Крылья ангела

      В дверь постучали. Два неуверенных стука и терпеливое, молчаливое ожидание. Так стучится Джисон. Юци обычно врывается, не дожидаясь ответа, а иногда и вовсе не утруждает себя стуком, потому что не воспринимает личные границы старшего брата. Для неё их просто не существует, ведь Хёнджин всегда, с самого детства открыт для неё: выслушает, поддержит, а то и вовсе примет участие в очередной шалости. Друг же наоборот: всегда проявляет уважение к личному пространству и зачастую боится быть навязчивым.       — Входи, Сони.       Дверь с тихим скрипом распахнулась, и в комнату заглянул Джисон. Из-за темноты от зашторенных окон он не сразу сориентировался, но вскоре отыскал Хёнджина лежащим на кровати. Хан вошёл с огромной корзиной цветов в руках.       — У тебя как в пещере, — заметил он, прикрыв за собой дверь. — Я могу хотя бы чуть-чуть открыть шторы? Ничего же не видно.       — Пожалуйста, не нужно, — попросил Хёнджин. — У меня голова болит от света. Что там у тебя?       Джисон глубоко вдохнул и прошёл вперёд, тут же задев ногой стул и чуть не выронив корзину.       — Чёрт, — выругался он и осторожно шагнул влево, ближе к центру комнаты, чтобы больше ничего не снести собой. — Тут тебе посылка.       — Что за посылка?       — От Феликса. Он прислал цветы и кучу подарков.       — Ты уверен, что это мне? — недоверчиво спросил Хёнджин.       — Тебе-тебе. У Юци такой же букетище. А тут на открытке твоё имя и ещё послание. Можно я всё-таки ненадолго открою шторы?       Хёнджин вздохнул и закрыл глаза ладонью.       — Открывай.       Джисон поставил цветы на стол и потянулся к окну, впуская яркий солнечный свет. Хван болезненно зажмурился.       Ему диагностировали сотрясение и травму носа и прописали соблюдать строжайший постельный режим, и вот уже пятый день Хёнджин почти безвылазно торчал в своей комнате, глуша головную боль таблетками и не делая абсолютно ничего. Он никак не мог привыкнуть к безделью, но и заняться хоть чем-нибудь, даже самым простым и безобидным физически не мог: голова постоянно кружилась и адски болела. Да и, честно говоря, не хотел тоже.       — Тебе надо хоть иногда выходить на улицу, — заметил друг. — Я могу сопровождать тебя. Давай вечером выйдем, посидим во дворе? Хотя бы полчасика?       — Я подумаю. Что-нибудь слышно о Феликсе? Он сказал что-нибудь?       — Нет. Всё так же не берёт трубки, а цветы и остальное передал с курьером. Юци сейчас пытается до него дозвониться, но вряд ли у неё получится. Ей Феликс прислал цветы с кучей подарков и записку с извинениями. Я не читал её, но я так понимаю, что он из-за случившегося разрывает их отношения. Представляешь? Мы в шоке. Нет, мы подозревали, конечно, что после такого Феликс закроется, но чтобы настолько — нет.       Хёнджин осторожно выглядывает и одним глазом пытается привыкнуть к освещению, непривычно яркому для него, хотя Джисон ярким бы его точно не назвал — он раздвинул шторы сантиметров на двадцать, этого очень мало. На столе рядом с ноутбуком Хёнджин находит нечто большое, разноцветное и пёстрое.       — Что там за цветы? — спрашивает Хёнджин. Сам он разглядеть их не может: перед глазами всё плывёт.       — Если бы я знал, — пожал плечами Джисон. — Они все разные. Тут и розы, и какие-то большие ромашки, и лилии, и тюльпаны. Куча всякого. — Он открепил открытку и протянул Хёнджину, но тот отрицательно мыкнул, и Хан уточнил: — Мне прочитать?       — Прочти, пожалуйста.       Джисон раскрыл белую открытку и начал читать:       — «Дорогой Хёнджин. Прости, что подверг твою жизнь большой опасности, я очень сожалею о случившемся. Надеюсь, ты скоро поправишься. Пожалуйста, будь осторожен».       Хан замолчал, и Хёнджин недоверчиво нахмурил брови:       — Это всё? Как-то странно. И ни слова о том, куда он пропал.       — Тут… Тут не всё, — неуверенно ответил Джисон, заново перечитывая весь текст, будто думая, что ему это померещилось. — Он ещё пишет: «Прими эти цветы в качестве извинения. Как ты и просил, я больше никогда тебя не потревожу. Буду скучать по нашим поездкам и по тем двум коротким мгновениям, которые ты упрямо не хочешь признавать. Надеюсь, ты будешь счастлив с ней. С любовью, Феликс». — Джисон вопросительно уставился на Хёнджина. — С кем — с ней? Что признавать? О чём он вообще? — Он ещё раз перечитал последнюю часть послания.       Хёнджин горько усмехнулся. Феликс в своём репертуаре. Вроде бы извинился, но и не удержался от того, чтобы упрекнуть в конце. Спасибо, хоть открытым текстом не написал, что они сосались в толчке перед первым этапом гонки. И Ли всё ещё винит несуществующую невесту Хвана в том, что они не могут быть вместе. Пусть. Хёнджин пока не планирует развеивать этот миф.       — Это всё? — уточнил Хёнджин.       — Теперь да. Ты расскажешь мне, что он имеет в виду? Я ничего не понял. Ты просил его оставить нас? — недоумевал Джисон. — Это, получается, из-за тебя он нас теперь избегает?       — Нет, Сони. Я просил оставить в покое конкретно меня. Думаю, он нас избегает из-за чувства вины в случившемся.       — Что? Но ведь это бред! — возмутился друг. — Феликс же ничего не сделал, он спас нас. Погоди, а почему…       — Я не хочу сейчас это обсуждать, Джисон, — прервал его Хёнджин. — Спасибо, что принёс цветы и прочитал мне записку.       Джисон надул щёки. С Хёнджином последние несколько дней что-то творилось, знать бы что. Они с Феликсом быстро сдружились, но по какой-то причине рассорились, и напряжение между ними чувствовалось особенно остро. А теперь Феликс и вовсе исчез, бросил Юци, вычеркнул Джисона из своей жизни. Прислал курьера с кучей подарков, будто хотел откупиться вместо того, чтобы прийти самому и объясниться. Ладно, Хван, но Хан с Юци чем так провинились? Это после преследования? Так Феликс же не виноват!       — Джисон, ты слишком громко думаешь, — тихо усмехнулся Хёнджин. — Закроешь шторы?       — Да. — Джисон поднялся со стула с самым огорчённым видом, но вдруг вспомнил ещё кое о чём. — Погоди, я забыл. Тут тебе ещё что-то. — Хан протянул Хёнджину коробку, обёрнутую лентой. Тот покрутил её, прикидывая в уме содержимое, а затем отложил в сторону, решив открыть позже.       — Спасибо, Сони.       — Ты не откроешь? — разочарованно протянул Джисон и вздохнул. — Ну ладно. Я пойду тогда. Думаю заказать торт-мороженое, потому что Юци зла и расстроена. И я расстроен. Тебе заказать что-нибудь?       — Нет, ничего не нужно, спасибо.       — Ладно. Поправляйся.       Хёнджин отвернулся к стене, когда услышал глухой стук, с каким закрылась дверь его комнаты за Джисоном. На душе было неспокойно. Интересно, что там с Феликсом? Как он? В порядке ли остальные члены команды? Они уже приступили к тренировкам перед следующим заездом?       До погони, ещё во времена подготовки к гонке, несколько дней подряд Феликс был где-то рядом, и Хёнджин так привык к этому, что теперь не мог отделаться от навязчивого чувства одиночества и тоски. С тех пор они не виделись, и Хёнджину не хватало светлой улыбки, шуток, простого присутствия на расстоянии вытянутой руки. Все чёртовы мысли были только о нём, об этом парне.       И даже Джисон не спасал, хоть он и был рядом, пытался ободрить, скрашивал времяпровождение в четырёх стенах комнаты. И Хёнджин благодарен ему, честно, благодарен, но даже лучший друг не заменит того, кто щекочущим ветром проник под кожу, забрался слишком глубоко и пустил корни, оплетая ими вены.       Это оказалось сложнее, чем Хван думал. Намного, намного сложнее.       Он всегда был уверен в своих возможностях, в своей сосредоточенности на учёбе, в своей эмоциональной, чувствительной, сердечной непоколебимости. Хёнджин верил, что быстро забудет Феликса и вернёт свою жизнь в прежнее русло без особых проблем, но как-то так сложилось, что прежнее стало недостижимым и каким-то чужим. Курсачи горели, его одногруппники усиленно готовились к тестированию и сдаче очередных работ по «Архитектурному проектированию», а Хёнджину стало всё равно, хотя никогда прежде он не был таким безответственным. Он мог хотя бы попытаться сесть за компьютер и начать делать хоть что-то, да, с головной болью и всеми вытекающими, но раньше Хвана такое не останавливало. Раньше он мог сутками не есть, не спать и, игнорируя дискомфорт и боль, херачить проекты, потому что надо и потому что сам этим горел. А теперь стало всё равно и на дедлайны, и на сами проекты…       Просто всё потеряло смысл без Ликса, хотя он никогда не являлся неотъемлемой частью его жизни. Парадокс какой-то.       Хван перестал управлять собой. Ведомый непонятным порывом он перевернулся, поднялся с постели и на шатающихся ногах дошёл до своего стола, облокотившись о его столешницу, чтобы не потерять равновесие. Свежий аромат цветов, горько-сладкий, чуть травянистый, ударил в нос и потянул за собой, увлекая всё ниже и ниже, заставляя нагнуться, закрыть глаза, прикоснуться… Хёнджин почувствовал кожей лица нежные прохладные лепестки. Губы сами собой потянулись к ним, не целуя — лишь мягко касаясь.       Если цветы на ощупь приятные, то почему же это так… больно?       