Крылья ангела

      Феликс остаётся в прихожей перед тихо закрывшейся дверью и не осмеливается пойти за ним. Внутри глушит шок от увиденного взгляда Хёнджина, от той тяжести, что плескалась в его печальных глазах целым океаном. Феликс чувствует, что разбивается. На тысячи ебучих осколков, не понимая, что происходит. Рядом его отражение, и оно, едва Ликс замечает его, откровенно бесит и вызывает лишь ненависть. Он смотрит на себя в зеркале, чувствуя только пустоту и боль, разогнавшиеся до пика вместе с пульсом. В следующую секунду охватившие эмоции находят выход, а отражение трещит паутинками.       Секунда, другая… Снова трещины. Он даже не понимает, что происходит, но внутри всё со звоном рушится. Феликс долбит по стеклу, выбивая его, пока кровь не заливает пол, а потом падает коленями на заляпанные алыми пятнами куски и водит кровавыми пальцами по остаткам бедного зеркала, собирает их и сжимает. Его всего трясёт.       Он ещё никогда в жизни не бил зеркала и не крушил мебель. Никогда.       Но сейчас Феликс не управлял своим телом и мыслями, вообще ничем не управлял. Его душило и закручивало изнутри необъяснимое чувство, а эмоции требовали выхода. Он чувствовал себя потерянным, поломанным, избитым, совершенно дезориентированным в пространстве, и всё это выплёскивалось фонтаном на осколки и вещи вокруг, что попадались под руку или под ногу.       Чёртов Хёнджин! За что он так с ним? Сначала целовал до потери пульса, обнадёжил, а затем бросил. Вот так. Да что он за человек вообще такой! Кто так делает?       Очередной крупный осколок разбился на сотни мелких, пролетев через коридор и ударившись о стену.       Голову разрывает на тысячи частей, и Хёнджину кажется, что он слышит звон — так разбивается он сам. Вдребезги. Ноги не слушаются, пространство тесного коридора искажается. Он припадает спиной к закрывшейся за ним двери квартиры Феликса, прислоняется затылком к холодному металлу и чувствует, как дверь под ним движется вверх, сначала медленно, а затем резко и быстро, до самого пола. Колени оказываются перед глазами, а дезориентированное тело судорожно сжимается в комочек.       Он проклинает последние работающие клетки мозга, которые твердят, что так было нужно, что он всё сделал правильно. Только почему от этого «правильного» хочется выцарапать себе грудную клетку? Почему ему так от этого плохо? Почему расставание, если это можно назвать таковым без официального статуса отношений, настолько мучительное? Что Хёнджин делает не так?       Грудная клетка ходит ходуном, но он заставляет себя дышать ровно, чтобы успокоиться. Над остальным контроль уже давно утерян, и нужно начать хотя бы с дыхания. Начать с малого, чтобы двигаться дальше. Дальше отсюда.       Только лопатки прирастают к двери, задница — к полу, а ноги будто немеют. Не говоря уже о разболевшейся голове, не дававшей подняться и сделать хоть что-то. Он просто не хочет уходить, и всё его тело противится любым движениям.       Снова что-то разбивается внутри. Громко, болезненно громко. Хёнджин дрожащими ладонями закрывает уши, чтобы не слышать этого, но шум в ушах уже ничем не заткнуть. Голова гудит и кружится до тошноты, а в груди всё до отвратительного чёрное, липкое, вязкое как болото.       Пустой коридор с десятком таких же дверей чужих квартир отражает эхо тихого всхлипа, шороха, затем перебивающихся вдохов и насильно замедленных выдохов. И ещё с десяток таких же затяжных вдохов и выдохов. Хван дышит по счёту, чтобы успокоиться, но это почти не помогает. Дышать не хочется совсем, потому что… Зачем? Всё равно же он не живёт, то есть живёт не свою жизнь, что по сути одно и то же. Он сделал больно тому, кому хочется делать исключительно хорошо, и никогда уже не сможет поступить иначе, исправить это, ведь он сам только что перерезал последние ниточки. Так зачем оно вообще всё? Зачем пытаться, карабкаться по этой жизни дальше, учиться, набивать опыт, потом работать… Чтобы что? Ради чего? Ради крохотного шанса когда-нибудь стать собой и перестать бояться? А когда оно наступит, это лучшее будущее, если жизнь неизменно движется вперёд и рано или поздно закончится?       Перед глазами всплывает умоляющий взгляд, с каким Феликс пытался остановить Хёнджина. И знал бы Ликс, как, чёрт возьми, хотелось остаться, как хотелось бы всё исправить, как хотелось бы всё бросить, наплевать на последствия, обнять его и остаться. Только чёртов страх, что сидит в нём с самого детства, слишком силён и отрезвляющ.       