Под синим небом в мокрой траве

      Под голыми ступнями непривычно ощущалась влажная земля, а трава щекотала ноги. Мокрое, плывущее чувство — плавающий мир перед глазами и роса на ногах, осевшая ещё до рассвета. Хотелось смотреть на звёзды, исчезнувшие, смешавшиеся с темно-синим небосводом, вышедшим из своей черноты в неотвратимость рассвета. — Если сяду на траву, то испачкаюсь, — логично, особенно для столь пьяного разума, заключил Далия, пытаясь хотя бы взглядом удержать всё вокруг, так и стремившееся рухнуть на него, снизу вверх, мешая землю и небо. — Почему мы не в городе? — Закон о тишине и закрытые таверны, — отозвался Венти, пальцами, которые отказывались слушать, пытаясь собрать хоть какие-то пристойные звуки с лиры. — Ещё бы бутылочку. — Ещё бы бутылочку, — согласился Далия, сдаваясь перед небом и всеми богами, чувствуя слабость в коленях и опускаясь на траву. Поначалу лишь сел на коленки, не пачкая ничего, лишь немного измазывая кожу. Провёл рукой рядом, собирая росу на пальцы, запоздало ощущая мокрые прикосновения, чуть режущую остроту травинок. В желудке ощутимо росла пустота, заполненная вином, но не хватало чего-то объемного, закрывающего низменную потребность в еде. — Нам ещё по глотку осталось, — улыбнулся Венти, находясь в похожем состоянии, но не на грязной земле — его белые чулки, белые рукава, белая сущность не пережила бы подобной встречи. И Далия мог только представлять, как неприятно жёсткие камни бьются о кости.       За бутылкой пришлось тянуться — со своего места решительно не было желания двигаться, чувствуя небывалую близость с природой, с землей, на которой он стоял. Прекрасная прохлада, ничуть не помогавшая прочистить голову, но столь подходящая к случаю, что вышло сделать несколько шажков на коленках, совсем не чувствуя в них боли. Вино, последний глоток, заключительный аккорд этой ночи, который у пьяного Венти не удалось взять, горечью потекло по горлу, заставляя закашляться и прижать рукав к губам — очень плохо пошло. — Тебе на камне не холодно? — спросил он, отставляя бутылку, приходя немного в себя. Хотел он узнать совсем другое, не заостряя внимание на том, что сам бы уже отбил весь зад. Потому что Венти всегда ёрзал, менял положение, садился по-разному — то подтягивая тонкие ноги поближе и умещаясь на маленькой площади камня целиком, то едва не ложась на него. И Далия не мог не признать — будь у него способность повелевать ветром, было бы удобно лежать в гамаке из сквозняка и не думать ни о чем. Венти же приспосабливался, был обычным человеком, не используя понапрасну свои силы. — А что, есть предложение согреться? — заливисто рассмеявшись, Венти махнул рукой, и лира растворилась в воздухе, из него и сотканная. — Опять ты всё опошлил, — вздохнул Далия, привставая, но только для того, чтобы шлёпнуться задом о землю, чувствуя так больше устойчивости.       Мир перед глазами не желал становиться чётче. Хотя Венти был перед глазами настоящим, не выдуманным, его очертания были самыми плотными, самыми ясными в предрассветном времени. И за его спиной — статуя в его же честь, только огромная, больше настоящего Венти во многие разы. Но всё равно он — живой, дышащий, качающий одной ногой вперёд-назад — казался более реальным, чем статуя. — Боги, — выдохнул Далия, теряя связь с реальностью и заваливаясь на спину, на траву, чтобы хотя бы моргнуть, отвести взгляд от барда — Архонта! — и поглядеть на небосвод. — Я тут один вообще-то, — с тем же весёлым смешком раздалось откуда-то сверху, а потом небо закрыли две косички и ясный бирюзовый взгляд. А следом на него, обычного грешника, пусть и истово верующего, свалилось небо. Не удалось сдержать вскрика, дернуться, не осознавая, как так вышло — никаких знамений, оно не становилось красным или чёрным, была лишь предрассветная темень. Только оно было не тяжёлым, а мягким, пусть и немного удушающим, а ещё пахло сесилиями и вином. И раздался ещё один смешок, и небо пропало, оказываясь свалившимся с головы Венти беретом. И весь короткий страх, пропавший за мгновение, преобразовался в нечто более широкое, масштабное. — Хочу тебя прямо здесь, — выдохнул Далия, дотягиваясь рукой до запястья Архонта, притягивая к себе, заставляя белоснежными чулками рухнуть рядом на колени, неизменно пачкая их в мокрой земле. У него самого коленки были в грязи — и, кажется, в мелких