Записка и букет от Феликса не заменят его самого, а так хочется увидеть, услышать, поговорить. Так хочется… Даже вопреки страху, старым обещаниям, данным себе, и вопреки здравому смыслу. Душу разрывает неутолимая тяга, будто ломка, фантомная, навязчивая, неизлечимая ничем материальным. Так хочется всё бросить и увидеть его, хоть Хёнджин и знает, что это фатально в его уязвимом состоянии. Если увидит эту солнечную улыбку, это лицо в россыпи мелких веснушек и с эльфийскими ушами, то больше не сможет противиться желанию коснуться снова.       Рука тянется в карман за телефоном почти неосознанно, нечаянно, слушаясь далеко не мозга. Яркий свет от экрана на мгновение ослепляет, отрезвляет, но ни черта не останавливает. Через несколько секунд, прислонив телефон к уху, Хёнджин слушает длинные гудки, а затем:       — Джинни? — хриплый низкий голос звучит едва ли громче, чем разогнавшееся до бешеного ритма сердце.       Осознание содеянного приходит далеко не сразу. Он сделал это. Он позвонил Феликсу! Хёнджин, блять, сам позвонил Феликсу, хотя обещал себе этого не делать! Боже, ну и идиот…       — От Юци ты трубку не берёшь, а от меня взял? — усмешка Хвана совсем не кстати, но это лучше, чем признаться ему. Чем признаться самому себе.       — Так будет лучше. Я и от тебя больше не стану брать, хотя ты, наверное, больше мне не позвонишь. Я удивлён твоему звонку. Что-то случилось? Или просто хочешь меня отчитать за сестру? — по голосу Феликс, кажется, злится. Показывает клыки, защищаясь. Только Хёнджин не собирается его отчитывать, не собирается ругаться.       — Как ты? — искренне волнуясь, спрашивает Хван, игнорируя всё сказанное Ликсом. — С тобой всё хорошо?       — Я в порядке. — Феликс смягчается в голосе, когда понимает, что зря готовился к разборкам. — Как ты?       — Голова болит, — признаётся Хёнджин.       — Прости, — почти шепчет Ликс. — Джинни, прости меня. Я не хотел, чтобы ты пострадал. Ты… Ты получил мои цветы?       — Да, — тоже переходит на шёпот Хёнджин, утопая лицом в букете. — Они прекрасны, Феликс.       — Что я могу сделать для тебя? Хочешь, я оплачу лечение? Я не знаю. Джинни, что мне сделать, чтобы хоть как-то загладить свою вину перед тобой?       Хёнджину следовало бы ответить, что парень ни в чём не виноват и что он и так приложил все усилия со своей стороны, чтобы вытащить их. Но вместо этого…       — Забери меня, — вырывается прежде, чем мозг успевает включиться в разговор. Впрочем, тот уже давно взял самоотвод.       Хёнджин погружается в цветы, надеясь утонуть в них от разгорающегося чувства стыда, охватывающего жаром плечи, щёки, макушку. Однако голос Феликса выхватывает его из плена сладких цветов и тянет вверх.       — Я внизу.       Святые пчёлки…       Станция конечная. Всё, финиш. Поезд прибыл в никуда и дальше из города самоотверженных глупостей не поедет, обратно к холодному рассудку и здравому смыслу тоже не вернётся.       Отрицать бесполезно. Отказаться больно. Хёнджин слишком слаб, он поддастся соблазну, но и пусть. Плевать. Он не хочет ни о чём думать, он, блять, не может больше думать. Всё бессмысленно, когда так: в одиночестве, в ссоре, вдали от Ликса.       — Удивлён? — спрашивает Феликс, когда долго не слышит ответ Хёнджина.       — Да, немного, — признаётся Хван. — Мне нужно время, чтобы собраться.       — Я подожду, не торопись.       Хёнджин делает несколько осторожных шагов до кровати, где лежит упакованная коробка, и спрашивает:       — Что в коробочке? Что ты мне подарил?       Феликс почему-то смеётся, и его звонкий, заливистый смех проникает в самую душу, заставляя её встрепенуться, будто проснувшийся на заре кот.       — Ты ещё не открыл? Знаешь, сначала я хотел подарить тебе елдак.       — Чего? — не понимает Хёнджин, хлопая глазами, надеясь, что неправильно услышал.       — Ага, — продолжает хохотать Ли. — Даже выбрал. Силиконовый, на батарейках. Очень хотелось оригинально послать тебя на хуй. Но в конце концов ты такой же запутавшийся в себе человек, как и я, так что я проявил снисхождение. — Его мягкий бархатный голос приобрёл нотки театральной надменности, а затем вернулся к привычному, слегка озорному. — Открой его. Открой при мне, я хочу слышать твой щенячий визг.       Хёнджин садится на кровать, зажимает телефон между плечом и щекой, не зная, чего ожидать, и плавным движением стягивает широкую ленту. Под крышкой обнаруживается футляр, а в нём — Хёнджин, едва прикоснувшись к предметам, уже понимает, — древко и закрученный стеклянный наконечник уникальной формы. И рядом резная деревянная подставка, а также несколько склянок с чернилами.       — Ну что? — подгоняет Ли, не сдерживая любопытства.       — Феликс… — выдыхает Хван. — Ты охренел? Боже, блять, сколько это стоит?       