутку и приложил кончик к огниву. Он мгновенно вспыхнул алым огоньком и сигара задымилась. Чонгук удовлетворённо курил, упираясь локтями об перила на крыльце своего обидчика, смотря куда-то в небо. — Я испортил тебе праздник. Тэхён повернул голову в непонимании. — Чем же? — Этим, — кивнул он в сторону дома, делая затяжку, — настроение попортил. — Выдохнул клубок дыма. — Напротив, — тихо отозвался принц, кутаясь в огромном пиджаке супруга. — Я безмерно рад, что виноватого нашли. Я просто... Разозлился. Из-за него ты чуть на тот свет не отправился. — Не из-за него, — отрезал король. — Его кто-то заказал. Так же, как и Сон У, слугу, который отравил тебя. И мне предстоит выяснить, кто этот смельчак. На этот раз от меня никто не убежит, — хмыкнул мужчина, смотря в ночное небо. — Только вот наказание вынести стоит, а у него семья, сам видел. — Не хочешь их трогать? — сам не понимал Тэхён, почему такой глупый вопрос вырвался из груди. — Не хочу, но и оставлять бедную бабу и дитя без кормильца тоже. — Дать ему срок? Отсидит да пойдёт к семье. — прикусил губу принц. По правде говоря, ему тоже было жалко ни в чем не повинную женщину и ребёнка. — Я поразмышляю, — кивнул Чонгук. Где-то вдали раздался звук, схожий с выстрелом из пушки. Тэхён вздрогнул и машинально прижался к супругу ближе. Тот приобнял его плечи рукой и улыбнулся. — Смотри, фейерверки. Тэхён вскинул голову. На тёмном небосводе разверзлись первые огненные цветы, яркие, многоцветные, переливающиеся. Один за другим они взмывали вверх, рассыпаясь дождём искр. — Ах… — выдохнул принц, глаза его засияли, губы приоткрылись в искреннем восторге. Он на миг забыл обо всём. О наёмнике, о стражниках, даже о собственных страхах. В этот миг мир сузился до небесного зрелища и тёплой руки, лежавшей на его плече. Они стояли, не обмениваясь словами. Каждый был погружён в свои мысли: Чонгук в холодные расчёты и новые решения, Тэхён в мягкую эйфорию от прожитого дня, от улыбок людей, от танца и огней. Для него это был первый раз, когда он чувствовал себя не пленником обстоятельств, а частью чего-то большего. День подходил к концу, но в душе принца рождалось ощущение, что именно сегодня началась новая жизнь. Жизнь, где его кутали заботой, любовью и пониманием.