Ночное дежурство

Тишину ночного коридора хирургического отделения нарушило громкое, недовольное фырканье. Валерия Геннадьевна, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, шла по направлению к ординаторской. Ее белый медицинский халат был расстегнут на все пуговицы, обнажая под ним нежно-розовую, тесную футболку, которая отчаянно боролась с ее объемами. Ткань футболки была туго натянута над главной достопримечательностью Леры – ее животом. Это был не просто «животик», а настоящий монумент обжорства и лени, огромный, выпуклый шар, свисающий почти до низа лобка. Он качался при каждом шаге, перекатываясь под тканью, образуя глубокие складки по бокам, где футболка впивалась в плоть. Расстегнутый халат едва прикрывал бока, обрамляя эту массивную выпуклость, как роскошную драгоценность в оправе из белого хлопка. Лицо Леры, обрамленное огненным хаосом рыжих кудрей, спадающих до плеч и взъерошенных от недавнего сна в подсобке, было милым, но с отпечатком капризной глуповатости. Пухлые, ярко-красные губки были надуты. Большие зеленые глаза смотрели сонно и немного рассеянно. Она шумно вздохнула, почесывая рукой свой огромный бок – пухлая, с ямочками на локтях рука казалась игрушечной на фоне ее масштабов. Ее груди, полные и тяжелые, пышно возвышались над животом, а бедра и ягодицы были поистине монументальными, заставляя медицинские штаны скрипеть на грани разрыва при каждом движении. Она несла в руке полупустую пачку печенья и жевала, крошки падали на ее впечатляющий фронтон. Иван Андреевич, стоявший в дверях ординаторской, наблюдал за ее приближением с тем особым, приглушенным блеском в глазах, который давно уже перерос простое влечение. Это была одержимость. Его взгляд, как сканер, скользил по ее формам, задерживаясь на каждом изгибе, каждой складке, каждом колебании плоти. Он видел, как под тяжестью живота прогибается ее поясница, как напрягается ткань штанов на невероятно пышных ягодицах, как рыжие кудри прилипли к влажному от усилия лбу. Его пальцы непроизвольно сжались. Он обожал ее массу, ее объем, эту подавляющую, роскошную тяжесть. Мысль о том, чтобы погрузиться в эту плоть, зарыться лицом в складки ее живота, ощутить всем телом ее вес, сводила его с ума. И ее глуповатая, капризная беспомощность только подливала масла в огонь – она была как огромный, избалованный ребенок, нуждающийся в контроле… и в кормлении. – Ваняяяяя! – ее голос, хрипловатый и громкий, прозвучал как сирена, нарушая больничную тишину. Она остановилась перед ним, запыхавшись, ее живот почти касался его. Запах печенья, сладкого пота и ее духов ударил ему в ноздри. – Ну что за дела?! Опять этот дурак Кривцов из приемного отделения прислал пациента без карты! Совсем уже что ли? Я же вчера ему говорила! – Она ткнула пухлым пальцем ему в грудь, не забывая при этом запихнуть в рот последнее печенье. Крошки осели на ее пышной груди. Иван Андреевич не отвечал сразу. Его взгляд был прикован к крошкам на розовой ткани, к тому, как ее грудь колышется при дыхании, к влажному блеску ее надутых губ. Он видел, как под расстегнутым халатом, на самом гребне ее огромного живота, застряла другая крошка. Его пальцы сами потянулись к ней. – Лера, – его голос звучал глубже обычного, с легкой хрипотцой. Он аккуратно, почти благоговейно, снял крошку с выпуклости ее живота. Его палец на мгновение задержался на теплой, упругой поверхности. – Карта не главное. Где твой отчет по дренажам в 14-й палате? Ты же должна была сдать его к вечеру. Ее зеленые глаза округлились с наигранным удивлением, но в них мелькнула паника. Глупенькая Лера действительно забыла. Опять. – Ой, Ванечка, ну ты же знаешь… – она закатила глаза, делая вид, что это мелочь. – Там этот больной… ну, как его… все стонал, мешал сосредоточиться! И голова у меня болит. И есть хочу дико! – Она