Тишина между нами

      Тишина в доме Джареда Лето была иной. Не наполненная ожиданием, теплом и возможностями тишина, что витала в студии Эллы раньше. Это была тяжелая, гулкая и мертвая тишина пустоты. Воздух в огромном, стильном пространстве пах пылью, едва уловимо — лосьоном после бритья, который Элла когда-то назвала «слишком сладким», и… одиночеством.       Джаред сидел на холодном каменном полу гостиной, спиной к панорамному окну, открывающему вид на ночной Лос-Анджелес — море мерцающих огней, таких же далеких и чужих, как звезды над Сильвер-Лейком в их первую встречу. У его ног лежал хаос: разбросанные таблоиды, глянцевые страницы которых кричали заголовками и показывали все те же, вбитые в мозг кадры.       «Позор Лето: его тайная жертва рыдает на асфальте!» — кричал один. На фото — крупный план ее лица, искаженного шоком и слезами, когда она сидела на крыльце. Ссадина на колене выглядела кровавой точкой.       «Фанатки Лето в ярости: новая подружка звезды получила по заслугам!» — издевался другой. Тут была та самая фанатка с искаженным гримом лицом, занесшая руку для толчка. И Элла — маленькая, хрупкая фигурка, теряющая равновесие.       «Кто Она? Тайная жизнь Джареда Лето взорвалась скандалом!» — вопил третий, с пиксельным, но узнаваемым фото ее студии, вероятно, снятым издалека длиннофокусником.       Джаред не читал тексты. Он все видел. Видел ее боль. Ее унижение. Ее животный страх, запечатленный на века. Каждый снимок был ножом, вонзающимся в его вину и выворачивающим ее наружу. Он чувствовал физическую тошноту, подкатывающую к горлу. Его руки дрожали, когда он брал очередной журнал, листал его, находил ее — пойманную в объектив в момент краха всего, что было для нее свято. Его рукотворный крах.              Он схватил ближайший таблоид, скомкал его с хриплым рыком и швырнул через всю комнату. Бумажный шар бессильно ударился о стену и развернулся, падая на пол, ее лицо все так же смотрело на него с пола. Бессилие. Абсолютное. Он не мог стереть эти фото. Не мог остановить сплетни. Не мог защитить ее тогда и не мог защитить сейчас. Он был рабом своей славы, своего псевдонима, своей лжи, и эта слава теперь пожирала единственное настоящее, что у него было.              Его взгляд упал на телефон, лежащий рядом. Экран был усеян уведомлениями — звонки от агента, от менеджеров, от продюсеров. И куча отчаянных, бесполезных попыток связаться с ней.

Звонок: Элла. Не отвечено. Звонок: Элла. Не отвечено. Звонок: Элла. Не отвечено.

Сообщение: «Элла, пожалуйста. Просто дай мне знать, что ты в порядке. Один знак. Пожалуйста.» Не прочитано.

Сообщение: «Я знаю, что не имею права. Знаю, что ты ненавидишь меня. Но я должен попросить прощения. Лицом к лицу. Я приеду. Когда скажешь. Куда скажешь.» Не прочитано.