В коробке лежал набор для каллиграфии с пером-ручкой ручной работы известной Хёнджину марки. Вытащив ручку, чтобы разглядеть поближе, Хёнджин с шумом втянул носом воздух. Она была бесподобна. Сбалансированное древко идеально ложилось в руку, а переливающийся в тусклом свете наконечник так и ждал, что его обмакнут в краску и занесут над пергаментом.       — Мне пришлось заебать не одного консультанта, — хихикнул Ли в трубку, — но я надеюсь, что оно того стоило.       — Господи, ну зачем? Зачем ты так потратился и заморочился?       — Затем. — Феликс вздохнул, став серьёзнее. — Затем, что я думал, что только так смогу заставить тебя позвонить мне. Но, кажется, я ошибся, ведь ты позвонил чуть раньше, чем открыл подарок. И я рад этому.       — У меня просто нет слов.       — Так не говори ничего! Давай, спускайся. Отблагодаришь меня своим присутствием. Я соскучился.       Он резко отключился, будто боялся услышать отказ, а Хёнджин ещё целую минуту прижимал к уху телефон, чувствуя себя оторванным от реальности.       На переодевание ушло немного времени. Хёнджин, не особенно беспокоясь о своём внешнем виде, напялил первые попавшиеся в шкафу джинсы, белую футболку, схватил джинсовку и солнечные очки и замер у двери, прислушиваясь к тому, что творилось в квартире. А творился там пиздец. Бесшумно приоткрыв дверь, Хёнджин различил возмущения сестры и изредка эмоциональную поддержку Джисона — оба яростно кого-то обсуждали, скорее всего как раз Феликса, который в этот момент по непонятной причине стоял у их дома внизу. О чём говорили друг с сестрой, Хвану было всё равно, но он воспользовался их увлечённым диалогом, чтобы тихо, как мышь, просочиться в коридор, напялить кроссовки и покинуть квартиру, оставшись незамеченным.       В который раз он вот так втихаря сбегает к Феликсу? Кажется, это уже его маленькая традиция.       В светлом лифте и в холле слишком ярко от большого количества подсветок, и Хёнджину приходится надеть солнцезащитные очки уже здесь. Голова слегка кружится, а перед глазами всё до опасного нечёткое и мутное, но ничто, ничто на свете его не остановит, потому что разыгравшееся предвкушение воодушевляло и подталкивало идти вперёд, игнорируя своё пока ещё слабое состояние.       Выйдя во двор, Хёнджин, немного щурясь за очками, ищет глазами Феликса и узнаёт его по очертанию фигуры и по цвету волос, а когда подходит ближе, ещё и по голосу — такому уникальному, такому родному.       — Привет, Джинни.       Хёнджин останавливается в метре от него.       — Привет.       — Ты как? Готов? — Феликс ободряюще улыбается и протягивает ему шлем.       — Всегда.       Хёнджина охватывает уже привычный азарт, едва он застёгивает лямку шлема на подбородке. Феликс запрыгивает на мотоцикл первым, натягивая перчатки и надевая свой шлем, Хван осторожно забирается следом и подсаживается ближе. Кажется, даже головокружение и слабость отступают, стоит лишь обнять Ликса, прижаться вплотную к его кожанке с нашивкой черепа и роз на спине и вдохнуть поглубже перед стартом.       Всё как и прежде. Оглушительный рёв мотора нажимает на невидимый спусковой крючок в теле и запускает выброс адреналина в кровь. Ветер треплет одежду. Асфальт проносится под ногами быстрее, чем получается уследить за ним, будто он — их взлётная полоса.       Хёнджин обнимает Феликса сильнее, когда спустя пару минут езды голова начинает болеть от шума и небольшой тряски. Но сейчас даже травма не остановит его от поездки с Ликсом — от приёма личного вида наркотика.       Феликс разгоняется, вырываясь из переплетения улиц к шоссе, ведущему прочь из города. Он мчится, не утруждая себя соблюдением скоростных правил, ускоряется перед заканчивающимся зелёным сигналом светофоров на перекрёстке. В его вождении нет привычного озорства и позёрства, нет игривого настроения, только спешка. Только страх, что Хёнджин передумает.       Куда они направляются, Хван догоняет не сразу. За городом Ликс сворачивает, и какое-то время они едут по пустоши, где нет ни домов, ни деревьев. Однако Хёнджин уже был здесь. Он вспоминает об этом, когда замечает цветастый баннер с рекламой автосервиса и знакомый синий забор.       Впереди показываются протяжённые конструкции. Хёнджину сложно сфокусироваться, пока они не подъезжают ближе. В конструкциях вскоре угадываются трибуны, и он понимает, что Феликс привёз их на трек, где его клуб обычно тренируется и где проходили отборочные.       Здесь удивительно пусто, тихо, безлюдно. На проходной ни души, так что Феликс спокойно проезжает через шлагбаум и движется дальше: вдоль пустых трибун, гаражей и ограждений. Все ворота боксов неприветливо закрыты, даже белая вывеска с острыми чёрно-красными буквами «Hellevator» отсутствовала, хотя Хёнджин чётко помнил её расположение прямо между боксами «F80» и «W.H.