Моя Эсмеральда

Утро подкралось незаметно, застав врасплох. За окном всё ещё царила густая темень. Я проснулась в кресле; сиротливо стоящие на столе пустые винные бокалы без слов отвечали на вопрос, почему моё пробуждение случилось именно здесь. Говорят, женский алкоголизм неизлечим — эта мысль мелькнула и погасла. Настю я обнаружила на белоснежном диване: она всё еще была во власти сна. Метнув взгляд по комнате, я наткнулась на каминные часы — они бесстрастно показывали половину восьмого утра. Сквозь вязкий туман в голове пробилось воспоминание о репетиции в театре. Адреналин мгновенно ударил в кровь, вытесняя остатки хмеля. Я бросилась собираться, в лихорадочной спешке метаясь по комнате. Вещей было немного, но я понимала: потеря даже одной детали может обернуться трагедией. От моих хаотичных движений Настя открыла глаза. — Что случилось? — обеспокоенно спросила она. — Мне же на репетицию нужно! — Который час? — сонно пробормотала подруга. — Полвосьмого! — бросила я, не прекращая сборов. — О-о-о, мне как раз тоже нужно решить пару вопросов. Я с тобой, мне по пути! — Настя поднялась и принялась одеваться.

***

Стрелки на часах замерли на отметке «девять». Кабинет графа Бенкендорфа встретил утренней прохладой и тяжёлым, въедливым запахом старого дерева. Высокие стены, обшитые панелями из тёмного дуба, давили своим величием. В углах возвышались шкафы, забитые аккуратными папками и свитками: донесения, отчёты, секретные дела — летопись чужих жизней. На массивном столе, обтянутом зелёным сукном, лежали безупречно ровные стопки документов. Рядом расположилась бронзовая чернильница и песочница для просушки писем. За спиной хозяина высилось кресло с высоким кожаным подголовником — настоящий трон чиновника, привыкшего вершить судьбы. Плотные бордовые портьеры скрывали окна, пропуская в помещение лишь узкие полосы приглушённого света. Со стены за каждым входящим следил Николай I — его строгий взгляд с портрета казался живым. Здесь царил холодный порядок. Всё — от карт до печатей — было подчинено дисциплине. Даже тишина в этих стенах казалась опасной, будто неосторожное слово могло обернуться приговором. За столом сидел сам Бенкендорф. Его фигура, словно высеченная из камня, излучала абсолютную власть. Лицо графа — бледное, с резкими скулами и тонкими чертами — напоминало застывшую маску. А пронзительные карие глаза, казалось, способны разрезать тишину и вывернуть душу любого собеседника. Густые тёмные брови придавали лицу суровости, а зачёсанные назад волосы отливали медью в свете свечей. Воздух тяжелел от одного его присутствия. Его голос и простые, казалось бы, слова сводили окружающих с ума от страха. В каждом властном тоне чувствовались годы дисциплины и непоколебимая уверенность. — Поставь на стол, — коротко бросил командир, не поднимая глаз. Слуга осторожно положил запечатанное письмо на край стола и поспешно отступил в тень. Бенкендорф медленно сломал сургуч и пробежал глазами ровные строки. Уголок его губ едва заметно дрогнул — не то в усмешке, не то в недовольстве. — «Его Императорское Величество Николай Павлович приглашает...» — произнес он вслух, пробуя слова на вкус. — Театр, «Собор Парижской Богоматери»... Любопытно. Он откинулся на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по столешнице. — Ответ подготовьте сегодня же, — приказал он негромко, но так, что для возражений не осталось места. — Да будет известно, что я буду присутствовать. Слуга поклонился и бесшумно исчез. В кабинете снова воцарилась тишина, и лишь пламя свечи дрожало, превращая черты хозяина в острый силуэт. День продолжался, и в нём не предвиделось ничего примечательного.

