The Last Autumn of Mr. Emerson

Дождь в Нью-Йорке пришёл внезапно — как всегда. С резким холодом, запахом мокрой листвы и постоянным шумом дождя по крышам такси. Утро было серым и немного дрожащим, как старая пластинка с осенним джазом. Когда мистер Эмерсон вышел из подъезда, его зонт уже был раскрыт, но он всё равно на мгновение остановился. Под навесом, словно сошедшая с обложки старого журнала, стояла Лекса. На ней был тёмный костюм-тройка — идеально сидящий по фигуре, подчёркивающий плечи и талию. Белоснежная рубашка казалась почти светящейся на фоне дождя и серого утра. Поверх — длинное, графитово-серое пальто, запахнутое только на одно плечо. Волосы собраны в строгий низкий пучок. В руке — чёрный зонт и кожаный портфель. Она выглядела так, словно могла одним взглядом закрыть сделку на миллион — и уйти, не дождавшись аплодисментов. Увидев его, Лекса повернула голову, слегка прищурившись — будто проверяла, тот ли это человек, кого она ждёт. — Сегодня не лучшая погода для прогулки, сэр, — произнесла она ровно, но в её голосе был намёк на тепло. — Знаю, — улыбнулся Эмерсон, — но сегодня я рисую дождь. Было бы глупо остаться дома. Лекса кивнула, на мгновение будто раздумывая, что сказать дальше. — Я могу вас забрать после. Обещают дождь до самого вечера. — Это очень мило с твоей стороны. Спасибо, Александрия. — Во сколько вы закончите? — В четыре. Она кивнула. Зонт раскрылся над её головой, добавляя образу строгости и уюта одновременно. — Тогда я приеду к половине пятого. Такси подъехало бесшумно, как и всё в этот дождливый день. Лекса скользнула внутрь, не оглянувшись, и машина исчезла в потоке. Эмерсон остался под зонтами, один среди большого города, и вдруг подумал: Как странно — чем холоднее становится в Нью-Йорке, тем теплее становятся люди. Он сжал ручку зонта и направился к своей группе. К новой картине. К мягкому голосу Кларк. Мистер Эмерсон пришёл чуть раньше — как всегда. Он не любил спешку, особенно в дождливые дни, когда город словно замедлялся. Его пальто немного влажное от дороги, а зонт он сложил ещё у входа, не торопясь. У дверей класса было пусто. Он встал у стены, не заходя — ждать ему было не в тягость. В коридоре раздался лёгкий стук каблуков и смех — сначала приглушённый, потом яснее. Он поднял взгляд и увидел её. Кларк шла неторопливо, в мягком тёплом платье цвета спелой груши, с объёмным кардиганом на плечах и волосами, которые волнами спадали по спине. Улыбка озарила её лицо, когда она заметила его. — Кажется, вы сегодня пока что один, — сказала она, как будто это была хорошая новость. Эмерсон слегка пожал плечами, улыбнулся в ответ: — Раньше — значит, с желанием. Рядом с Кларк шла другая девушка — с живыми глазами и лёгкой дерзостью в походке. В ней было что-то хулиганское, почти уличное, но при этом обаятельное. — Это Рейвен, — сказала Кларк, повернувшись к нему, — она сегодня тоже составит нам компанию. Немного вдохновения со стороны. — Очень приятно, — кивнул Эмерсон. — Друзья учителя — это всегда надёжные союзники. Рейвен фыркнула, весело: — Ну, посмотрим, сэр. Может, я вас и раскритикую! И в этот момент в холл вошла ещё одна фигура — пожилая дама из их группы, всегда в аккуратной шляпке и с неизменной улыбкой. Она скинула капюшон и с облегчением вздохнула: — Как же льёт сегодня… Просто как из ведра. Чуть не уплыла на Пятой авеню. Все засмеялись. Кларк распахнула дверь в класс, жестом приглашая их войти: — Тогда давайте прятаться от осени здесь. Класс постепенно наполнялся шорохом, голосами и ароматом свежей бумаги. Кларк встала у проигрывателя, слегка покачиваясь на носках, и с какой-то