царапинках. Это было чем-то невероятно пошлым, даже не видеть, а знать, как выглядят сейчас ноги Венти, его Архонта, когда они оба так пьяны, когда планируют изваляться в траве и земле ещё больше, собирая на себе весь цвет природы, что был вокруг них. И Венти, неизменно смеясь, замолчал лишь от мягкого поцелуя. Даже губами было тяжело шевелить, лениво прихватывая ими чужие губы, язык, делая всё настолько медлительным, будто это их первый секс. — Дьякон, вы так хотите согрешить? И Венти попросту не успел рассмеяться ещё раз, притянутый для ещё одного поцелуя, такого же медленного. Рукам едва-едва хватало сил держать его за шею, обнимать за неё, и они всё норовили соскользнуть, опустившись на землю. Невыносимое желание словно копилось весь вечер и всю ночь, то разжигаясь сильнее, то успокаиваясь, и достигло самого пика, стоило лишь в первом поцелуе коснуться губ Венти. — Хочу, — в своём персональном безумии, в ярком исступлении прошептал Далия, пытаясь придумать другие слова, более верные, более горячие, но выходило лишь тихо говорить одно и то же: — Хочу, очень хочу.       На них взирал с высоты своего роста и положения каменный истукан — Далия мог готов поклясться, что те, кто ставили эти статуи, никогда в жизни не видели их Архонта. Потому что только он умел так сладко, так размеренно водить руками по его телу, так отдаваться эмоциям, быть настолько живым, как не умел ни один обычный человек. Строгости и напора в нём будто не было вовсе, он был целиком соткан из нежных прикосновений мягкой кожи, из тёплых губ, хватающих кожу на шее, и выбивая ими просящее и повторяющееся из раза в раз «хочу».       И Далия хотел бы повторить это везде, у каждой статуи Архонта в Мондштадте, в своей келье, на площади, в закрывшейся Доле Ангелов. Чтобы каждый день вокруг были места, напоминающие о милости его Архонта, о его безразмерной любви, выражающейся в забравшихся под рубашку в руках, в рваных укусах в шею, в косичках, щекочущих щеку. В игривом порыве Далия тоже укусил — за эту самую косичку, пытаясь потянуть, но терпя неудачу и отплевываясь от волос, попавших в рот. Они на вкус оказались не такими, как были на вид, слишком заманчивыми, чтобы не попробовать. — Как же ты сегодня пьян, — раздалось ниже, у ключиц, неизвестно когда освободившихся от ткани. А потом рывком поднялся — или только для Далии он оказался лицом к лицу с ним за мгновение, без переходов, словно телепортировался. И всё лишь для того, чтобы перед поцелуем сказать: — Мне нравится. Язык Венти ощущался так мокро и пошло, что от одного этого Далия простонал в поцелуй, чувствуя, как далеко во рту он заходил, толкался глубже, будто пытаясь повторить то, что делал членом раньше. И дьякон сомкнул губы плотнее, пряча зубы, пытаясь отсосать его, и потянулся вслед за этим языком, когда поцелуй прервался. Руки, до того не желавшие даже подниматься, рваными движениями развязали шнурки, на которых держались шорты — и это делал будто не он, словно тело действовало без ведома Далии, стягивая их с бельём ниже, почти до колен. Влага с примятой травы, и так пропитавшая ткань насквозь, коснулась зада и низа спины, вырывая из его нутра удивлённый выдох, будто он окунулся в ледяное озеро.       Стоило помочь с одеждой и Венти, но до такого автоматизма его движения ещё не были заучены, лишь вертелось что-то такое на краю сознания, но он ничего не делал, лишь уложил на затылок Архонта ладонь, поощряя кусаться ещё больше. Каждый укус на коже обжигал на секунду, оставляя после себя приятное тянущее ощущение, даже совсем лёгкий, осторожный — и дьякон на утро всегда задавался вопросом, как на нём не оставалось следов, раз было так хорошо. — Как же ты напился, — с нежностью повторил Венти, сам стягивая до конца шорты с Далии до конца, откидывая их в сторону. — Мне так нравится, не представляешь. Вместо ответа Далия раздвинул ноги, тут же плотно обхватывая ими бока Венти, пытаясь скрестить их у него за спиной. Стать ближе, потереться членом, двигая бедрами, это всё, о чём он желал, тихо постанывая на каждом толчке. Корсет ощущался слишком твёрдым, слишком кожаным, мешающим — он хотел провести членом по голой коже, или почувствовать крепкую хватку чужой руки на нём. И стонать, разрывая тишину, привлекая внимание — не для других людей, а потому что быть тихим решительно не умел. И не собирался