Хёнджин до скрипа сдавливает ладонями череп, но боли не прекращаются, а шум в ушах разбавляется чем-то ещё, доводя до безумия. Коридор наполняется эхом бесчисленных шагов и голосов, и Хёнджин, продираясь через эти звуки, опускает ладони в тот момент, когда до него долетает обрывок:       — Феликс должен быть дома.       Волосы от услышанного встают дыбом. Паника. Чёртова паника поднимается в груди от до боли знакомого имени, произнесённого чужим голосом. В начале коридора показываются фигуры. Их несколько. В херовом освещении Хёнджин различает мужчин: в руках одного что-то огромное, прямоугольное, другой человек выглядит угрожающе широким в плечах, остальных рассмотреть сложно. Они что-то говорят, смеются, но Хван от гулкого эха почти ничего не может разобрать. Он поднимается на ноги, опираясь о дверь и стараясь игнорировать головную боль и слабость.       Чёрт, не хватало только этого! За Феликсом пришли. Феликс в опасности.       Фигуры останавливаются в паре метров, когда замечают Хёнджина, и тот, расставляя руки в стороны и заслоняя собой дверь, предупреждающе рычит:       — Только через мой труп!       Он не позволит причинить Феликсу вред, больше не позволит. Пусть без оружия, но он готов сражаться. Он не пропустит их, не даст им забрать Ликса и мучить его снова. Сколько их? Четверо? Поебать, Хёнджин будет бороться до последнего вдоха.       Оглушительную после его слов тишину несколько секунд никто не смеет нарушить. Казалось, что противники в шоке. А может, улыбались, предвкушая драку, кто их разберёт. Хёнджин не различает их лица и, тем более, эмоции — всё перед глазами размыто.       — Кажется, мы не вовремя пришли, — слышится голос какой-то уж совсем мальчишеский, будто его обладатель едва ли старше Хвана.       — Хёнджин? — Второй голос грудной, глубокий, вот он явно принадлежит крепышу с широкими плечами.       — Что ты здесь делаешь? — звучит третий голос, какой-то мурлыкающий, надменный, но в его тоне слышится некоторое беспокойство.       Хёнджин поворачивается к обладателю этого мягкого голоса. Кажется, он очень знаком, но Хван не может его вспомнить. Он пытается приглядеться к человеку, и тот даже подходит на шаг, но его лицо сливается в бесформенном светлом пятне с ярко-фиолетовой кляксой поверх.       Стоп. Фиолетовой?       — М… Минхо?       В эту секунду дверь распахивается, со всего размаху заехав по затылку, и Хёнджина отбрасывает куда-то вперёд. Его ловят чужие крепкие руки, и Хван пытается увернуться от них, но падает и проваливается во тьму.       — Какого хера? — из квартиры вылетает Феликс, взъерошенный, бешеный, с краснющими глазами и руками, перепачканными в крови. Увидев друзей, он в шоке останавливается, но едва он замечает падающего Хёнджина в руках Чанбина, как его клинит. — Джини! Что происходит?! — Ликс бросается к нему, вырывает Хвана из чужих рук и падает на колени, сам едва удерживая его. — Джинни! Джинни, посмотри на меня! — Сердце заходится в истерическом ритме, когда Феликс понимает, что Хёнджин не реагирует, не встаёт, не открывает глаза и вообще, кажется, без сознания. Снова…       Что-то внутри обрывается и падает в бездну.       — Эмм… — протягивает Чонин, перехватывая неудобные коробки с пиццей. — Кто-нибудь мне объяснит, что здесь происходит?       — Феликс, у тебя кровь? — ошарашенно спрашивает Чанбин.       Ликс проверяет дыхание Хёнджина, перехватывает его плечи и голову и бережно прижимает к себе. Он поднимает взгляд на друзей, оглядывая каждого: Чанбина, Минхо, Сынмина и Чонина. И ни черта не понимает.       — Что вы здесь делаете? Что вы сделали с Хёнджином? — спрашивает он.       — Мы? — вспыхивает Минхо. — Ты не ахуел? Ты сам его чуть не прибил дверью, идиот! Ты что, в глазок не смотришь, когда выходишь? И куда ты так летел, блять?       — Я?       — Да, ты! Мы пришли к тебе в гости, а у тебя тут Хван сидит под дверью. Дикий как пёс. Хуй его знает, за кого он нас принял, но готов был всем глотки перегрызть. И ты ещё более дикий вылетаешь следом. У вас тут что, вспышка бешенства? Сука! Какого хера у тебя руки в крови?       — Блять… — выдохнул Феликс, когда понял, что произошло. Он бросился за Хёнджином, подумал, что сможет попытаться его догнать, остановить, но… Хван был здесь, прямо за дверью, он не ушёл. И по вине Ли снова отхватил по голове. — Ребят, сейчас не самый подходящий момент для гостей…       — Твою-то мать! — воскликнул Чонин, заглянув за раскрытую дверь округлившимися от шока глазами. Все посмотрели туда же и застыли, увидев погром. Вся прихожая была усыпана битым стеклом и разбросанными вещами. То здесь, то там виднелись пятна крови.       — Так. — Минхо, оценив обстановку, начал раздавать всем указания. — Чанбин, давай отнесём Хёнджина в спальню этого придурка, пока он его не угробил окончательно. Чонин, Сынмин, топайте со жрачкой на кухню и поищите аптечку, она где-то в верхних ящиках. Не разувайтесь, чтобы не порезаться. А ты, — Минхо угрожающе сощурился, посмотрев на Феликса, — марш в душ смывать с себя кровищу и вытаскивай тряпки, вёдра, в общем, всё что есть.       Ребята послушно засуетились. Сынмин с Чонином, забрав у Минхо рюкзак с продовольствием, осторожно прошли в квартиру и скрылись в кухне. Чанбин с Минхо подняли и забрали Хёнджина под самым ревностным и беспокойным взглядом Феликса (Ликс сказал бы, что не забрали, а бесцеремонно и нагло вырвали из его рук, не дав даже помочь), отнесли парня в спальню и положили на кровать. Через пару минут Минхо, Чанбин и Чонин уже вовсю наводили порядок в коридоре и собирали осколки в кучу, а Сынмин притащил аптечку в ванную комнату, где Феликс шипел и ворчал, держа избитые и порезанные руки под струёй воды.       Кровь стекала по пальцам, растворяясь в ручейках воды, окрашивала дно раковины бледно-красными кляксами. Ладони тряслись от страха, дезориентации, непонимания происходящего и пережитого эмоционального всплеска. Честно, Феликсу плевать было на свои руки. Единственное, что волновало в данную минуту, это Хёнджин, но Минхо ясно дал понять, что Ликс не выйдет из этой ванной, пока не обработает и не забинтует раны.       — Хватит уже, иди сюда, — сказал Сынмин.       — Я сам, Мини, — запротестовал Ликс, но механик строго посмотрел на него и сказал безапелляционно:       — Завались и иди сюда.       Феликс выпал. Никогда ещё он не слышал такого тона от Сынмина. От Сынмина, блять! От пиздюка, тихого гения и безобидного интроверта, отвечающего едкими колкостями в исключительных случаях и только на дружеские подъёбы. Сейчас же щеночек Ким предстал перед Феликсом грозным волком с обещанием жестокой расправы за непослушание.       Ликс как под гипнозом выключил воду, стряхнул капли в раковину, подошёл к Сынмину и послушно сел на край ванны, давая себя осмотреть. Руки были в плачевном состоянии. Помимо сбитых костяшек на ладонях и пальцах были найдены многочисленные порезы, будто Феликс сжимал в руках горсти острых осколков. Впрочем, возможно так и было в порывах самоистязания, Феликс не помнит. Или не хочет помнить эту минуту слабости.       Сынмин аккуратно перевернул ладони и осмотрел запястья.       — Да не пытался я вскрыться, — обиженно буркнул Феликс, решив, что Сынмин испугался, будто Ликс настолько идиот, что резал себе вены. — Просто зеркало уронил, вот и всё.       Сынмин на это показал свои запястья. Ликс, ничего не понимая, подался ближе и, наконец, увидел на них багрово-жёлтые линии, оставшиеся от пластиковых хомутов. Такие же всё ещё не сходили с кожи Феликса, хотя он прежде не обращал на них внимание. Столько всего произошло в последнее время, что он даже не думал о том, что связывает его с Сынмином. А ведь их троих с Минхо похитили и держали на заброшенной фабрике несколько часов, явно не прошедших для ребят бесследно.       — Всё в порядке, Мини, — приободрил его Ликс. — Они почти зажили.       — Мне иногда снится, — тихо ответил Сынмин. Раздираемый за него тревогой Феликс понял, что именно ему снится. Снаружи механик был спокоен и собран, но, боже, что же творилось у него внутри.       — Мне тоже, — признался Ли. — Только не со мной, с другими. С теми, кто дорог. Я не знаю, как это прекратить во сне и как не допустить наяву.       Сынмин больше ничего не сказал. Он помог нанести резко пахнущую мазь на раны, а затем забинтовал ладони и пальцы так, что повязки напоминали теперь тонкие перчатки. Ким не оставил ни сантиметра открытых участков кожи на руках до самых запястий.       — Спасибо, — искренне поблагодарил его Феликс, когда перевязка закончилась, но Сынмин снова ничего не ответил. — Мини, — позвал его Ликс. Сынмин, уже стоявший у выхода, обернулся. Вид у него был вполне себе обычный, но Феликс чувствовал, что за каменной маской скрывается взволнованность. — Если тебе нужно поговорить, дай мне знать. И… — Ликс замялся. — Прости меня. Прости, что напугал. И сейчас, и тогда. Ты же сам знаешь, я всегда на что-то нарываюсь, не сидится мне на месте спокойно.       — Все знают, что ты шило в жопе, — вымученно улыбнулся ему Ким, но на душе даже от этого крошечного признания стало чуточку легче.       Когда Феликс вышел из ванной, первым делом он направился к Хёнджину проверить его состояние, но у самой двери его выцепил и за локоть одёрнул в сторону Минхо со шваброй в руках.       — Хо, какого хрена? — возмутился Ликс.       — Не заходи, там Джисон.       — Ладно, — ответил Феликс, но тут до него дошло сказанное. — Стоп, что? Джисон? Что он тут делает? Это ты его позвал?       — Я позвал, Чан его привёз, — огорошил его ещё одной новостью Минхо.       — Чан? Мать твою, Минхо, что здесь происходит?       Вырвавшись из цепких лап, Феликс всё же вошёл в спальню и застыл. Здесь и правда был Джисон. Он сидел на краю кровати рядом с Хёнджином и что-то говорил тому, но увидев Феликса, отвлёкся на него. Хёнджин уже пришёл в себя и сейчас тоже смотрел на Ликса, прервавшего их.       — Джинни, мне жаль, что я ударил тебя дверью, — выпалил Феликс. — Прости, пожалуйста. Я хотел догнать тебя и сказать, что… — он посмотрел на Джисона, прикидывая, стоит ли ему знать обо всём этом и доверяет ли ему Хёнджин. Быстро сообразив, что Хан встречается с Минхо и уже стопроцентно не может быть гомофобом, Ли решил, что стоит, и снова посмотрел на Хвана. — Ты неправ. С тобой. В этой жизни. Я осознаю, насколько это пиздец, и всё равно хочу быть рядом. — Он посмотрел через плечо на дверной проём, где стоял Минхо, и с уверенностью сказал: — Каждый человек в этом доме готов нас поддержать и в случае чего прикрыть, перед ними можно не скрываться. Только, пожалуйста, дай мне шанс. Дай нам шанс.       Хёнджин знал, что так будет. Наверное, знал ещё в ту секунду, когда остался у двери квартиры Феликса, потому что надеялся, что Ликс остановит его. Он хотел, чтобы Феликс остановил его. Только теперь, когда у них в свидетелях охреневающий от происходящего Джисон и ещё пол команды «Hellevator», всё принимает нежелательный оборот. Он не готов никому раскрываться, особенно вот так спонтанно. Ликс ставит его в очень уязвимое положение, и Хван просто не знает, как ему себя вести.       Очень вовремя в ситуацию вмешивается Ли Минхо.       — Да твою мать, грёбаный Ромео! Ты его чуть не прибил только что! — Минхо одёргивает Феликса и тянет его к двери.       — Но…       — Ты чего от него хочешь? Оставь его в покое, ему сейчас хуёво! Неужели не видишь? Поговорить вы ещё успеете, а сейчас…       Что сейчас, Хёнджин не услышал, так как Минхо закрыл дверь и увёл Феликса прочь от спальни. Хёнджин снова остался наедине с Джисоном, который ещё несколько секунд смотрел в закрытую дверь, хлопая глазами, а затем очень медленно повернулся к Хвану.       — Так вы… что? Вы вместе? — осторожно уточнил Хан.       Хёнджин откинулся на подушку и закрыл глаза. Боже! Теперь надо как-то всё это объяснить Джисону.       — Кажется, да, — тихо ответил он. — Кажется, я влип по самые гланды.       — Как давно? Расскажи мне всё, — попросил друг. — Я боюсь, что неправильно всё понял.       — Ты понял правильно, Сони. Ты всё понял правильно, — вздохнул Хёнджин. — Я втрескался в парня сестры, и это оказалось взаимно. — Он потёр глаза и посмотрел на Джисона открыто и честно. — Мы много общались, катались вместе по городу по ночам. Ничего такого, но меня тянуло к нему всё сильней, а потом нам напрочь сорвало тормоза. Помнишь записку, которую ты мне читал утром? — спросил Хёнджин. Джисон неуверенно кивнул. — Там упоминалось два момента, которые я не хотел признавать.       — Вы что…? Вы… — неверящим тоном спросил Джисон, явно думая о близости.       — Нет, Сони, мы только целовались. — Хван покраснел, но взгляд не отвёл. — Дважды.       Неизвестно, о чём думал Джисон, но глаза его округлялись с каждым предложением всё больше и больше. Кажется, он даже не думал о таком, представить не мог, что его лучший друг и парень сестры сойдутся прямо у него под носом, а потому весьма сильное потрясение Хана, честно говоря, немного пугало и нервировало. Но отступать было поздно, Хёнджин расскажет ему всё. А потом будь что будет.       — Я знаю, не говори мне, что я вёл себя эгоистично, не думая о Юци. Мне стыдно перед ней. Я отбил у неё парня, я сорвался и уехал за Феликсом, чтобы быть рядом с ним, и целовался с ним, и даже мысль о Юци не останавливала моё желание. Я потерял голову. После я попытался оттолкнуть Феликса, но, как видишь, я снова здесь.       — Но, Джинни, — наконец, начал оживать Джисон. — Подожди, так ты сбегал тогда посреди ночи… с ним? Как сбежал сегодня?       — Да.       — Прямо за спиной Юци?       Хёнджин кивнул. Глаза Джисона приобрели обычную для них форму, но взгляд стал каким-то… разочарованным? Блять…       — Знаешь, как она расстроена, что Ликс её бросил? — грустно спросил Джисон. — Боже… Вы же оба обманули её! Джинни, как ты можешь?       — Пожалуйста, не говори ей, — попросил Хван.       — Не говорить? Серьёзно? — Джисон оскорблённо фыркнул.       — Пожалуйста, — взмолился Хёнджин. Он поднялся и сел, оказавшись ближе к другу. Голос его перешёл на шёпот. — Сони, пожалуйста, не говори ей. Ты же знаешь отца? Если он узнает, я…       — Ты врёшь собственной сестре, не говоря уже о лучшем друге! — вспылил Джисон. — И просишь меня, чтобы я тоже врал?       Хёнджин опустил глаза. Переубеждать Хана, кажется, бесполезно, но… А и чёрт со всем!       — Ладно. Говори, если хочешь. Расскажи ей про всё, расскажи отцу, расскажи всему, блять, миру! Я знаю, что натворил! Я знаю! Врежь мне за это, да делай что хочешь! Мне уже плевать на всё. Я не могу рассказать обо всём Юци, потому что от этого буквально зависит моя жизнь. Но если ты хочешь расхуярить то, что есть, то я не буду тебя останавливать. В конце концов, я это заслужил.       Джисон много думает, долго и напряжённо. Он не верит, что его лучший друг способен на такую подлость, не хочет верить. Но Феликс, чёрт его побери, смотрел на Хёнджина так, что не оставалось никаких сомнений: у них это и правда давно. В голове просто не укладывается. Ладно Феликс, но Хёнджин? Хёнджин! Человек, которого Хан знал почти всю свою жизнь. Думал, что знал.       — Ты подлый и бессердечный! — швыряет Джисон ему в лицо, поднявшись с кровати. — Я знаю, в какой ты ситуации, и я не скажу ей, только потому что ты мой друг. Но это не значит, что я могу легко принять это. Юци заслуживает объяснений и нормального человеческого разговора хотя бы с Феликсом. А вы оба поступили с ней по-свински.       Хан вдруг уходит, а Хёнджин, чувствуя бесконечную усталость и головокружение, падает обратно на подушку, жалея о том, что вообще вышел сегодня из дома. Ссориться с Джисоном — пиздец. Тот всегда был на его стороне, всегда подбадривал и утешал, но не тогда, когда это касалось Юци — в такие моменты Хан брал нейтралитет. Теперь же Джисон был полностью на стороне сестры, и Хёнджин понимал, что тот прав. Но эта ссора выбивает его из колеи сильнее, чем он мог бы предположить.       Можно было бы возразить, сказать, что Хёнджин не собирался отбивать Феликса, что так получилось, что поцеловались они в первый раз случайно и что всё это начал Ликс, но какой в этом смысл? Нет, Хван сам не оттолкнул достаточно, чтобы Феликс понял всё с первого раза, и сам же продолжал быть рядом, будто нарочно ему поддаваясь и напоминая о себе. Хёнджин виноват даже больше, чем Феликс, что не предотвратил, хоть и видел, куда всё катится.       Очень жаль Юци. Джисон сказал, что она расстроена. Хёнджину легко представить, потому что он видел чувства сестры к Феликсу. От этих мыслей становится паршиво. Хан прав, они поступили с Юци жестоко и неправильно. Только как было бы правильно, Хёнджин не знает. Совсем не общаться с Ликсом? Он пробовал. Бесполезно, всё равно бросился к нему при первой же возможности. Рассказать Юци правду? Смертеподобно. Феликс должен был порвать с Юци раньше? Но Хёнджин был уверен, что сам он с Ликсом не будет ни при каких обстоятельствах. Так где тут правильный ответ? Как следовало поступить?       От самокопания отвлекает стук в дверь, какой-то непривычный, сильный, но не от большого желания войти, а от мощи кулаков. В спальню заглянул Чанбин. Хёнджину удалось, наконец, разглядеть его: недавно парень напугал Хвана своим грозным силуэтом, хотя на самом деле оказался безобидным мишкой.       — Привет, — улыбнулся Бин. — Можно войти?       — Привет. Конечно, — ответил Хёнджин.       Чанбин прикрыл за собой дверь и подошёл ближе к кровати.       — Ты как? Здорово же тебе досталось от Ликса. Но честное слово, он не специально.       — Я в порядке, спасибо, — ответил Хван, прерывая его. Не говорить же, что черепушка раскалывается на части. — Я знаю, что Феликс не со зла.       — Мы там это… — Чанбин почесал затылок. — Вообще мы пришли попить пивка и поболтать. Пойдёшь к нам? Чонинка принёс хавчик, у него бабуля обалденные пирожки с мясом делает. И пицца есть, и лапша. И ещё полно всякого.       — Кажется, я тут лишний, — поразмыслив, ответил Хёнджин. — Вы же своей компанией собрались? Не стоит обо мне волноваться, правда, я побуду здесь, пока голова не пройдёт, и поеду домой. Не хочу никого смущать.       — Да какой смущать? Скажешь тоже, — возразил Бини. — Ты ж почти как родной. Идём, Феликс был бы рад.       Ладно. Похоже, Чанбин был настроен решительно и у Хёнджина нет выбора, только если притвориться, что ему уж совсем хреново, но при таком раскладе с ним будут нянчиться ещё больше. Согласившись, Хван осторожно приподнялся на локтях, а затем сел. Перед глазами на мгновение всё куда-то поехало, но через несколько секунд прошло.       — Давай, держись за меня, — предложил свою помощь Чанбин, протянув руку. Он легко поднял Хёнджина на ноги и, придерживая, вывел его из спальни, однако дальше Хёнджин уже шёл без его помощи.       В гостиной было очень шумно и светло, и Хвану потребовалось время, чтобы привыкнуть к яркому освещению и как следует осмотреться. Чанбин проводил его до дивана и посадил между Феликсом и, неожиданно, Джисоном, который вопреки ожиданиям почему-то остался здесь с ребятами, а не упылил со всех ног домой. За Джисоном сидел Минхо, затеявший шуточную драку с Чонином. Когда Чанбин усадил Хвана, то вместе с Чаном придвинул к дивану столик, уже заставленный разогретой едой и всякой всячиной, затем они вдвоём уселись на пуфики, а Сынмин занял отдельное кресло.       Феликс поинтересовался у Хёнджина, что он будет, и, помня о его нестабильном зрении, для удобства перечислил всё, что было на столе. Он потянулся за пустой тарелкой, но та вдруг выскользнула из перевязанных бинтами рук и с грохотом раскололась на несколько частей прямо на скатерти.       — Хорош буянить, — хохотнул Минхо. Он вместе с Чанбином подорвался убирать осколки. — С зеркал перешёл на посуду?       — Да блять, я не нарочно! — возмутился Ликс. — Мини пережал мне руки так, что хватать неудобно.       — Что случилось? — тихо спросил у него Хёнджин, с беспокойством заметив, что ладони и пальцы Феликса были в белых повязках.       — А-а, ничего, — отмахнулся тот. — Просто неудачно зеркало в прихожей разбил.       — Ага. Раз сто, — съехидничал Чонин.       — Так, Хёнджин, держи. — Это Чан вдруг сунул тарелку с тёплой едой прямо в руки Хвана, прервав ребят. — Феликс, возьми вилку, ты палочками и руками не сможешь есть. Хёнджин, Джисон, вы не стесняйтесь, угощайтесь. — Чан передал порцию и Джисону, который всё это время сидел хмурый как туча и всячески игнорировал существование Хёнджина. Обиделся. Можно понять. Ему нужно время, чтобы остыть, и тогда Хван попробует поговорить с ним ещё раз.       — Спасибо, — поблагодарил Феликс Минхо и Чанбина, убравших разбитую тарелку.       Все в небольшой суете разобрали свои порции лапши, только Феликс никак не мог подобраться к своей тарелке, не мог взять её в руки со стола. Кто-то из ребят предложил помощь одновременно с Хёнджином, сказавшим:       — Давай я подержу?       — Спасибо, — пробормотал Ликс, смущаясь. — Но тебе самому будет неудобно есть. Прости, мне так неловко, что я криворукий.       — Всё нормально. — Хёнджин протянул Феликсу тарелку, только не его, а свою. — Ешь, я буду держать.       — Тогда и ты ешь, — решил Ликс. — Съедим вместе сначала твоё, потом моё.       — Ладно.       Феликс корпусом развернулся к Хёнджину, подцепил вилкой кусочек мяса и лапши и стал наворачивать, а Хван приблизил тарелку к его рту. И только теперь до него дошло, как это, чёрт возьми, выглядело со стороны. На мгновение вокруг воцарилась тишина, но быстро испарилась за разговором, начатым Чаном, который будто хотел отвлечь ребят от происходящего и развеять неловкость.       А Хёнджин до самой макушки покраснел и опустил глаза. Одно дело держать тарелку и есть с неё с другом, когда не придаёшь этому совершенно никакого значения. Другое — с Феликсом, с которым теперь всё, даже самые невинные действия, приобретает иной смысл, если не подтекст. А они, чёрт возьми, на людях!       Твою ж… Хёнджину хочется провалиться сквозь землю от смущения. Почему он не подумал об этом? Он никогда ещё не был в такой ситуации и не понимал, что нужно делать. У Хёнджина в целом никогда не было отношений или кого-то, к кому он испытывал что-то романтическое. Был секс без обязательств, были люди на одну ночь. Без имён, без взаимодействия за рамками постели. Но чтобы есть из одной тарелки с тем, кто небезразличен, да ещё и при знакомых? Это что-то новое и оттого пугающее. Окружающие могут подумать, что они тут в открытую флиртуют, а это даже близко не так, это просто забота. Чёрт, как же теперь неловко…       — А что там с Джо? Он просто уехал? — спросил Чанбин.       — Да, решил, что раз у него теперь полно свободного времени, то он возьмёт больше смен, чтобы подзаработать, — доложил Чонин. — Ёнджун сказал, что в рот он нас ебал после ссоры. А девчонки, ну, сами знаете, — пожал плечами младший механик.       — Эй, а кто-нибудь уже смотрел новые серии? — спросил Феликс, меняя тему с неприятной на более нейтральную.       Разговор был о каком-то сериале, Хёнджин почти не слушал, сосредоточившись на поедании лапши и на том, чтобы его действия были максимально безэмоциональными. Он просто помогает Феликсу, вот и всё. Да, подносит ему тарелку и ест с ним из неё. Что в этом такого? Друзья так делают.       