потрогала свой живот с видом страдалицы. – Папа опять эту дурацкую диету устроил, холодильник дома чуть ли не на замок закрыл! Ну как тут работать? Иван Андреевич почувствовал, как знакомое тепло разливается по низу живота. Ее жалобы на голод, ее огромный, ненасытный живот, ее капризное нежелание работать – все это было частью ее образа, который он боготворил. Он знал ее слабость. – Отчет, Лера, – повторил он, но уже без прежней строгости. Его взгляд скользнул к сумке, торчащей из кармана его халата. – Без отчета никак. И… – он сделал паузу, доставая из сумки небольшую, но плотную коробочку дорогого бельгийского шоколада. – …без энергии тоже никак. Особенно если голова болит. Ее глаза загорелись хищным, детским блеском. Все забылось – и отчет, и больной, и головная боль. Она протянула пухлую ручку. – Дай! – скомандовала она, но в ее голосе слышалась нотка восторга. – Сначала отчет, – улыбнулся Иван Андреевич, убирая коробку за спину. Улыбка была теплой, но в глазах горел огонь одержимости. Он обожал этот момент – момент, когда ее глуповатое, капризное «хочу» сталкивалось с его условием. Он обожал кормить ее, наблюдать, как она жует, как ее щеки надуваются, как довольное блаженство разливается по ее лицу, как ее живот становится еще полнее. Это был его ритуал, его фетиш. – Ах ты! Ну ладно! – Лера надула губки, но повернулась и заковыляла к компьютеру в ординаторской. Иван Андреевич последовал за ней, его взгляд прилип к ее спине, к тому, как ягодицы, огромные как подушки, перекатываются под тканью, к расстегнутому халату, открывающему вид на массивные бока и начало ложбинки позвоночника над пышным задом. Он сел рядом, положив коробку с шоколадом на стол рядом с ней, как приманку. Лера уставилась на экран с видом глубокомысленного страдания. Она тыкала в клавиатуру пухлыми пальчиками, медленно, часто делая опечатки. Иван Андреевич терпеливо направлял ее, его рука то и дело ложилась на ее пухлое предплечье, чтобы сообщить об ошибке, его рука касалась ее могучего бока. Он чувствовал тепло ее тела, слышал ее сопение от усилия, вдыхал сладковатый запах ее кожи и волос. Его нога под столом непроизвольно прижалась к ее массивному бедру. Он смотрел, как рыжие кудри падают ей на лицо, как она сердито отдувает их, как ее пухлые губы шевелятся, когда она читает про себя. Он смотрел на ее огромный живот, упирающийся в край стола, на складки, образовавшиеся под давлением. Он представлял, как будет кормить ее этим шоколадом, кусочек за кусочком, наблюдая, как ее щеки наполняются, как она будет причмокивать, как ее живот станет еще круглее, туже. Наконец, с множеством его подсказок , отчет был готов. Лера с триумфом шлепнула ладошкой по столу. – Все! Готово! Дай шоколадку! – она повернулась к нему, ее зеленые глаза сияли ожиданием, как у ребенка. Она забыла про капризы, про властность – сейчас она была просто огромной, голодной девочкой, жаждущей сладкого. Иван Андреевич медленно открыл коробку. Аромат дорогого шоколада заполнил ординаторскую. Он достал один квадратик, темный, глянцевый. Лера протянула руку, но он отвел ее. – Открой рот, – сказал он тихо, но так, что дрожь пробежала по ее спине. В его глазах горело что-то первобытное, одержимое. Она замерла на секунду, потом послушно приоткрыла свои пухлые, красные губы. Иван Андреевич поднес шоколад к ее рту. Его пальцы слегка коснулись ее нижней губы. Она взяла шоколад губами, ее язык мелькнул, касаясь его пальца. Она закрыла глаза, издав тихий стон удовольствия, и начала жевать. ОН завороженно наблюдал, как работают ее челюсти, как надуваются щеки, как блаженство разливается по ее лицу. Он взял следующий квадратик. – Еще, – простонала она, не открывая глаз, ее губы сами потянулись к лакомству. Он кормил ее. Медленно, методично. Один кусочек, потом другой. Его взгляд не отрывался