учиться. — Тихо-тихо, — успокаивающе пробормотал Венти, давя на его бёдра и открывая их от себя. — Давай по-другому. Далия, ну! И Далия был готов по-другому, на коленках под своим Богом, с раздвинутыми ногами или сверху на нём — как угодно, лишь бы вместе, внутри, до искр перед глазами. И пальцы Венти, которые он готов был облизывать бесконечно, чтобы почувствовать их внутри себя, должны были лечь в рот, заставляя тише стонать, но этого не происходило. Его ножки лишь закинули на плечи, сдвигая их в коленях. Собственный член, на головке которого уже скопилась смазка, прошелся ещё и по рубашке, вырывая ещё один скулящий, просящий звук. И собственная рука, которая обхватила его, казалась недостаточной, слишком привычной и грубой. Продираясь сквозь опьянение, все те объемы алкоголя, что они выпили, Далия, пересиливая себя, убрал руку, опуская её на землю. Под ногтями тут же оказалась грязь — тут не было никаких простынь или одеял, чтобы ухватиться за них от избытка эмоций. — Хочу внутрь, — выдохнул Далия, вновь силясь раздвинуть ноги, вновь обнять ими Венти — и получил лёгкий удар по бедру, заставляя вернуться к нему на плечи. — Тут не получится, — ответил Венти, поспешно спуская и свои шорты, пытаясь устроиться поудобнее.       Очень хотелось завалиться сверху, взять дьякона так, как они привыкли — чтобы внутри, чтобы вплотную друг к другу, чтобы его член был зажат между их телами. И Далия мог кончить даже так, от редкого трения кожей, сам держа себя в руках, не позволяя дрочить самому себе — и не прося у Венти. Но не было никакой смазки, и он был настолько пьян, что мог и не почувствовать боль, или не сказать о ней, забывая про себя и отдаваясь своему Богу.       Венти очевидно держал себя в руках лучше — такой же пьяный, выпивший едва ли не больше, но очень осторожный всю свою жизнь. Ходить и извиняться за то, что не смог подумать головой, он не собирался, немного разводя коленки Далии и тут же сдвигая, просовывая между бёдер свой член. Разок двинувшись, на пробу, он перекинул одну из ног на другое плечо, чтобы они были сжаты плотнее, и сам тихо простонал, чувствуя, как крепко его член сжимали чужие бедра. Так непривычно, но вместе с этим невообразимо горячо, как они ещё никогда не делали, и то, что под ногами была сырая земля, а над головой небо, только добавляло неистового желания. Первые пару толчков, первое удовольствие — и Венти попытался свести колени Далии ещё сильнее, чтобы чувствовалось ещё более узко, чтобы они сжимали с силой. — Пожалуйста, — протянул Далия, дёргая бёдрами, сбивая с темпа. — Хочу тебя в себе. — Нельзя, — вышло на удивление строго, как Барбатос почти никогда не говорил, и вместе с этим очень возбуждающе, выбивая из дьякона ещё один стон лишь этим. — Смазки нет. — Но я хочу, — капризно повторил он, однако послушно продолжил сжимать ноги. Если бы член был внутри — он бы уже кончил, наверное, слишком сильным казалось воздержание весь вечер. И то, что его члена никак не касались, сводило с ума, заставляя поскуливать и пытаться дёрнуться, хотя бы о себя потереться им. И Венти, будто издеваясь, ничего не делал сам, лишь придерживая его ноги и доставляя удовольствие лишь себе. Все ещё хотелось, чтобы было немного более влажно — смазки с члена не хватало совсем, но сухость кожи бёдер лишь распаляла желание. — Барбатос, пожалуйста, — выстонал Далия, вновь проходясь пальцами по земле. — Я умоляю. Он сам не понимал: обращался он к небесам и абстрактному Архонту, чья статуя продолжала на них смотреть, или к Венти, которому словно было всё равно. И Бог — тот, что на небесах, или тот, что имел его между бёдер — услышал его, но словно не полностью. Не прочитал мысли, а лишь заглянул в них, самым краешком глаза увидел. Иначе объяснить то, что Венти даже не коснулся его, а провёл большим пальцем по члену, не сбиваясь с темпа, объяснить было нельзя. Даже так Далия почувствовал яркий разряд молнии, прошедший следом там, где его касался палец. И заскулил повторно, пытаясь прижаться к чужой ладони, не сдерживаясь и мешая иметь его. — Святой Барбатос, умоляю, пожалуйста, — повторил он шёпотом, жмурясь и пытаясь не хныкать между словами. — Я только ваш, прошу, всеми ветрами заклинаю, умоляю.       