Где ты?

Прошло уже полгода. Полгода пустоты. Джисон сидит на подоконнике, прижав колени к груди, и смотрит в окно. За стеклом — серый, бесконечный дождь. Такой же, как в его голове. Такой же, как в его сердце. Квартира молчит. Она помнит слишком много. Каждый угол здесь — это Феликс. Диван, где он смеялся, закинув голову назад. Кухня, где он ворчал, когда Джисон забывал помыть чашку. Кровать, где он прижимался к нему во сне, тёплый и родной. Теперь здесь только тишина. Джисон берет пачку сигарет, но пальцы предательски дрожат. Он сжимает её так сильно, что картон мнётся. — Джисон! Просил же бросить. Голос Феликса звучит так чётко, будто он здесь. Будто он просто вышел на минуту и вот-вот вернётся, снова наругает, снова отнимет эту дрянь, снова обнимет, снова... Пачка летит в стену. Он не курит. Но от этого не легче. На запотевшем окне он рисует маленькое солнышко, оно выходит кривым из-за трясущихся пальцев. Феликс всегда смеялся над его рисунками. — Это что, я? — Да. Ты — моё солнце. Теперь солнце погасло. Он спрыгивает с подоконника, и пол под ногами кажется ненадёжным, будто вот-вот рухнет, утянув его в пустоту. Джисон идёт к шкафу, открывает его — там всё ещё висит та самая белая толстовка, которую Феликс забыл забрать. Он прижимает её к лицу, вдыхая. Запах уже выветрился, но память услужливо подсовывает воспоминания: Феликс снимает её с себя и бросает на Джисона со словами: «Здесь холодно, не мёрзни». — Мне холодно, — шепчет Джисон сейчас, сжимая ткань в кулаках. Где ты, Феликс? Почему не пишешь? Почему не звонишь? Или... Нет. Он не может думать об этом. Но мысли ползут, как тени по стенам. Может, Феликс просто... передумал? Может, он нашёл кого-то другого? Может, он... — Мне не о чём волноваться, пока ты рядом, — улыбается Хан и целует парня в уголок губ. Но Феликса нет. И Джисон сходит с ума. Он ходит по квартире, как призрак, трогает вещи, которые больше не пахнут Феликсом. Он включает его плейлист, но выключает через минуту — слишком больно. Он не помнит, когда в последний раз нормально спал. Ночь за ночью он ворочается в постели, которая теперь кажется слишком большой, и слушает тишину. Раньше они всегда разговаривали обо всём, пока не отрубались. Теперь же — только гул собственных мыслей, которые гоняют его по кругу: «Может, случилось что-то? А, может, правда передумал?» Телефон лежит на тумбочке. Джисон берёт его в руки, снова открывает переписку. «Вернись» «Мне тебя не хватает» «Я не могу так» Но ответа нет. Последнее сообщение — его же голосовое, отправленное две недели назад. «Феликс, ну ответь хоть что-нибудь...» Голос в записи звучит жалко, почти униженно. Ему стыдно. Стыдно за эту слабость, за эту потребность, за то, что он не может просто... перестать. Он идёт на кухню. Кипятит воду снова — может, хотя бы чай получится нормально заварить. Руки всё ещё дрожат. Он не знает, что хуже — думать, что Феликс в беде, или допускать, что тот просто ушёл. Без слов, без объяснений. Как будто их полтора года ничего не значили. Чайник свистит. Джисон выключает плиту, но не наливает воду. Просто стоит и смотрит, как пар растворяется в воздухе. Так же, как и Феликс. Он хочет злиться. Хочет кричать, бить кулаками по стенам, рвать эти проклятые обои, которые видели их счастье. Но вместо этого он просто садится на пол, обхватывает колени руками и закрывает глаза. Хан стискивает зубы, чтобы не закричать. Нет, Феликс не мог просто так исчезнуть. Не его Феликс. Не тот, кто будил его утром поцелуями в нос, кто смеялся, когда Джисон ворчал ещё пять минут, кто потом всё равно приносил кофе в постель — сладкий, ровно как он любил. — Он не такой, — Джисон говорит вслух, будто пытаясь убедить себя и пустую квартиру. — Он бы не... Но голос срывается. Феликс — это солнечные блики на полу, это тёплые ладони, прикрывающие его глаза со словами «угадай, кто», хотя Джисон узнавал его по одному дыханию. Феликс — это я тебя никогда не брошу, сказанное так уверенно, что даже скептик Джисон поверил. Неужели всё это было ложью? Нет. Не может быть. Не может же? Он хватает телефон, снова открывает галерею. Листает фотографии: вот они в парке, Феликс дурачится, кормит голубей, а Джисон снимает его, смеясь. Вот они дома — Феликс в его футболке, слишком большой для него, и Хан дразнит его «выглядишь как ребенок», а тот обижается понарошку. Вот... Вот последнее фото перед отъездом. У Феликса улыбка чуть напряжённая, но глаза — всё те же. Тёплые. Его. — Ты же обещал, — шепчет Джисон, проводя пальцем по экрану. Он не верит, что Феликс мог предать. Не верит, что тот просто взял и стёр их, как ненужную запись. Потому что Феликс — это не тот, кто делает больно. Феликс — это тот, кто гладил его волосы, когда Джисон боялся, кто шептал «я здесь», даже если всё было плохо. Значит, что-то случилось. Или... Или Джисон действительно ошибался. Он подходит к окну, прижимает лоб к холодному стеклу. Маленькое нарисованное солнышко уже почти исчезло, стёрлось конденсатом. — Вернись, — тихо говорит он. — Докажи, что я не дурак. Но улица молчит. И телефон тоже. Где-то в другом городе, в этой вселенной, Феликс дышит. И Джисон больше не знает, как жить с этим знанием. Он остаётся один — с верой, которая с каждым днём больше похожа на безумие