от ее лица, от ее рта, от ее огромного живота, который, казалось, становился еще более выпуклым, еще более массивным с каждым проглоченным кусочком. Он видел, как на ее губах остался темный след шоколада. Он не стал его стирать. Он положил следующий кусочек ей на язык, чувствуя влажное тепло. Его пальцы скользнули по ее подбородку, по пухлой щеке. Она жмурилась от удовольствия, ее дыхание становилось глубже. Когда пятый кусочек исчез у нее во рту, Иван Андреевич не стал брать следующий. Он наклонился. Его губы коснулись ее губ, слизывая шоколад. Вкус был сладким, горьковатым и бесконечно желанным. Лера ответила на поцелуй с неожиданной жадностью, ее пухлые губы прилипли к его, ее язык робко коснулся его. Она не думала, не капризничала – она просто отдавалась ощущениям, как всегда отдавалась еде. Он оторвался, его дыхание сбилось. Его руки, казалось, действовали сами по себе, повинуясь давней одержимости. Они легли на ее бока, чуть выше талии, там, где под расстегнутым халатом и розовой футболкой начинался величественный склон ее живота. Пальцы впились в мягкую, податливую плоть, ощущая ее объем, ее тепло, ее невероятную тяжесть даже в сидячем положении. Он сжал, почувствовав, как жир перекатывается под его пальцами, как образуются глубокие складки. Лера ахнула, но не отстранилась. Ее глаза были широко открыты, в них читались растерянность и нарастающее возбуждение. – Ваня… – прошептала она, но не закончила. Его руки скользнули вниз, охватывая выпуклость ее живота спереди. Он накрыл его ладонями почти полностью, ощущая его упругую наполненность, его шарообразную форму. Он надавил слегка, чувствуя сопротивление, и услышал ее тихий стон. Это не был стон боли. Он наклонился, прижимаясь лицом к этой теплой, пахнущей шоколадом и ее кожей массе. Его губы коснулись ткани футболки прямо над пупком. Он целовал ее живот через ткань, кусал нежно, впивался носом в складку, которая образовалась, когда она сидела. Его руки сжимали и мяли ее бока, скользили по нижнему краю огромного живота, чуть ли не касаясь лобка. – Боже… – выдохнула Лера, ее голова запрокинулась, рыжие кудри рассыпались по плечам. Ее руки бессильно упали на подлокотники кресла. Она не сопротивлялась, не приказывала остановиться. Она просто позволяла ему поклоняться ее телу, ее самой выдающейся части. Эта покорность, эта полная отдача его одержимости сводила его с ума. Он оттянул нижний край ее розовой футболки, обнажая полосу кожи над поясом штанов. Кожа была белой, нежной. Он прижал губы к теплому, мягкому валику плоти, впиваясь в него, чувствуя солоноватый вкус ее кожи, слыша ее прерывистое дыхание. Его руки полезли под футболку, нащупывая голую кожу ее огромного живота, его округлость, его податливость. Он ладонью скользнул от пупка вниз, к самому основанию, туда, где живот переходил в лобок, ощущая всю мощь этой выпуклости. – Ванечка… пожалуйста… – простонала она, и в ее голосе не было ничего, кроме томной, животной потребности. Она сдвинула бедра, ее массивные ноги разомкнулись чуть шире. Это было приглашением. Приказом. Мольбой. Иван Андреевич встал на колени перед ней, между ее мощных бедер. Его руки схватили ее за толстые, мягкие ляжки чуть выше колен. Он чувствовал под пальцами упругость жира, теплоту кожи под тонкой тканью штанов. Он притянул ее к краю кресла. Его лицо оказалось прямо напротив ее огромного живота, нависающего как скала. Он прижался к нему щекой, чувствуя его тяжесть, его тепло, его жизнь. Он целовал его, кусал нежно, водил лицом по его поверхности, как котенок, который трется о что-то любимое. Его руки скользнули вверх по ее бедрам, к талии, сжимая пышные бока, чуть ли не доставая до спины. Он чувствовал, как ее тело дрожит под его прикосновениями. Потом его руки нашли пояс ее штанов. Расстегнул пуговицу. Молния пошла вниз с