Минхо снова разыгрался с Чонином, будто кот с лисёнком, и часто (Хвану иногда казалось, что нарочно) подталкивал рядом сидящего Джисона, всё ещё молчаливого и зажатого, ближе к Хёнджину. Один раз Минхо толкнул так сильно, что Джисон впечатался плечом в друга и чуть не пролил на него бульон. Светлые джинсы Хвана чудом не пострадали.       — Минхо, Йена, угомонитесь, — сказал им Чан. — Другим мешаете.       — Он первый начал! — пожаловался Чонин, за что тут же получил тычок локтем в ребро, от чего громко ойкнул.       — Ты сам задираешься, — заметил Сынмин, внимательно следивший за их вознёй уже несколько минут.       — Так нечестно! — начал было возражать Чонин, как Минхо, отложив свою порцию от беды подальше, принялся его щекотать. По гостиной разнеслись визги и звонкий хохот.       Чан закатил глаза, будто про себя говоря: «Дети!»       — Хёнджин, а чем ты занимаешься? — поинтересовался вдруг Чанбин. — Ты, наверное, пошёл по стопам отца?       — Нет, — ответил Хёнджин, несколько растерянный, что кто-то обратился к нему. Такое внимание было неожиданным. — Я учусь на архитектора, четвёртый курс.       — О-о-о, — протянул Бин. — Я не знал.       — Сложно, наверное? — выпутавшись из щекотки, спросил Чонин. — У меня тётя архитектор. Я видел её работы, это выглядит круто и масштабно, но как будто очень сложно.       — Немного, — согласился Хван. — Иногда приходится чертить по ночам. Но это интересно, всегда узнаёшь что-то новое.       — Я видел его работы и был в мастерской, — включился в разговор Феликс, и глаза его загорелись. — Ребят, это нечто! Вы бы видели. У Хёнджина даже макеты есть по его проектам, он сам сделал. Джинни, у тебя есть фото? — спросил Ликс.       — Нет, фото нет, — покачал головой Хван, стесняясь показывать ребятам свои работы.       — Очень жаль, — вздохнул Феликс.       — А ты, Джисон, на кого учишься? — спросил Чонин.       Хан чуть пугливо повернулся к нему со своими набитыми едой щеками. Он в спешке прожевал, проглотил, чуть не подавившись, и смущённо пробормотал:       — Я на втором курсе в юридическом.       — А кем будешь? — полюбопытствовал Чонин. — Адвокатом? Следователем? Юристом?       — Никем.       — В каком смысле?       На Джисона посмотрели семь пар глаз, кто с интересом, кто с непониманием и удивлением. Лишь Минхо, что сидел по правую руку, глядел на него с улыбкой.       — Хани у нас как Соён, — пояснил Минхо. — Учится там из-за родителей.       — Ох, сочувствую, — сказал Чан. — Но ты, наверное, уже знаешь, чем хочешь заниматься по жизни?       — Музыкой, — как-то неуверенно и тихо ответил Джисон. — Мне нравится писать песни.       Хан ожидал осуждения за такое, ведь каждый первый, не считая друзей, твердил ему, что музыкой на жизнь не заработаешь, но на сей раз никакого осуждения не последовало. Ребята отнеслись к его словам с пониманием, а Сынмин и вовсе предложил:       — Я бы послушал. Если хочешь, можем как-нибудь собраться, у меня есть мини-студия на чердаке.       — Правда? — не поверил своим ушам Джисон.       — Да, приходи, будет весело, — это уже сказал Чанбин. — Мы с Мини иногда записываем всякое по фану. С радостью послушаем тебя.       — Ох…       — У Джисона офигенный диапазон, — подтвердил Хёнджин, заставляя друга краснеть от смущения. — Смело берёт вторую октаву так, будто в ней родился, а если потренироваться, то может и выше.       — Интересно, — произнёс Минхо и, чуть наклонившись к Джисону, спросил тихо: — Чего я о тебе ещё не знаю, бельчонок?       Ребята весь вечер болтали о работе, об учёбе, о фильмах и всякой ерунде. Они шутили, а разговор ни на секунду не прерывался: складывалось впечатление, что ребята очень давно не собирались вот так, чтобы просто поесть и поболтать. И главное, никто не говорил о гонках, словно эта тема изъезжена вдоль и поперёк и решать там больше нечего. Феликс говорил, что ребята рассорились, когда Чан расформировал клуб, но глядя на них сейчас, Хёнджин бы ни за что не поверил, что у парней остались хоть какие-то острые конфликты между собой. Может, они просто смирились с ситуацией и не хотели портить отношения? По крайней мере это касалось присутствующих, остальные участники «Hellevator» могли всё ещё держать обиду на Чана.       Хёнджину поначалу было некомфортно, неловко среди малознакомых людей, но через полчаса он расслабился в непринуждённой и дружелюбной атмосфере. Никто не смотрел на него косо или с осуждением, казалось, начни он целоваться с Феликсом прямо здесь, никто слова против не скажет. Бан Чан так и вовсе, будучи истинным лидером, распространил свою заботу на Хёнджина и Джисона и постоянно подкладывал им, как и всем, пирожки и вкусняшки, подавал напитки, забирал посуду, в общем делал всё, чтобы они чувствовали себя как дома.       