Моя Эсмеральда

Наши отношения с братом всегда были странными. Нас разделяли семь лет — в детстве этот срок кажется вечностью. Саша писал стихи и порой изъяснялся, словно старик, сошедший со страниц древнего фолианта. А я сидела в углу, затаив дыхание, и слушала. Мне не хотелось быть просто зрителем — я отчаянно жаждала стать частью его мира, быть нужной. Но характер мой всегда был с «занозой». Если меня задевали, я не смирялась — я показывала зубы. Особенно когда задевал он. Наши ссоры не были тихими или интеллигентными. Распаляясь, Саша становился витиеватым и громогласным. Я же била словами коротко и в цель. Помню, как однажды я случайно опрокинула чернильницу на его рукопись. — Ты уничтожила труд! Три дня вдохновения! — неистовствовал он. — Вдохновение не умирает от капли чернил, Саша, — отрезала я. — Это не ты погиб, это всего лишь бумага! — Ты ничего не смыслишь в поэзии! — выкрикнул он и вылетел вон, грохнув дверью так, что с полки упал том Байрона. Я осталась сидеть на полу, глядя на расплывшиеся строчки. В груди щемило, хотя я не проронила ни слезы. То, что потеряло ценность для Саши, стало бесценным для меня. Бережно сложив лист, я спрятала его в карман юбки. В своей комнате я достала дубовую шкатулку — подарок отца. Там уже покоилось множество обрывков его строк, которыми он был недоволен. Моя тайная сокровищница его «неудач». Бывали у нас и заговоры. В такие моменты он смотрел на меня иначе — не как на досадную младшую сестру, а как на соратницу. — Софья, отвлечешь няню на пять минут? — шептал он. — Зачем? — Вопрос свободы. Нужно добыть пирог. Я сочиняла няне небылицы, он совершал набег на кухню. Позже, на чердаке, сидя на пыльном сундуке, мы делили добычу. Он рассказывал сказки, рождавшиеся прямо в ту секунду, и я чувствовала: я на своем месте. Я нужна. — Знаешь, я бы и сам справился, — поддразнивал он, вытирая крошки. — И не пришлось бы делиться. — Да ты бы и шагу без меня не ступил! — смеялась я в ответ. Его забота была тихой и неловкой. Саша не умел гладить по голове или говорить нежности. Но когда я болела, на моей подушке всегда оказывалась именно та книга, о которой я мечтала. Без слов. Или в кармане обнаруживалась записка: «Если снова пойдешь под дождь — вычеркну тебя из списка героинь новой поэмы. Будешь героиней простуды». Я смеялась и… снова шла под дождь. Чтобы он написал обо мне хотя бы еще строку. Наше детство было соткано из контрастов: из света и сумрака, из громких криков и значимого молчания. Но время карет пришло. Сашу приняли в лицей. Его упрямство долго закрывало перед ним двери учебных заведений, и я почти верила, что он не уедет никогда. Но чудо свершилось. — Саша, ты же всегда будешь рядом? — Клянусь тебе, сестренка. Когда карета тронулась, в моей душе бушевал шторм. Если бы чувства имели физическую форму, в тот миг в комнате были бы разбиты все вазы, сорваны полки, а постель превратилась бы в клочья. «Ты же клялся!» — кричало всё внутри, пока снаружи меня душили безмолвные слезы. Карета скрылась в неизвестности, и наступила тишина. Пятнадцатилетний Александр уехал в Петербург. Письма от него приходили редко — лицейские порядки были строги. Я, едва научившись писать, засыпала его вестями: «Когда ты приедешь? Напишешь ли мне сказку?». Он отвечал уклончиво, но я ждала. Шли годы пустых разговоров и упорной учебы. Я готовилась. И вот — письмо. Я принята в Императорский лицей. Это было не просто известие о смене места — это был звук начинающейся жизни. Я больше не хотела быть просто «сестрой Пушкина» или «дочерью дворян». Я хотела быть собой. Перед отъездом я собирала вещи. Последней была та самая шкатулка. — Только самое нужное, Софья, — строго сказала мать. — Мне это необходимо. — Оставь безделушки дома, — она решительно поставила шкатулку на полку и вывела меня из комнаты. Я оглянулась, но меня уже торопили. Моё сокровище осталось в прошлом. Лицей не был ласковым. Были «занозы» в классе, бунты за право слова, соперничество и издевки из-за фамилии брата. Но я училась неистово. Мой ум и память позволили мне окончить курс досрочно. Встал вопрос: что дальше? После долгих терзаний я поняла — мой путь лежит на сцену. Я хочу посвятить себя театру. Пусть мне аплодируют, пусть меня ценят за мой талант. Я возвышусь так высоко, как только возможно. И оттуда, с вершины, я посмотрю на тебя, Саша. Может быть, тогда ты сам захочешь поговорить со мной, как в детстве? И я не откажусь. Я скажу тебе правду: я ждала этого всю жизнь. В четырнадцать лет я вышла на подмостки. Жизнь полна мучительных сцен, и я отдаю себя им на растерзание. Пусть зритель видит мою боль и рукоплещет ей. Ведь я смогла сберечь свою искру и стоять здесь, в этом зале, вопреки всему.