особой лёгкостью включила музыку. Мягкие аккорды старого джаза разлились по комнате, точно горячий чай в холодное утро. Мистер Эмерсон поднял глаза — и узнал мелодию. Тонкая, как дым, и тёплая, как воспоминание. Это была та самая песня. Он улыбнулся сам себе, и тут Кларк повернулась к нему: — Вам нравится джаз? — спросила она, наклоняя голову, словно угадывая в его взгляде что-то большее. — Да, — кивнул он. — А ещё… Александрия обожает эту песню. Слушала её всегда перед важными делами. Сказала как-то, что она «держит её собранной». Кларк только мягко улыбнулась, не комментируя. Песня продолжала звучать — лёгкая, чуть грустная, как и вся эта осень. Они рисовали. Все четверо. Иногда перешёптывались, смеялись, Рейвен отпускала колкости, а пожилая дама — имя которой он так и не запомнил — удивлялась, почему у неё дерево снова выходит кривым. Но Эмерсон почти не слышал их — он смотрел. На то, как Кларк легко заправляет за ухо выбившуюся прядь. На то, как Рейвен закатывает глаза, смеётся, а потом всё же просит помощи. На то, как они переглядываются, иногда синхронно двигают кистями, как будто давно знакомы. И вдруг ему стало странно тепло. Так же сидели две другие девушки, — подумал он. Такая же лёгкая осень, такие же смешки. И девочка с глазами, в которых была тишина. И её дерзкая подруга, у которой было сердце, полное света. Он вдруг поймал себя на том, что рисует не натюрморт, а две женские фигуры. Одна — с распущенными волосами, другая — с короткой стрижкой и искренним смехом в лице. Кларк подошла и заглянула через плечо. — Это красиво, — тихо сказала она. — Они настоящие? Он не ответил сразу. Потом кивнул: — Очень. Она не спрашивала дальше. Они закончили немного позже обычного. С каждым днём люди задерживались подольше, словно не хотели уходить из этого маленького островка тепла и бумаги. Пожилая дама первой поднялась, махнув Кларк и Эмерсону рукой: — До пятницы, мои дорогие. Если дождь не смоет меня раньше! Кларк улыбнулась ей в ответ, а Эмерсон помог ей надеть пальто. Когда она ушла, он задержался у дверей. Кларк начала убирать кисти и мокрые палитры. Он не спешил уходить. — Позвольте помочь, — сказал он, уже поднимая ящик с красками. — Вы точно джентльмен, — улыбнулась она, — но только если обещаете не испачкать рубашку. — Не гарантирую, — мягко отозвался он, — я теперь художник, у нас это в крови. Они убирали молча. Иногда что-то комментировали — о красках, о линиях, о том, как быстро летит октябрь. Потом Кларк вдруг сказала: — Знаете, вы правда сильно продвинулись. У вас есть чувство. Тишины, пространства… как будто вы рисуете не то, что видите, а то, что помните. Он чуть замер, услышав это, и сдержанно кивнул: — Может быть, вы правы. Мне это нравится. Это как разговор — только без слов. Кларк обернулась к нему, чтобы что-то сказать, но их отвлёк лёгкий, ритмичный стук каблуков в холле. Не резкий, уверенный, но будто бы — немного задержанный. Он узнал его с первого удара. И она появилась. Александрия. Та же тройка — графитовый костюм, идеально сидящий по фигуре. Белая рубашка, небрежно расстёгнутая у горла. Только пальто теперь было перекинуто на руку, а волосы распущены — мягкие, тяжелые, словно свет пепла. В коридоре стало будто прохладнее. — Здравствуйте, — сказала она спокойно, чуть склонив голову. В голосе не было резкости, только сдержанность и лёгкий профессиональный холод, к которому она давно привыкла. Кларк обернулась, улыбнулась ей. — Добрый вечер! Вы, наверное, за Мистером Эмерсоном? Лекса слегка улыбнулась, но взгляд её был направлен только на него. И на секунду — на Кларк. Что-то почти неуловимое