Минхо на глазах Хёнджина превратился из вредного и саркастичного кошары в ласкового котёнка: он лежал на плече Джисона с самым довольным и расслабленным видом, почти ничего не говорил, а иногда начинал трогать своего парня, обнимать, играться с его шнурком на капюшоне кофты или водить пальцами по рисунку на его джинсах, никого не замечая. Джисон же сидел с таким видом, будто всё происходящее его ни капли не смущает, но почти не отвечал на объятия и прикосновения. Хёнджин обратил внимание, что друг всё ещё несколько напряжён и застенчив в малознакомой компании.       Чонин отжигал шутку за шуткой и хохотал, заводя остальных. Первым его подхватывал чаще всего Феликс. Эти двое оказались тем ещё непоседливым дуэтом, они генерировали идеи, издавали странные звуки, понимающе переглядывались и порой ржали с того, что было понятно только им, от чего по цепочке начинали смеяться уже все. И даже Сынмин, всегда зажатый и спокойный, улыбался открыто и солнечно.       Чанбин и Чан оказались приятными и внимательными собеседниками. Они искренне интересовались всем и могли поддержать любую тему для беседы. Чанбин мог выдать что-то философски серьёзное, взрослое, но через секунду превращался в ребёнка и хихикал над каким-нибудь словом или над ситуацией. Бан Чан в основном активно слушал, но когда начинал что-то рассказывать, то хотелось выключить звук остальных, чтобы не прерывали, подпереть ладошкой подбородок и впитывать. Он ощущался как мудрый старший брат, который много всего знает и может посоветовать решение любой задачи. Не говоря уже о его ненавязчивой тихой заботе.       Феликс будто сиял изнутри и постоянно бросал на Хёнджина взгляды, полные тепла. Между ними не было нежностей, как у Минхо с Ханом, только нечто дружелюбное и невинное, так что Хёнджин даже забыл на время о случившемся, о том, на какой ноте они расстались сегодня, потому что с Феликсом в целом было хорошо находиться рядом. Будто он всегда был под боком. Будто чёртов соулмейт.       Напомнила о случившемся, как ни странно, Юци. Она отправила Хвану сообщение, что уехала к подруге с ночевой. Нетрудно было догадаться зачем. Наверняка будет весь вечер жаловаться на то, какой Феликс бессердечный идиот, глуша злость и обиду в красном вине.       — Что такое? — заметив, как расстроился Хёнджин, Феликс заглянул в его телефон. Он всё понял за секунду. — Выйдем?

***

      — Что ты об этом думаешь? — прямо спросил Ликс, подперев бедром столешницу. Они стояли в уютной кухне с мятного цвета шкафчиками и плиткой с оранжевым орнаментом. Сочетание броское, непонятное. Хёнджину хочется заменить мятный цвет на травянисто-зелёный, по его мнению, более подходящий интерьеру этой кухни.       — Что тебе нужно поговорить с ней и нормально объясниться, — ответил Хёнджин.       — А ты?       — А обо мне ни слова. Она не должна знать о нас.       Ликс поднял на него свои круглые глазёнки, полные надежд.       — То есть у нас есть шанс? — спросил он.       Хван опустился на стул. Голова всё ещё немного кружилась, когда он стоял, и мешала думать.       — Не знаю, Ликс. — Он тяжело вздохнул, опустив взгляд к своим коленям. — Я не знаю.       Феликс молниеносно подскочил к нему и упал перед ним на колени, заглядывая в глаза, если не в самое сердце.       — Джинни, пожалуйста, — попросил он, схватив Хёнджина за руку. — Я клянусь тебе, я никому не расскажу о нас. И ребята не расскажут, я уверен в них. Если хочешь, можем видеться у меня дома. Или уезжать из города, как скажешь. Ты только скажи, я всё для тебя сделаю. Только, пожалуйста, останься со мной.       — Кажется, у меня нет выбора, — горько усмехнулся Хван. — Меня к тебе неотвратимо тянет, а при попытке бегства я отхватываю по голове. Кажется, третий раз уже будет фатальным.       Ликс смотрел на него во все глаза, хлопая ресницами.       — Ты… Боже, Джинни! — воскликнул Феликс, наконец, сообразив, о чём говорит Хван: в первый раз, стоило ему поставить жирную точку между ними, их преследовал пикап. Тогда Хёнджин получил сотрясение. Второй раз случился сегодня, когда Ликс случайно ударил его дверью. — Разве можно так шутить?!       — Ликси, встань с колен, пожалуйста. — Хёнджин, игнорируя его возмущения, потянул Феликса вверх и неожиданно посадил на свои колени и прижал к себе. Феликс на мгновение растерялся, но тут же прильнул к Хёнджину, обняв его в ответ. — Я не уверен, что из этого выйдет, но давай попробуем.