      Письмо на бумаге, написанное его дрожащей рукой, полное вины и отчаяния, которое он сунул ей в почтовый ящик под покровом ночи, рискуя быть замеченным папарацци. Оно вернулось через два дня, нераспечатанное, с холодной пометкой, видимо, написанной Марком: «Не пиши больше».       Стена. Непроницаемая, молчаливая, абсолютная. Ее молчание было громче любых криков. Оно кричало о том, что он для нее больше не существует. Что он — шум, от которого она отгородилась навсегда. Каждое «Не отвечено», каждое «Не прочитано» было новым ударом, новым подтверждением окончательности потери. Его попытки были жалкими бумажными корабликами, разбивающимися о скалу ее презрения.       Дверной звонок, настойчивый, резкий, ворвался в мертвую тишину. Джаред вздрогнул. Он не ждал никого. Не хотел никого видеть. Звонок повторился, на этот раз сопровождаемый стуком кулаком в дверь.       «Брат! Джаред! Открывай! Я знаю, ты там!» — голос Шеннона, хриплый, но громкий, пробивался сквозь толстую дверь.       Джаред медленно поднялся, чувствуя, как ноют все мышцы от долгого сидения на полу. Он подошел к видеодомофону. На экране — Шеннон. В мятой рубашке, с шестиком бутылки дорогого текилы в руке. Его лицо было раскрасневшимся, глаза мутными, но в них читалось не веселье, а какое-то натужное оживление, смешанное с виной. Джаред вздохнул и открыл дверь. Шеннон ввалился внутрь, неся с собой волну холода, ночного воздуха и запаха алкоголя.       «Наконец-то! — Шеннон хлопнул брата по плечу, слишком сильно. — Сидишь тут, киснешь, как сыч! Не дело, брат! Не дело!» — Он прошел в гостиную, оглядел разбросанные таблоиды, скомканный журнал, и его натянутая улыбка слегка сползла. — «Ох, эти твари… — он махнул рукой в сторону таблоидов. — Забудь! Плюнь! Все забудут через неделю. Новый скандал найдут. Всегда находят. — Он поднял бутылку текилы. — А у нас — повод! Развеяться! Забыть всю эту хрень! Я привез отличной текилы. И… — он заговорщически подмигнул, — пару классных девчонок ждут внизу в машине. Огонь! Не чета твоей… ну, той… хмурой художнице. Веселые, заводные! Как раз то, что надо, чтобы мозги проветрить!»       Джаред смотрел на него. Не с гневом. С каким-то странным, леденящим непониманием. Как будто Шеннон говорил на другом языке. На языке того самого шумного острова, который все и разрушил. «Развеяться». «Забыть». «Девчонки». Словно то, что случилось — всего лишь мелкая неприятность, досадное недоразумение, которое можно смыть алкоголем и новыми телками. Он видел вину в глазах Шеннона — вину за тот дурацкий крик на вечеринке, за раздутый скандал, — но Шеннон пытался залить эту вину, а не прожить ее. Как всегда.       «Шен, — голос Джареда был тихим, хриплым, как после долгого молчания. — Ты не понимаешь.»       «Чего не понимаю? — Шеннон налил два полных бокала текилы, не спрашивая. — Что ты втрескался? Бывает! Сильно втрескался! В странную… ну, в ту, что не в нашем формате. Ну и что? Пройдет! Серьезно! Выпей, расслабься! Посмотри на них внизу — красотки! Забудь эту… Эллу. Она же тебе не пара! Вечно хмурая, в своем мирке…» — Он протянул бокал Джареду.       Джаред не взял бокал. Он посмотрел на золотистую жидкость, потом на Шеннона, потом на скомканный таблоид с фото Эллы на полу.       «Она не «хмурая», — сказал он очень тихо, но с такой силой, что Шеннон замер. — Она была… моей. Настоящей. А я… — его голос сорвался. — Я привел ее в наш мир. И он ее… сломал. Публично. На глазах у всех. Из-за меня. Из-за моей лжи. Из-за того, что я притворялся кем-то другим.» — Он поднял скомканный таблоид, развернул его, ткнул пальцем в фото. — «Видишь это? Видишь ее глаза? Это я сделал. Я. Джаред Лето. Не Джей. Не музыкант из Сильвер-Лейка. А звезда. Лжец. Человек, который разрушает то, к чему прикасается. — Он швырнул таблоид обратно на пол. — И ты предлагаешь мне «развеяться»? Забыть? С новыми «девчонками»? Ты думаешь, это поможет? Это просто… еще один слой лжи. Еще один шум, чтобы заглушить то, что внутри.»       Шеннон стоял, держа два бокала, его пьяное оживление угасло, сменившись растерянностью и досадой.       «Братан… — начал он. — Ты слишком драматизируешь. Все наладится…»       «НЕТ! — крик Джареда прозвучал неожиданно громко, эхом отозвавшись в пустом доме. Шеннон отшатнулся. — Ничего не «наладится»! Она не откроет мне дверь, Шен! Она не прочитает мои письма! Она стерла меня! Понимаешь? Я для нее — яд. Шум. То, от чего она бежала всю жизнь. И я принес ей этот шум. Прямо в ее тишину. И заплатила за это она. Ценой своего спокойствия, своего достоинства, своей… веры. — Он отвернулся, смотря в темное окно на огни города. — Расплата пришла. Полная. И я должен ее нести. А не «развеиваться».»       Тишина повисла между ними, тяжелая, неловкая. Шеннон медленно поставил бокалы на дорогой столик из слэба. Алкогольный туман в его глазах немного рассеялся, уступив место смутному пониманию масштаба катастрофы и своего в ней участия. Но понять — не значило прочувствовать. Его мир был другим.       «Ладно, брат, — пробормотал он. — Ладно. Не буду тебе мешать киснуть. Но… если что… я рядом. Позвони. Для развеяния или… для чего угодно.» Он неуклюже похлопал Джареда по плечу и, пошатываясь, направился к выходу. Дверь за ним закрылась, оставив Джареда снова наедине с гулкой тишиной, виной и разбросанными по полу изображениями его греха.