громким, властным звуком. Он стянул штаны и трусики вместе, насколько позволили ее объемы, обнажив нижнюю часть живота, лобок и верх мощных бедер. Кожа здесь была еще белее, еще нежнее. Его взгляд утонул в пейзаже плоти: огромный живот, свисающий вниз, округлые, мягкие бедра, темный треугольник между ними. Запах ее возбуждения смешался с запахом шоколада и ее кожи. Иван Андреевич зарылся лицом в теплую складку между основанием ее живота и началом лобка, в самое сокровенное место, где кожа была особенно нежной и влажной. Он вдохнул полной грудью, целуя, кусая, эту теплую ложбинку, чувствуя, как Лера извивается под ним, издавая тихие, высокие стоны. Его руки сжимали ее огромные ягодицы через ткань штанов, все еще спущенных до середины бедер, ощущая их невероятный объем, их упругость. Он тонул в ней, в ее массе, в ее аромате, в ее покорности. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу Леры где-то в районе пупка. Его руки, сильные и жадные, сжимали ее пышные бока, пальцы буквально тонули в мягкой плоти, образуя глубокие впадины. Он зарывался лицом в теплую складку у основания ее огромного, свисающего живота, целуя, кусая, лижа нежную кожу, скрытую до этого поясом штанов. Каждое прикосновение его губ, языка, носа заставляло Леру вздрагивать и издавать тихие, высокие стоны, похожие на плач. Ее рыжие кудри растрепались, прилипнув ко лбу и щекам, пухлые губы были полуоткрыты, глаза закатились под веки от нахлынувшего удовольствия. Ее огромное тело, обычно такое неуклюжее и ленивое, теперь трепетало под его ласками, как натянутая струна. – Ваня… – прохрипела она, ее пухлые руки бессильно сжали его плечи. – Там… там… – Она не могла говорить связно, ее мысли путались в тумане желания и шоколадного опьянения. Он понял. Его губы и язык двинулись выше, вдоль нижнего края ее монументального живота, к темному треугольнику лобка. Он вдохнул ее запах – смесь возбуждения, пота и сладковатого духа – и это сводило его с ума. Его пальцы, скользнув по внутренней поверхности ее мощных бедер, нашли искомое – горячее, влажное, пульсирующее сокровенное место. Лера взвыла, когда один, а затем два его пальца легко вошли в нее. Она была невероятно мокрой, открытой, готовой. Ее бедра сами собой раздвинулись шире, приглашая, требуя. – Да… Вань, да… – застонала она, запрокидывая голову, ее огромная грудь тяжело вздымалась под розовой футболкой. Он поднялся с колен, его глаза горели первобытным огнем одержимости. Его руки схватили ее под пышные ягодицы и резко приподняли, сдвинув к самому краю стула. Медицинские журналы и бумаги посыпались на пол. Ему было все равно. Он расстегнул свой халат, потом брюки. Его член, твердый как сталь и уже давно готовый, выпрямился во всей красе. Лера, полулежа на столе, ее штаны и трусики спущены до колен, ее огромный живот возвышался как холм, а между разведенных мощных бедер сияла розовая, мокрая щель, – она была воплощением его самых потаенных, порочных фантазий. Он навис над ней, его рука обхватила основание члена, направляя его к ее входу. Его взгляд скользнул по ее телу: от пухлого, заплаканного лица, по тяжелой груди, по шару живота, к тому месту, где они должны были соединиться. – Готова, моя пышная королева? – прохрипел он, и в его голосе звучало не только желание, но и немое обожание ее форм, ее покорности. Она кивнула, не в силах вымолвить слово, ее зеленые глаза были огромными и горящими от страсти. Он уперся головкой члена в ее влажную плоть и одним мощным, но контролируемым движением вошел в нее до самого основания. Лера вскрикнула – громко, пронзительно, от внезапной полноты и острого удовольствия. Ее тело сомкнулось вокруг него, горячее, тесное, невероятно податливое. Он замер на мгновение, наслаждаясь ощущением, видом ее лица, искаженного наслаждением, ее огромного живота, колышущегося от