промелькнуло в её глазах, но она быстро спрятала это под вежливой тенью. — Лекса , дорогая ! Как день? — спросил он. — Как всегда. Но сейчас лучше, — коротко ответила она. — Вы готовы? Он кивнул, и Кларк чуть отступила в сторону — Спасибо вам за помощь. До пятницы, сэр. — До пятницы, Кларк, — с теплом отозвался он. А потом, бросив взгляд на Лексу. Лекса только чуть кивнула. И они ушли. Но уже на выходе, когда Эмерсон натянул пальто, он заметил — Лекса не говорила ни слова, пока не скрылись за дверями. И пальцы её были сжаты чуть крепче, чем нужно было для спокойствия. Машина тихо катится по мокрым улицам, мягко отражая огни Нью-Йорка — жёлтые, красные, будто размытые акварелью. Внутри царит тишина. Лекса держит руль двумя руками, не глядит в сторону пассажира. Из колонок играет джаз — почти шёпотом. Те самые медленные ноты, которые звучали у Кларк в классе. Он узнаёт их, но ничего не говорит. За окном проносятся деревья Центрального парка. Эмерсон сидит с прямой спиной, глядит в лобовое стекло и будто думает вслух, хотя голос у него тихий и чуть усталый: — Сегодня был прекрасный день. Несмотря на дождь… он был по-своему тёплым. Лекса не отвечает, только слегка поворачивает голову, не отрывая взгляда от дороги. Он продолжает: — Спасибо, что приехала за мной, Александрия. На этот раз она медленно кивает. Почти незаметно. — Доброй ночи, — тихо говорит он, когда машина плавно притормаживает у его дома. — Доброй ночи, — повторяет она. Голос её спокоен, почти отстранён. Но есть в нём что-то ещё — еле уловимое, будто смятое чувство, которое она не разрешает себе развернуть. Дверь захлопывается, и он исчезает в подъезде. Лекса остаётся на месте на несколько секунд, глядя в пустое сиденье рядом с собой. Потом переводит взгляд на зеркало, в котором отражается улица — пустая, блестящая от дождя. Она включает поворотник, разворачивается, и, не спеша, уезжает в сторону порковки. Дверь тихо закрылась за его спиной, и квартира вновь наполнилась знакомой тишиной. Такой, что кажется — стены дышат ею. Он повесил пальто, разулся, прошёл по длинному коридору, где висели старые афиши выставок, на которые они когда-то ходили вместе. Всё осталось на своих местах — не из-за привычки, а из-за уважения. Здесь ничего нельзя менять. Ни один предмет не стоял случайно. Он зажёг лампу в гостиной — неяркий, тёплый свет растёкся по комнате, скользнул по деревянной поверхности буфета, по полке с книгами, по вазе с цветами. Цветы были свежие. Он купил их вчера — розово-белые астры. Она их любила. Тогда, когда выбирала эту самую вазу на старой блошке в Сохо, он смеялся — «Зачем тебе старая стеклянная банка?» А теперь он сам тщательно менял в ней воду. Без напоминаний. Он снял пиджак, аккуратно повесил его, как она учила. Потом, не торопясь, расстегнул манжеты рубашки, зашёл в спальню. Там, на туалетном столике, в деревянной рамке стояла фотография. Они вдвоём. Ему — около тридцати. Он в светлом костюме, с лёгкой улыбкой, уверенный и счастливый. Она — в простом летнем платье, светловолосая, с невероятно ясными глазами. Такие же глаза, как у Кларк. Он провёл пальцем по стеклу. По её лицу. Осторожно, как будто боялся потревожить. — Моя девочка, — сказал он почти беззвучно. — Сегодня была бы тебе по душе. И день… и музыка… и Кларк ..Ты бы назвала её солнечной. Он чуть улыбнулся, выдохнул, как от долгой усталости, и снял кольцо. Положил его на блюдце рядом с лампой, как всегда. Потом медленно лёг, накрывшись пледом, не задернув шторы — он любил смотреть, как в окна падают огни чужих домов. И уже засыпая, он шептал про себя, как всегда: — Спокойной ночи, Элайза.