***

      Студия звукозаписи была храмом. Храмом его другого «я» — Джареда Лето, артиста, перформера. Обычно здесь витал особый воздух — творчества, напряжения, волшебства рождения музыки. Сегодня воздух был спертым, пахнущим пылью на дорогих мониторах и… бессмыслицей. Джаред сидел в кресле перед пультом. На стуле напротив, за толстым стеклом, висел его микрофон. Инженер, молодой парень с осторожным взглядом, вертелся за пультом, настраивая уровни. В углу сидел продюсер, Майлз, пожилой акула шоу-бизнеса, с видом терпеливого страдальца.       «Ладно, Джаред, попробуем еще разок? — Майлз говорил мягко, но в голосе слышалось раздражение. «Дорогая звезда капризничает». — Третий дубль. Сконцентрируйся на тексте. Вложи чувство. Это же твоя песня, черт возьми! "       Песня. Слова о разбитом сердце, слезах, одиночестве. Фальшивые, как его собственная легенда о Джее. Он должен был вложить в нее чувство. Какое чувство? Его чувство было огромным, всепоглощающим — вина, отчаяние, тоска по потерянной тишине. Но не это требовала песня. Она требовала красивой, мелодраматичной печали, упакованной в идеальный вокал и продаваемый бит.       Он надел наушники. Музыка полилась — гладкая, отполированная до блеска, безжизненная. Он открыл рот. Звук вышел. Технически безупречный. Богатый тембр, идеальный контроль. Пустой. Как его дом. Как его жизнь.       Его голос дрогнул. Не по сценарию песни, а от подступившего кома к горлу. От реальной боли, которая не вписывалась в этот гладкий, коммерческий трек. Он видел в наушниках жест Майлза — «стоп!».       «Джаред, дорогой, — вздохнул Майлз, подходя. — Что случилось? Ты же профессионал! Выключи свои… личные переживания. Работа есть работа.»       «Выключи личные переживания.» Фраза прозвучала как приговор. Как окончательное признание абсурда его существования. Его настоящая боль, его настоящая расплата — были помехой. Шумом в их отлаженной машине по производству фальшивого шума. Ради чего он все это делал? Ради этих стерильных стен студии? Ради аплодисментов толпы, которая сегодня кричит «Браво!», а завтра — «Убирайся!»? Ради денег, которые не могли купить ему ни минуты настоящего покоя, ни шанса стереть ее боль?       Осознание цены лжи обрушилось на него с новой силой. Цена была не только в потере Эллы. Цена была в нем самом. В его душе. Он продал свою возможность быть настоящим за мишуру славы. И теперь, когда ему было больнее всего, когда ему нужно было кричать о своей вине, его заставляли петь сладкую ложь под аккомпанемент синтезаторов. Работа была не просто бессмысленной. Она была осквернением. Всего, что он чувствовал. Всего, что он потерял.       Он сорвал наушники. Звук шипящих мониторов оглушил его на секунду.       «Я не могу, — сказал он тихо, но так, что было слышно по всей студии. — Не сейчас. Не эту… ерунду.»       «Джаред! — возмутился Майлз. — У нас график! Альбом! Контракты!»       «Отмените. Перенесите. Запишите с кем-то другим. Мне все равно.» — Джаред поднялся. Его ноги были ватными, но он пошел к выходу. Мимо ошарашенного инженера, мимо багровеющего Майлза.       «Ты не можешь просто так уйти! — крикнул Майлз ему вслед. — Ты обязан…»       Джаред обернулся в дверях. Его лицо было изможденным, глаза — темными впадинами. «Я никому ничего не обязан, — произнес он с ледяной, незнакомой даже самому себе твердостью. — Так что оставьте меня в покое.»       Он вышел. Не в роскошный лимузин, который ждал его. Просто вышел на улицу. В душный смог Лос-Анджелеса. Шум города обрушился на него — гул машин, гудки, далекие сирены. Но этот шум был ничто по сравнению с тем, что бушевало внутри. С грохотом обрушившихся иллюзий, с воем вины, с ледяной тишиной ее неприятия. Он стоял на тротуаре, не зная, куда идти. Дом? Тюрьма пустоты. Студия? Фабрика фальши. К ней? К закрытой двери, к молчанию, которое было громче любых слов? Расплата была полной. Он был Джаредом Лето. Звездой. Лжецом. Опустошенным человеком в мире оглушительного шума, который он создал себе сам. И единственная тишина, которую он жаждал, навсегда осталась по ту сторону стены, возведенной его же ложью. Он заплатил высшую цену. И получил лишь эхо падения.