№1».       Хочется спросить, что здесь произошло, потому что складывалось ощущение, будто все вымерли и треком не пользуются уже продолжительное время. Однако Феликс не даёт Хёнджину возможности спросить, плавно сворачивая к затёртой и с трудом различимой на покрытии стартовой полосе. Когда они останавливаются перед линией, Ликс поднимает забрало и поворачивается к Хёнджину, насколько возможно. Глаза у него не горят прежним азартом, в них читается лишь откровенная тоска, и Хван чувствует, что что-то не так.       — Две просьбы, — говорит Феликс. — Доверься мне и держись крепче.       Вместо ответа Хёнджин кивает, и Ликс чуть пересаживается, наклоняется ниже, почти ложится на корпус мотоцикла, где расположен бензобак. Хёнджин прижимается к нему плотнее, опуская руки с груди Феликса на его живот.       Может, это не лучшая идея, но Феликс не знает о состоянии Хёнджина, а тот нарочно не хочет ему говорить, не хочет останавливаться прямо сейчас. С Ликсом ему в любом случае в сотню раз лучше, чем в постели, от которой уже всё затекло и отлежалось. Да, Хван безрассуден, но с Феликсом так было с самого начала.       Мотоцикл срывается с места и набирает две сотни километров в час за сумасшедше короткое время. У Хёнджина перехватывает дыхание, когда они пролетают прямой участок для разгона вдоль трибун за секунды. Впереди начинаются повороты, но Ли и не думает притормозить. Он смещает корпус вправо, затем влево, Хёнджин повторяет, и они с лёгкостью вписываются в первый поворот, затем во второй и третий. Полотно здесь совсем не такое, как на обычных дорогах в городе. Трасса мягче, плавнее, ровнее. На крутых поворотах покрытие наклоняется для более безопасного прохождения, что-то там связано с центробежной силой, но все познания строительной механики вылетают из головы с порывами тёплого ветра и остаются далеко позади.       Феликс ведёт уверенно, он знает наизусть каждый резкий поворот, каждую заплатку, каждую трещинку. Это как играть одну и ту же композицию на своём инструменте — в тысячный раз даже не задумываешься, как поставить пальцы, просто играешь на автомате отточенного до блеска мастерства. По крайней мере Хёнджин представляет себе именно это, когда впервые чувствует Ликса на треке. Здесь он в своей стихии: рассекает воздух, сосредоточенно устремляясь вперёд и идеально справляясь с каждым участком закольцованной трассы. Хван будто на крыльях огромной птицы, которой стоит расправить плечи-крылья — и она поднимется ввысь, оторвётся от земли и преодолеет гравитацию, став свободной.       Ему тоже хочется стать свободным. Стать собой. И пусть ненадолго, но Феликс дарит ему это ощущение, дарит так много, что Хёнджин, переполненный восторгом, взрывается как разноцветный фейерверк. Скорость кружит голову, пульс подскакивает, обострённые чувства вызывают перегруз и выплёскиваются в дикий, беззаботный смех, хохот. Он будто заряженная батарейка, будто удар по струнам электрогитары, будто слэм на панк-рок концерте, будто падение по петле на американских горках. Хочется кричать от эмоций, от драйва, и Хёнджин не отказывает себе в этом — кричит во всё горло, упиваясь моментом.       И Феликс вдруг зажигается следом. Он выжимает газ на полную и на эмоциональном подъёме будто оживает, входит во вкус. Секунду назад его вождение было механическим, скучным, но теперь Ликсом движет пламя азарта, и каждый поворот он преодолевает играючи, шаловливо, словно разыгравшийся котёнок.       Это со скоростью тридцать секунд до грёбаного Марса превращается в бесоёбство. Мотоцикл бросает в стороны сильнее, а Хёнджина подстёгивает ещё больше, и он отдаётся этому целиком и полностью, крича всё громче, радостнее.       И Феликс ликует и визжит вместе с ним, наконец, тоже наслаждаясь ездой по треку.       Так они и добираются до финиша, где Феликс сбрасывает скорость и за линией внезапно выставляет ногу, ступая на покрытие и поворачивая руль вправо. Переднее колесо почти остаётся на месте, а вот заднее заносит вправо, и мотоцикл входит в дрифт. Хёнджина такой манёвр пугает своей неожиданностью, но он держится в седле, прижимаясь к Феликсу, и в какой-то момент снова начинает смеяться. Мотоцикл кружится, а Хёнджин в дичайшем восторге. И плевать на опасность такого манёвра, особенно с пассажиром, плевать на всё. Феликс попросил держаться и доверять, и Хёнджин с удовольствием исполняет обе просьбы со сцепленными в замок руками на животе Ликса и с подбородком на его плече.