***

Раздался лёгкий, знакомый стук. Прошло три секунды, и дверь отворилась. Александр поднял голову и увидел вошедшую. Это была высокая, стройная и красивая молодая девушка. Солнечный свет, пробившийся сквозь шторы, позолотил её густые, аккуратно уложенные волосы, из которых всё же выбилось несколько непокорных прядей. Большие глаза с живым блеском и лёгкий румянец выдавали недавнюю спешную прогулку. — Сестра... — негромко произнес он, сразу узнав её. В голосе не было ни удивления, ни строгости — лишь констатация факта. Она вошла уверенно, но без дерзости, грациозно придерживая подол платья. Её тихие шаги по паркету, казалось, смягчали даже суровую атмосферу кабинета. — Доброе утро, Саша! — Настя просияла. Её искренняя улыбка разогнала мрак комнаты и испепелила страх присутствующих. Она казалась надеждой — светлой, но недолгой, ведь вскоре ей нужно было уходить. Девушка присела напротив брата. — Тебя уже с рассвета зовут бумаги? — шепнула она с ироничной усмешкой, бережно храня его репутацию сурового человека перед окружающими. Ведь любая подобная шутка от кого-то другого стала бы прямым билетом к новым нарядам, взысканиям или смерти. Он молча кивнул и после короткой паузы вернулся к документам, оставив её образ светлым пятном в своей рутине. — Ты знаешь, я уважаю тебя и твою работу, но удели пару минут своей сестре, и я пойду, — настоятельно попросила Настя. — Я тебя слушаю, — он наконец устремил на неё свой взгляд. — У меня скоро выступление... представление, вернее. Я хочу, чтобы ты, как мой брат, присутствовал в такой ответственный момент, — слова вылетели с трепетом и надеждой. — «Хочу» и «будет» — это разные понятия, — монотонно отрезал он. — Удели сестре время! Мы и так почти не говорим. Мы ведь не в плохих отношениях, чтобы так поступать друг с другом, — убеждала его девушка. — Представление случайно не «Собор Парижской Богоматери»? — проявил он притворный интерес. — Нет... — Настя на миг подумала, что его это увлекло, но, слишком хорошо зная брата, поняла наивность своей мысли. — Ну, тогда мне нет смысла там находиться. Но не расстраивайся: хочешь, я своих подданных туда направлю? Пусть проверят надежность и правильность твоего творения, — на его лице заиграла ехидная улыбка. — Саша! Ты неисправим! Ради всего святого, ради родителей, ты помнишь? Они просили, особенно мать, чтобы мы во что бы то ни стало были рядом! — Ты говорила — пару минут, а треплешь мне нервы уже полчаса, — его слова больно укололи её. Значит, лишних тридцати минут ему жалко. Ну и пусть. Настя поднялась, намереваясь немедленно покинуть кабинет, в котором ей стало противно находиться. Взгляд брата стал темнее тучи. — Сядь, — жестко приказал он. Она не терпела такого тона, но всё же подчинилась. — Со мной на спектакль пойдешь? Я иду только потому, что Николай Павлович пригласил, — на тяжёлом вздохе произнес он. — Меня уже пригласили, — твердо ответила сестра, лишив голос тепла. — Кто? — без тени удивления спросил он. — Моя приятельница. — Кто твоя приятельница? — Главная героиня этого спектакля. — Ну тогда это не мешает тебе пойти со мной. Тем более в приглашении указано, что можно прийти... как бы со своей супругой. Но ты же знаешь моё положение: я и девушку рядом держать не стану, мешает. — Так и скажи, что тебя ни одна девушка просто терпеть не станет, — добавила она иронии. — Пойдешь или нет? — Неприлично отвечать сразу, подумаю месяцок. — Неприлично говорить это командиру. — Прилично говорить это брату. Я пойду, — Настя направилась к выходу. Хозяин кабинета чувствовал опустошение. Никакие горы бумаг и сложные поручения не выматывали его так, как разговор с ней. Он опустил глаза в документы, а когда снова поднял их — не понял, как сестра и слуги успели исчезнуть. В комнате стало совсем темно, лишь догорали свечи. Снова ночь... Поздняя ночь. — Вновь это повторилось, — прошептал он. Интересно, если бы Настя не пришла, прошел бы этот день быстрее или скучнее? Нет. Дня бы просто не было вовсе — как и во все те разы, когда она не приходила.