Моя Эсмеральда

Я проснулась в своей комнате ранним утром. Комната была просторной, но от этого лишь более холодной. За окном застыла настоящая петербургская зима — снежная, тихая, с тем самым серым небом, за которым бесследно растворилось солнце. Бледный свет, просачиваясь сквозь плотные шторы, рисовал длинные изломанные тени на деревянном полу. Я лежала под тяжелым стеганым одеялом, боясь пошевелиться. Казалось, стоит сделать вдох — и реальность с её бесконечными делами и утренней спешкой ворвется в мой мир. Камин давно остыл; внутри остались лишь темные, пепельные остатки углей. Слуга еще не приходил. «Придется согреваться самой — как всегда», — подумала я. Резко сбросив одеяло, я быстро оделась: шерстяные чулки, нижняя юбка, плотная сорочка и теплая домашняя шаль, повязанная крест-накрест на груди. Ткань шуршала в руках, а пальцы ломило от холода. Из коридора донеслись шаги горничной — она обходила соседние комнаты. Не дожидаясь её, я подошла к окну. Петербург просыпался медленно: ни извозчиков, ни дворников, лишь синий прозрачный воздух и кружево следов на свежем снегу. Наконец, вошла Дарья. Пока она ловко затягивала мой корсет, я прикусывала губу, стараясь не показать, как больно втягивать дыхание. Затем — серо-голубое платье с высокой линией плеча, шерстяная накидка и перчатки. Перед выходом я присела за письменный стол. Взгляд упал на чистые листы и чернильницу. В памяти всплыл Саша: как он выговаривал мне за небрежные кляксы... Теперь каждый его окрик казался мне драгоценным письмом, которое я перечитываю вновь и вновь. На краю стола лежал список дел: • 10:00 — Класс на Фонтанке (разбор монологов). • Встреча с мадам Ардели в кафе на Итальянской. • Визит к портному (подгонка пояса). • Лавка на Литейном (ленты и тафта). • 16:00 — Библиотека (вернуть «Бедную Лизу»). • Написать письма: тетушке в Москву и — если хватит духу — Саше. В шкафу, на верхней полке, стояла заветная шкатулка с обрывками Сашиных стихов и тем самым листом, испорченным чернилами. Я закрыла глаза на мгновение, затем накинула меховую пелерину и вышла в морозный город.

***

День пролетел в привычной суете. В студии на Фонтанке господин Ветлугин привычно вещал: — Красота — вещь эфемерная, барышни, но ум — вечен! В уютном кафе на Итальянской мадам Ардели, окутанная ароматом кофе и ванили, горячо обсуждала весеннюю постановку. Затем была лавка на Литейном, где я купила синие ленты, цветом напоминающие утренний иней. К четырем часам я добралась до частной библиотеки на Шпалерной. Сдав Карамзина, я взяла «Гордость и предубеждение». Когда я вышла на улицу, Петербург уже утопал в сумерках. Фонари зажигались один за другим, выхватывая из темноты летящие хлопья снега. Домой не хотелось. Я вспомнила о приглашении Анастасии — моей подруги, чьи окна на Садовой всегда светились каким-то особенным, живым теплом. Чтобы не скучать дома, я решила навестить её.

***

В подъезде меня встретили заснеженные витражи. Поднимаясь по лестнице, я думала о том, как этот дом похож на саму Настю: в нем всегда светло, будто мрак города не смеет переступить порог её души. Я постучала. Дверь распахнулась почти мгновенно. — Софья! Здравствуй! Какими судьбами? — Настя сияла искренней улыбкой. — Неужели решила навестить подругу? Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова от внезапной усталости. Настя всё поняла без лишних церемоний: — Ты наверняка замерзла, проходи скорее! Внутри всё было залито ослепительно-белым светом. — Сколько к тебе ни хожу, ничего не меняется, — наконец проговорила я, оттаивая. — Всё так же светло, будто ночь здесь никогда не наступит. — А если бы чаще заходила, — притворно возмутилась она, — заметила бы, что занавеси теперь перламутровые, да и свечи другого оттенка... — Всё-всё, вопрос исчерпан! — рассмеялась я. — Чаю выпьем? — Наливай, — скомандовала я, и мы прошли на кухню.

***

Мы познакомились в театре. Я тогда только выпустилась из лицея, вокруг шептались, мол, мои роли — лишь результат влияния покровителей. Но потом была премьера музыкальной комедии. Настя сидела за фортепиано. Её игра была настолько прекрасна, что я на мгновение забыла свою реплику, просто заслушавшись. Директор потом сказал, что эта пауза выглядела «загадочно». С тех пор мы неразлучны. — Ну, принимай мои поздравления, — сказала Настя, разливая чай. — Новая роль — это повышение не только в службе, но и в жизни. Я насторожилась: — Что ты имеешь в виду под «в жизни»? Настя сделала преувеличенно серьезное лицо: — Да ничего такого... Слушай, а подробности уже есть? — Виктор Гюго, — начала я. — Он недавно закончил «Собор Парижской Богоматери», и у нас будет постановка. Я — Эсмеральда. — Серьезно? — снова перебила она с игривой ухмылкой. — А я и не знала! Не догадывалась! Я в отчаянии всплеснула руками: — Тебя придушить мало! Сама же спрашиваешь. — Ну, раз ты ничего не знаешь, скажу я, — Настя наклонилась ближе, её глаза азартно блестели. — Раз это постановка по такому громкому роману, да еще и в срочном порядке... Тебя не наталкивает на мысли, почему всё так? Не-е-ет? Она выдержала театральную паузу. — Барабанная дробь!.. — Музыкант мой любимый, говори уже! Я же умру на месте от ожидания! — взмолилась я. — На спектакле будет наше Императорское Величество со свитой! — выпалила она и шутливо поклонилась, как после сложного пассажа. В комнате воцарилась тишина. Дикий интерес смешался с тревогой. — Настя... это твоя логика или ты действительно это слышала? Разговор обещал быть долгим. Петербургская ночь только вступала в свои права.