Сбивчивый поток слов — помесь молитвы и мольбы — прервала милость его Бога, опустившаяся рукой на его член, и заставляя едва ли не вскрикнуть. Стоны, слишком громкие, эхом отдававшиеся от далёких скал, перемежались с тихими богоугодными просьбами, что сузились лишь до одного «прошу», произнесённого до того невнятно, что скатывались в шипение. И чем сильнее рука Венти сжимала его член, чем быстрее дрочила, тем покорнее, как истинный раб божий, становился Далия, послушно лежащий под ним и позволяющий пользоваться своим телом.       Удовольствие толчками накатывало вокруг члена, заставляя гореть всё в районе живота, отдавая в ноги. И ему казалось, что каждое следующее движение точно приведёт к оргазму, к ослепительной вспышке, как бывало каждый раз. Но он не наступал, а будто бесконечно приближался, заставляя терять голову, захлёбываться в стонах и молить в разы усерднее. Далия жмурился, почти всё время в шёпоте взывая к Барбатосу, уже чувствуя, как завтра будет сипеть и пить лишь горячий чай. Не хватало члена внутри, резких толчков в нём, с головокружащими поцелуями, даже без руки, с силой сжимающей и дарящей скорее безумие, чем спасительную разрядку. — Умоляю, — повторил он в очередной раз, смотря уже не на Венти, а лишь на возвышающуюся над ними двоими статую, обращаясь лишь к ней. Разглядывая каменные изгибы, светящуюся сферу в руках, изящность спадающей с красивого тела накидки, выбитой в камне.       И это — верх богохульства, ему за это гореть в аду — было последним, что Далия разглядел сквозь пьяную пелену. Тяжесть вновь обрушилась на него — но не небом, как уже было, а сладостным, разрывающим на кусочки удовольствием. Таким, что даже стонать не получалось — и дышать тоже, словно его перекрыло горло на секунды. Или часы, он не знал, потому что удовольствие перекатывалось по всему телу, не концентрировалось нигде, было в каждой его части. Совсем сумасшедшее, заставляющее едва ли не кричать — и всё равно молчать, потому что воздух законсервировался в его лёгких, остался там навсегда, застыл в моменте. И снова та же темнота, словно Бог, о котором он столь грязно думал, покарал его за столь греховные мысли, но любя, как одного из своих детей, щедро награждая оргазмом.       Он любил Венти, он любил Барбатоса, всем сердцем, всей своей похотливой сущностью. И его Бог отвечал ему тем же, раз позволял чувствовать разом всё, что он чувствовал, давал ему всё, что было нужно — и даже больше, за пределами какого-то удовольствия, совсем сводя с ума от двойственности Барбатоса, он был и на нём, и над ним. И Далия даже не понимал, в какой момент снова начал дышать, и когда разлепились мокрые глаза — он что, плакал? — и когда Венти кончил, и когда он же упал рядом, пытаясь отдышаться тоже. Это чувствовалось как что-то за гранью, какого у него никогда не было, столь пьяное и порочное, но богоугодное, раз его Бог лежал рядом, а бедра и живот дьякона были испачканы спермой. Слов и вовсе не находилось, лишь удалось издать ещё один короткий стон, вновь жмурясь и пытаясь прийти в себя. — Не понимаю, почему среди монашек всё ещё есть девственницы. С таким-то Архонтом, — через силу проговорил он, заставляя уставшее горло работать. В голове промелькнула мысль, что он трезвеет, и слова собираются в осмысленные предложения. Его косноязычие, появляющееся только в пьяном состоянии или в сексе, будто прошло само собой, оставляя после себя первые признаки похмелья. И это всё равно было прекрасно — и тем жальче было, что в этом моменте нельзя было остаться навсегда. Они мокрые, испачкавшиеся в грязи и траве. Даже сквозь накидку пропиталось, и страшно было смотреть, во что превратилось его светлое одеяние. Это проблемы для будущего Далии, когда он сможет хотя бы подняться — пока что не было сил даже пошевелить руками. Он и не мог припомнить, когда ещё у них выходило так же хорошо, так же безумно, чтобы в процессе хотелось выть, царапаться, поскуливать от удовольствия. И понять, почему всё вышло именно так, он никак не получилось, попросту не мог ухватить эту мысль, порой посматривая в сторону статуи. — Ты единственный мне так молишься, — отметил Венти, которому лень было касаться Далии, размазывая по его животу смесь из их спермы — что он часто делал в приступе игривости после секса. — Но в следующий раз жду «Молитву Семи Ветров» от начала и до конца. — Только если на лире подыграешь, — выдохнул Далия, пересиливая себя и прикрывая локтём глаза, чтобы солнце, едва-едва поднявшееся, не так слепило.