Ультиматум на коже

Дима просыпается от наглых и навязчивых поцелуев, что приходятся на шею и оголенную грудь. К такому по утрам он не привык.Он не сразу понимает, где. Когда. С кем. Вчера он вернулся домой и он был зол от своего проигрыша Август Ван дер Холть . Ненавидит проигрывать Август. Его вес. Его запах. Его одержимость.Спустя несколько минут, из-за отсутствия должной реакции с него откидывают одеяло и седлают, продолжая нагло вторгаться в личное пространство.. Делать вид, что омега спит больше не имеет смысла. Такое поведение его раздражает и когда альфа на нем ведет рукой по его животу, к паху. —Ави прошу тебя не делай этого я хочу поспать не трогай пожалуйста меня — проговорил Дима борясь всё ещё сном Он сжал зубы, не открывая глаз, надеясь, что Август отступит. Но тот лишь сильнее вдавился в его кожу. — Не начинай, Дим, — бурчит Август, будто всерьёз не верит, что тот против. — Август наклоняется ниже, оставляя влажный след поцелуев от шеи до ключицы, но Дима даже не вздрагивает. Он смотрит в потолок, замирая, — Я устал, пожалуйста Август — наконец выдавливает он, тихо, почти беззвучно, чтобы не разозлить. —Черт детка —шепчет Август, и в голосе его появляется что-то ласковое, почти нежное. Он ложится сверху, сжимая бёдра омеги, и целует его в висок, будто пытается загладить то, что уже сделал. Но это работает. Чёрт, детка, — выдыхает Август, прижимаясь щекой к его виску. — Прости меня, Дим. Он целует его мягко, так, будто ничего не случилось, будто между ними всё ещё есть нежность. Дима отвечает. Отвечает ему по старой памяти уже в бытовой привычке. — Ты же знаешь… эти три месяца были адом. — Ты был здесь. А я — в Лондоне. Август замирает. На секунду — будто колеблется. Но только на секунду. А потом продолжает. Целует. Ласкает. Не слушает. Он разводит его ноги. Ведёт носом по внутренней стороне бедра, частично прикрытого бельём. Потом повторяет тот же путь языком. Ему вкусно. До мурашек. До следов от зубов и засосов. А Дима... позволяет. Позволяет всё. Не потому что хочет, а потому что так проще. Потому что бороться уже не осталось сил. Потому что сопротивление не приносит ничего, кроме боли и отстранения. "Он не двигается. И не отвечает. Ни словом, ни жестом. Только в какой-то момент... перестаёт дышать ровно." или "Он не сопротивляется. Но и не участвует. Он просто... ждёт, когда это закончится." Он знал, что это неправильно. Но иначе удержать его он не мог. Молчание Димы — как зелёный свет. Хотя и не было сигнала." Август нехотя отстранился от шеи, покрытой поцелуями, и посмотрел на него — почти нежно. Пальцы провели по светлым прядям, затем скользнули к щеке, горячей от возбуждения и стыда. Он замер. — Не бойся, kitten. Я позабочусь о тебе, хорошо? Дыхание снова стало ближе. Тёплое, почти ласковое — на коже, на губах. Он приблизился и дотронулся губами до светящегося светодиода на виске — как будто метил. — Je bent lief en ik wil je, — прошептал он. Ты милый, и я хочу тебя. Он лежит, не двигаясь. Одеяло сброшено. Холодный воздух касается кожи, но он этого почти не чувствует. В груди — тишина. В голове — пустота. А потом... приходит мысль. Острая, как игла. И такая... утешительная: "Всё в порядке. За три месяца он не потерял ко мне интерес. Он даже скучал." --- Берлога, как он сам её называл, была тщательно спроектирована. Одна из самых просторных комнат дома. У дальней стены — душевая из чёрного гранита, напротив — встроенная гардеробная. Одна стена — панорамное стекло в пол, выходящее на мрачное, суровое море. Другая — пустая, как белый шум. Цветовая гамма: графит, чёрный, тёмно-синий. Минимум тепла. Максимум контроля. Дом стоял между лесом и морем. Густая хвоя шевелилась ветром, а на горизонте бурлили волны. Август любил холод. Любил промозглый ветер, сырость, разрушение. Любил смотреть, как волны бьются о скалы. Когда за окном бушевал шторм — внутри него наступал штиль. Но Дима — нет. Он терпеть не мог эту мрачность. Несколько раз предлагал переехать, сменить атмосферу, наполнить дом жизнью. Но Август всегда умел убеждать. Особенно его. И они остались здесь. Чтобы разрушаться медленно — вместе. Ему и так было тяжело. После потери матери — он стал выгорать на работе. После выгорания — появилась апатия. Теперь всё начинало повторяться. А утренний поступок Августа — скотство. Возможно, то, что снова сломает. Август знал. Но не умел… не умел говорить. Не умел спрашивать. Он бы многое отдал, чтобы просто открыть Димину голову и понять, что творится внутри. Но вместо этого он касался, сжимал, дышал в висок — потому что другого языка не знал. --- Он стоит под душем. Обе руки упёрты в гранитную стену. Тело обжигает струя кипятка. Но Август не двигается. Он как статуя. Только вода шумит и стекает по коже, будто стирая что-то, что не смывается. Вчерашний вечер прошёл слишком хорошо. Слишком идеально. И это бесит. Юнги, как