***

      Феликс глушит мотор и выставляет лапку, по привычке останавливаясь у родного бокса, даже если он закрыт. Хёнджин встаёт на ноги, чувствуя, как трясутся коленки, и выныривает из шлема. Ликс залипает на его улыбку. Кажется, он ещё никогда не видел Хёнджина таким безумно счастливым. Ему теперь хочется делать всё, чтобы видеть эту улыбку и слышать радостные возгласы как можно чаще.       Ощущая ту же адреналиновую эйфорию, Ли бросает шлем на сиденье, не беспокоясь о том, что тот сорвался и упал, спрыгивает с мотоцикла, делает решительный шаг к Хёнджину и ловит его разгорячённое дыхание, когда впивается губами в его пухлые губы и вцепляется пальцами в воротник джинсовки в надежде удержать. Хван неожиданно быстро сдаётся его напору и отвечает на поцелуй, будто признавая, что тоже нуждался в этом, нуждался в нём. У Феликса в животе порхают чёртовы бабочки, когда до него доходит осознание полной взаимности.       Они целуются ни разу не нежно. Движения губ жадные, быстрые, зубы сталкиваются, а язык Ликса бесцеремонно вторгается в рот Хёнджина, и тот посасывает его так пошло и сладко, что Феликс не выдерживает и стонет прямо ему в рот, теряя голову. Ладони Хвана обхватывают талию, забираются под куртку, в то время как пальцы Феликса отпускают джинсовку и поднимаются к шее, к щекам, к волосам. Хочется теснее, хочется ближе.       Сладко. Хёнджин на вкус сладкий как вишнёвая карамель. И такой весь непривычно открытый, отвечающий, что не может не радовать, но и не может не заставлять сомневаться в реальности этого поцелуя. Кажется, что всё это сон или картинка из сети с подписью «за секунду до…»: ещё миг, и всё снова сорвётся, Хёнджин опомнится, оттолкнёт и опять заставит проходить Феликса сотню кругов ада, как это уже было. И Ликс отчаянно кусает сахарные губы, торопится, старается запомнить каждый стон, каждый шумный вдох и выдох. Он хочет взять как можно больше, пока ещё есть время: секунда, две — сколько бы ни было, ему мало, но он заберёт своё сполна.       Хёнджин пока не отталкивает, и Феликс смелеет, кусает ощутимее, яростнее, будто хочет сожрать, а затем мажет мокрым языком по стремительно краснеющей коже. Он опускается с губ к подбородку и ниже, но не добравшись до манящей его шеи, слышит хриплое:       — Не так быстро, Ликси.       Феликс чувствует чужие прохладные ладони на своём лице, чувствует, как эти самые ладони тянут его вверх, возвращая к покусанным и слегка припухшим алым губам, видит полные нежности глаза, что смотрят на него и проникают в самую душу. И он тонет, захлёбывается, когда Хёнджин целует его, приглушая торопливость и суетливость и заставляя прочувствовать каждую долю секунды, каждый миллиметр поцелуя, каждое прикосновение: горячее, влажное, трепетное. Хёнджин словно тёплое море окутывает Феликса нежностью, утягивая его в свои глубины, и Ли стонет тихим звуком счастливо утопающего, позволяя забрать себя на самое дно.       Поцелуи Хвана более сдержанны, не похожи на безумный напор Ли, но не лишены инициативы. Его покусанные губы распаляют Феликса ещё больше, отбирают весь воздух из лёгких и взамен доводят до исступления ласковыми, осторожными движениями, попеременно пленя то верхнюю губу, то нижнюю. Хёнджин даже не проникает дальше, но Феликсу уже достаточно и таких поцелуев, чтобы его вынесло к чертям из этой вселенной. Внутри что-то переклинивает, когда губы, эти чёртовы губы целуют так, будто хотят отправить к звёздам: медленно, раскованно, до головокружения нежно.       Ликс почти замирает от шока. Отвечает на поцелуи, но сам больше не рвётся со своими. Он теряется, растворяется в каждом движении Хёнджина и отдаётся этому бескрайнему морю полностью, пока Хван не останавливается и не отстраняется на невозможно бесконечные сантиметры, каждый из которых ощущается бескрайним горизонтом.       — Феликс, дыши, — шепчет Хёнджин.       Феликс вдыхает кислород, и его слишком долго игнорируемые лёгкие обиженно напоминают о себе сдавленным жаром, а мозг будто приходит в себя после встряски. Ли не дышал всё то долгое катастрофически малое время, пока Хёнджин целовал его сам, будто Феликс и правда был под водой. Он моргает и фокусируется на раскрасневшемся лице с большим бежевым пластырем на переносице. Он только сейчас его заметил.       — Как твой нос? — спрашивает Феликс и замечает, как уголок алых губ приподнимается в усмешке.       — Тебя сейчас это волнует?       — Да, я… — Ликс отстраняется и внимательно осматривает Хёнджина. — Ты как себя чувствуешь? — На вопрошающий взгляд и поднятую бровь он поясняет: — Ты говорил, что у тебя болит голова. Чёрт! Боже, я только сейчас об этом подумал. Ты как? Нормально? У тебя ведь сотрясение, а я тебя потащил кататься.       — Я в порядке, — неубедительно отвечает Хёнджин, но тут же переводит тему: — Что здесь случилось? Почему никто не тренируется?       Он поднимает голову к отсутствующей вывеске, и Феликс прослеживает за его взглядом и тяжело вздыхает:       — После того, что с нами случилось, Чан распустил команду.       — Что? — Хван поворачивает к нему округлившиеся от шока глаза.       — Да, — печально подтверждает Ликс. — Он отозвал наши лицензии. Точнее, сам он не отзывал, но поспособствовал этому. — Он показал вправо, куда-то дальше в ряд боксов. — «СКАР» сделали то же самое. Мы не будем выступать до следующего сезона.       — Ох, мне очень жаль, Феликс. — Хёнджин шагнул к Ли и обнял его. — Я знаю, что для тебя это значило очень много.       Феликс покачал головой, прижавшись ближе.       — Нет, он правильно сделал. Я его не осуждаю, потому что лучше мы не будем выступать вообще, чем будем, но тем самым поставив под удар самое дорогое.       — А как это восприняли остальные? — поинтересовался Хёнджин.       — Ну… — Ликс снова вздохнул. — Они очень жёстко разосрались. Не все понимают, что нам угрожает. Поэтому Чан и отозвал лицензии у всех сразу, чтобы никто не смог выступать вопреки риску. Они, знаешь, ругались часа четыре. Я даже голос сорвал, пришлось вступиться за Чана, потому что все остальные были возмущены. Даже раны свои показал, чтобы дошло хоть до кого-то. Минхо, зараза, взял нейтралитет, хотя мог бы и поддержать. Сынмин пытался тоже встать на защиту Чана, но его никто не слушал.       Хёнджин задумался и посмотрел на трек, где они только что прогнали круг.       — Так это было чем-то вроде прощания? — догадался он.       — Да. Символичное завершение сезона. Мне хотелось сделать это с тобой. Правда, давненько я не гонял здесь с кем-то. Я уже и забыл, как это тяжело.       — Разве? Мне показалось, что всё было идеально.       — Мотоцикл тяжелее, тормозной путь дольше, — почесав затылок, пояснил Ли, чуть краснея от смущения. — Ты не бойся, я рассчитал свои силы.       — Думаешь, я хоть на минуту сомневаюсь в твоих способностях? — подмигнул Хёнджин, и Феликс тут же растаял в улыбке.       — Я совсем забыл, что у тебя нет инстинкта самосохранения и по какой-то причине ты слишком мне доверяешь, когда я за рулём. Тебе понравилось?       — Ты шутишь? — усмехнулся Хёнджин. — Ты не слышал, как я орал?       — Слышал.       Они не виделись почти неделю, но ощущение было такое, будто они не расставались, не ссорились, не закрывались друг от друга и не держали обид, даже самых ничтожных. Феликсу впервые за эти дни стало так легко и так хорошо, что он, совершенно потеряв голову, потянулся за новым поцелуем и чуть не растёкся лужицей, когда получил его. Хёнджин снова накрыл его своей волной, останавливая дыхание, но в этот раз отпустил слишком быстро.       — Джинни… Пожалуйста… — разочарованно прошептал Ликс, глядя в глаза Хёнджина своими невозможно большими глазёнками, полными надежд. — Пожалуйста, блять, не отрицай, — попросил он так отчаянно, с такой болью, что отказать ему было почти невозможно. Ли даже вцепился пальцами в одежду Хвана, лишь бы тот не ушёл. — Я все эти дни только о тебе думал. Я скучаю, Джинни. Я больше не могу так.       Хёнджин накрыл глаза ладонью, издав странный тихий звук: то ли мычание, то ли стон. Феликс насторожился.       — Мы можем поговорить не здесь? — попросил Хёнджин. — Где угодно, но не здесь. Желательно там, где темно и тихо.       — Где темно и тихо? — повторил за ним Феликс. — Мой дом подойдёт?       — Думаю, да.       — Хорошо.       Когда Хёнджин потёр глаза и убрал ладонь, на мгновение он выглядел дезориентированным, и Феликс, заметив это, участливо спросил:       — Ты как? Голова болит?       — Я в порядке, просто… — Хёнджин покачал головой. — В порядке.       — Твоё «в порядке» тебя с байка не скинет? — Феликс скептично скрестил руки на груди. — Может, такси?       — Нет, всё нормально. Поехали.