резкого дыхания. И в этот самый момент, когда волна удовольствия накрыла их обоих, раздался резкий, требовательный стук в дверь ординаторской. Лера вздрогнула, как от удара током. Ее глаза, только что мутные от страсти, мгновенно прояснились, наполнившись паникой. Она узнала этот стук. Твердый, нетерпеливый, властный. Отец. Геннадий Петрович, главный врач. – Кто там? Откройте! – прозвучал его голос из-за двери, громкий и немного раздраженный. Ручка дернулась. У Ивана Андреевича сердце упало в пятки. Адреналин смешался с остатками возбуждения, создавая дурманящий коктейль ужаса и желания. Он инстинктивно прижал Леру к себе, пытаясь прикрыть ее полуобнаженное тело своим халатом, но это было бесполезно. Штаны у нее были спущены, футболка задрана, открывая огромный живот, он сам был в расстегнутом халате с торчащим членом, все еще глубоко внутри нее. Картина была более чем красноречивой. Лера замерла. Паника сдавила горло. Она видела, как побелело лицо Ивана Андреевича, видела тень под дверью. Она знала, что будет, если отец войдет сейчас. Скандал. Увольнение обоих. Позор. Возможно, даже отлучение от нее. Холодный ужас пополз по ее спине. Ручка снова дернулась. Дверь была не заперта. – Лера? Ты там? Я слышал крик! – голос отца стал жестче. Иван Андреевич сделал движение, чтобы вытащиться, его лицо исказила гримаса отчаяния. Он готов был принять удар, встать между ней и гневом отца. Но в этот момент Лера схватила его за лицо своими пухлыми руками. Ее пальцы впились в его щеки. Зеленые глаза, еще секунду назад полные страха, теперь горели странной смесью отчаяния, решимости и… безумной страсти. – Нет! – прошептала она так тихо, что он едва расслышал, но с такой силой, что он замер. – Не останавливайся. Не открывай. – Ее взгляд умолял, приказывал одновременно. В нем было что-то первобытное, дикое. Она понимала, что будет завтра. Понимала прекрасно. Но ощущение его внутри, его одержимости ее телом, та странная, новая, всепоглощающая волна чувств, которую она не могла назвать иначе как любовь – все это было сильнее страха. Сильнее отца. Сильнее всего. Она резко втянула его в поцелуй – жадный, влажный, отчаянный. Ее язык ворвался в его рот. Одновременно ее мощные бедра, эти монументальные колонны плоти, сжали его талию, ее внутренние мышцы сжали его член с невероятной силой, не давая ему выйти, притягивая его глубже. Ее тело требовало продолжения. – Лера! Открывай! Что там происходит?! – Голос отца за дверью стал громовым, яростным. Он начал сильно трясти ручку. Иван Андреевич застонал прямо в ее рот. Паника и желание боролись в нем. Но ее взгляд, ее тело, ее поцелуй, ее сжимающие бедра – это был приказ. Приказ той самой капризной принцессы, которой он поклонялся. И его одержимость пересилила разум. С диким, почти звериным рычанием он рванул бедрами назад и тут же с силой вогнал себя в нее снова, до самого упора. – Ааааах! – Лера вырвала губы из-под его и вскрикнула на всю больницу, нарочито громко, но теперь в этом крике не было боли – только вызов, только животная страсть, только принятие своей судьбы. – Да! Ванечка! Еще! Она сама начала двигать бедрами навстречу его толчкам, ее огромный живот колыхался, как волна, ее грудь прыгала под футболкой. Она не обращала внимания на яростные удары кулаком в дверь, на ревущий голос отца: – Лера! Соколов! Откройте сию же минуту! Я знаю, вы там! Она смотрела только на Ивана Андреевича. На его лицо, искаженное страстью и адреналином, на его глаза, полные немого вопроса и безумного восторга от ее дерзости. Она обвила его шею, притягивая к себе, целуя его щеки, лоб, губы, шепча слюнявые, бессвязные слова: – Мой… мой Ваня… не останавливайся… сильнее… пусть слышит… пусть знает... Он потерял остатки контроля. Одержимость, страх, ярость на помеху – все смешалось в один коктейль, выплеснувшееся