всегда, был безупречен. По приказу Августа был организован закрытый показ новейших боевых дронов. Ангар превратили в футуристичный зал: геометрия света, глянец металла, приглушённые тона, выверенный минимализм. VIP-гости. Министры, олигархи, генералы, техно-магнаты. Пресса — с чёрными значками допуска. Все получали персональное приглашение — с его подписью. Ну что ты Кингсли испортил всю победу и ему пришлось принять поражение В центре — демонстрация новой модели: «Цербер». Стальной зверь с размахом крыльев, красным визором и голосом автомата. Он уничтожил мишень за семь секунд. А потом — тишина. Почти религиозная. Контракты уже на подходе. Репутация укреплена. Власть, деньги, стратегия. Он победил. И всё же... Август медленно поднимает лицо под струю. Закрывает глаза. Внутри — пустота. Как после каждой вершины. Пальцы сжимаются. Камень царапает ладони. — Это только начало, — шепчет он. Но в голове — глаза. Чьи? Почему каждый раз, после каждой победы, он вспоминает не лицо клиента, не цифры, не схему сделки — а чей-то взгляд? Один. Тихий. Невыносимый. Август обмотав полотенце вокруг бедер возвращается в спальню Дима всё ещё лежит в кровати будто тряпочная кукла . Август же посмотрев на всю эту картину тянется к своему рабочему столу тянется за макбуком. Возле иконки с почтой моргает неисчислимое количество непрочитанных писем, но разбираться с этим завалом желания нет совсем. Август молниеносно превращается в строгого генерального директора, ряд акционеров попросили о личной встрече с тобой, хотят обсудить сотрудничество, их интересует оценка рынка, финансовые показатели, прозрачность проводимых тобой операций и твоя личная стратегия развития. Всё как всегда —Август можешь пожалуйста подготовить ванну— тихо проронил Дима Несмотря на всё, страх потерять Августа был в разы сильнее. Дима ненавидел себя за это. Он знал, что их отношения абьюзивны. Знал, что тонет в болоте зависимости. Но не мог — не хотел — уйти. Каждый раз, когда представлял, что его больше не будет рядом, сердце замирало. Не от свободы, а от паники. Он начал думать… А что, если бы у них был ребёнок? Что, если бы был кто-то, кто прочно связывал бы их жизни? Кто унаследовал бы черты обоих — его светлые глаза и Августову упрямую челюсть? Эта мысль была неосуществима — он знал. Но фантазия стала навязч ивой. Как якорь. Как иллюзия спасения. Как будто бы это могло удержать Августа рядом. Привязать. Остановить от ухода. Несмотря на всё, страх потерять Августа был в разы сильнее. Дима ненавидел себя за это. Он знал, что их отношения абьюзивны. Знал, что тонет в болоте зависимости. Но не мог — не хотел — уйти. Каждый раз, когда представлял, что его больше не будет рядом, сердце замирало. Не от свободы, а от паники. Он начал думать… А что, если бы у них был ребёнок? Что, если бы был кто-то, кто прочно связывал бы их жизни? Кто унаследовал бы черты обоих — его светлые глаза и Августову упрямую челюсть? Эта мысль была неосуществима — он знал. Но фантазия стала навязчивой. Как якорь. Как иллюзия спасения. Как будто бы это могло удержать Августа рядом. Привязать. Остановить от ухода. Август заметил его взгляд, слишком долго задержавшийся на ребёнке в парке. Случайную фразу, обронённую небрежно: — Ты когда-нибудь думал… каким бы он был, наш? Он ничего не сказал тогда. Только посмотрел на него с той ленивой, почти хищной полуулыбкой. Вечером же, когда Дима лежал к нему спиной, притворяясь спящим, Август вдруг прошептал, склонившись к его уху: — Ты правда хочешь ребёнка от меня? Дима не ответил. — Я не знал, что ты можешь быть kitten… — почти с насмешкой, но в голосе звучало что-то другое. Тёплое. Обволакивающее. Опасное. И вдруг — в нём что-то сработало. Эта зависимость. Эта нужда в любви. Эта готовность цепляться за любую возможность быть нужным, быть незаменимым, быть хотя бы кем-то для Августа. А Август… воспользовался этим знанием. Не сказал правду. Лишь стал чаще притягивать его к себе по ночам. Стал чаще касаться его живота, как будто уже что-то знал. Шептал глупости, будто бы мечтая о будущем, которого не могло быть. А Дима верил. Потому что хотел верить. Несмотря на страх. Несмотря на боль. Дима всё равно тянулся к нему. Даже в те ночи, когда тело отказывалось откликаться, когда всё внутри сжималось от отвращения и слабости — он всё равно приходил. Ложился рядом. Позволял. Потому что внутри, словно заноза, жила мысль: а вдруг?.. Вдруг именно сегодня. Вдруг именно сейчас их гены, как две искры, сойдутся, и начнётся жизнь — та, что наконец даст смысл. Он верил. Так, как верят в чудо перед смертью. Потому что признать правду значило бы сломать весь замок из песка, что он строил годами. Признать, что вся эта любовь — не спасение, а тщательно подстроенная клетка. И тогда оставалось бы только одно: упасть на колени и закричать. Но он молчал. И просто — шёл к нему.