в его движениях. Он вгонял себя в ее влажную, горячую глубину с яростью, держа ее за пышные ягодицы, приподнимая и опуская ее массивное тело на свой член. Каждый толчок заставлял ее огромный живот биться о его пресс, ее грудь трястись, а ее издавать громкие, непристойные стоны и крики, которые эхом разносились по ординаторской и, несомненно, были слышны за дверью. Он сжимал ее бока, ее ягодицы, с наслаждением ощущая, как жир переливается под его пальцами, как ее тело поддается его силе. Он зарывался лицом в ее рыжие кудри, в шею, кусал ее пухлое плечо, шепча слова обожания ее телу, ее смелости, ее пышности. Лера парила где-то между болью от его яростных толчков, немыслимым удовольствием и осознанием надвигающейся катастрофы. Каждый удар отца в дверь, каждый его крик лишь подстегивал ее. Это была ее месть. Ее выбор. Ее безумие. Она обнимала его всем своим огромным телом, принимая каждый удар, каждый сокрушительный толчок, отвечая ему встречными движениями бедер, сжимая его изнутри так сильно, как только могла. Она хотела, чтобы он кончил. Хотела этого больше всего на свете сейчас. Чтобы этот момент, этот акт безумной любви и вызова, был завершен до того, как дверь откроется. – Вань… я… я… – она задыхалась, чувствуя, как волна нарастает внутри нее, сметая страх, стыд, все. – Люблю… – вырвалось у нее хрипло, неожиданно даже для нее самой. И это была правда. Дикая, иррациональная, опасная правда. Этого было достаточно. С рычанием, похожим на звериный, он вогнал себя в нее в последний раз, до предела, и взорвался внутри нее горячим потоком. Его тело напряглось, содрогнулось, пальцы впились в ее мясистые бока так, что останутся синяки. Лера, почувствовав его пульсацию внутри, взвыла, ее собственный оргазм накрыл ее сокрушительной волной. Ее тело выгнулось дугой, оторвавшись от стола, ее огромный живот напрягся, ее ноги судорожно сжали его талию. Она кричала, не стесняясь, кричала от удовольствия, от боли, от освобождения, от любви, от ужаса перед тем, что будет за дверью. Тишина наступила внезапно. Только их тяжелое, хриплое дыхание и гул вентиляции. Удары в дверь прекратились. Наступила звенящая, леденящая тишина по ту сторону. Они замерли, все еще соединенные, покрытые потом, с безумными глазами. Иван Андреевич медленно опустил ее на стол, его член выскользнул из нее. Лера лежала, раскинувшись, ее огромный живот поднимался и опускался, грудь вздымалась, рыжие волосы были мокрыми от пота и растрепанными. На ее пухлом лице застыло выражение блаженной опустошенности и… странного спокойствия. Она сделала свой выбор. За дверью не было слышно ни шагов, ни голоса. Абсолютная тишина. Было страшнее, чем яростные удары. Иван Андреевич, дрожащими руками, стал натягивать свои брюки, застегивать халат. Он смотрел на Леру, на ее развратную, прекрасную в своей пышной беспомощности наготу. Любовь? Она сказала это. Сквозь шум крови в ушах, сквозь страх, он почувствовал что-то огромное, теплое и пугающее. – Лера… – начал он, голос сорвался. Она медленно подняла на него глаза. Зеленые, огромные, все еще влажные от слез и страсти. В них не было паники теперь. Была усталость. Было принятие. И была та самая глуповатая, капризная искорка, которая вдруг показалась ему бесконечно дорогой. – Быстро одевайся, дурак, – прошептала она хрипло, пытаясь подтянуть свои штаны, но ее огромный живот мешал. – Папа… он не ушел. Он… он все слышал. Она посмотрела на дверь, за которой висела зловещая тишина. Потом снова на него. В уголке ее пухлых, красных губ дрогнул что-то вроде улыбки. Грустной. Бесшабашной. Любящей. – Завтра… будет весело. Она знала, что любовь дорого стоит. Но сейчас, глядя на него, на этого одержимого ее формами врача, который только что разделил с ней ее безумие, она была уверена – оно того стоило. Даже если завтра грянет ад.