***

      Квартира Феликса оказалась небольшой, светлой и уютной. Обстановка была типичной для жилья парня: минимум вещей, некоторое подобие порядка, то тут, то там забытые банки и из-под энергетиков или коробки из-под пицц. Здесь сильно пахло выпечкой, причём сладкий запах теста будто впитался в стены, шторы и мебель, что могло говорить лишь о том, что выпечку тут готовят часто.       В коридоре отложенной стопкой лежали коробки, пахнущие резиной, кожей и машинным маслом. Видимо, Феликс поставил их сюда временно. Но нет ничего более постоянного, чем это самое временное, так что не было ничего удивительного в том, что коробки уже использовались как вешалка с наваленной на них курткой и рюкзаком.       В гостиной в самом центре стоял диван, явно не старый, но уже протёртый и засиженный настолько, что Хёнджин без особого труда различит место и позу, в которой обычно сидит Феликс, играя в приставку перед огромной изогнутой плазмой. На стене за диваном куча полок с книгами, комиксами, играми и фигурками различных персонажей из всевозможных кино- или игровых вселенных. Отдельное место занимает небольшая коллекция лего, в основном машины и самолёты, собранные из конструктора.       Ванная комната поражает своей жизнью: здесь всяких баночек, склянок и предметов больше, чем во всей квартире. Полно пачек влажных и сухих салфеток, разбросанных повсюду. Здесь пахнет цитрусами и ментолом, а ещё немного знакомым ароматом, и Хёнджин всё не может вспомнить, что он напоминает, пока Феликс впопыхах не убирает со стиральной машинки раскрытую белую коробочку с презервативами.       Щёки заливает жар. Хёнджин сделал вид, что ничего не заметил, но было уже поздно. Заметил. И ему стало катастрофически стыдно за такое вторжение в чужую личную жизнь. И ещё более стыдно за появившийся к этой жизни интерес. В любом случае, Хван нашёл объяснение такому количеству предметов в этой комнатке и специфическому запаху смазки и латекса.       Интересно, а Феликс представлял его, когда…       Хёнджин опустил лицо в холодную воду. Господи, о чём он только думает?       В гостиной Хван, тщательно скрывая своё смущение, опустился на диван рядом с излюбленным местом Феликса, предпочитая не занимать его.       — Джинни, почему ты не сказал? — спросил Феликс, закрывая шторы по просьбе Хёнджина.       — О чём?       — Что тебе так хуёво! Блять, если бы я только знал, я бы никуда тебя не потащил и не выдернул бы из дома! Почему ты смолчал? Чёрт. А если бы ты сорвался и упал? Ты вообще соображаешь, как это нахер опасно?       — Не ругайся, — попросил Хёнджин. — С тобой мне было хорошо.       — Хорошо? — взорвался от негодования Ликс. — Хорошо? А мне бы хорошо было, если бы ты сорвался и свернул себе шею? А если бы ты завалился в сторону и я не справился с управлением и мы бы оба пострадали? Чёрт возьми, Хёнджин!       Хван смотрел на него совершенно спокойно, словно его это не волновало или он был слишком уверен в себе и в водительском опыте Феликса.       — Ладно я, наглухо отбитый, предлагаю тебе безумную идею. Но ты почему соглашаешься, когда надо остановиться? Хёнджин, это не шутки!       — Никто не смеётся, Ликси. Ничего страшного не случилось, не нужно так переживать из-за меня.       Поджав губы, Феликс прошагал к дивану, сел на своё место рядом с Хёнджином и внимательно осмотрел его, подмечая усталость и остекленевший взгляд.       — Ты как? Тебе принести что-нибудь? У меня есть анальгетики.       — Я в порядке, — слабо улыбнулся Хёнджин. — Правда. Как твоя спина?       — Прошло всё, — отмахнулся Ли. — Сейчас ты важнее. Что болит? — снова допытывался он, но Хёнджин упрямо покачал головой.       — Ничего. Я немного чувствую усталость, но всё в порядке. Я не выходил из дома все эти дни, так что это нормально.       — Всё кружится, да?       — Сейчас уже нет.       — Глаза болят?       — От света.       — Как видишь сейчас?       — Плохо.       У Феликса по коже пробежали неприятные мурашки от услышанного.       — Насколько плохо? — спросил он, нервно сглотнув.       Хёнджин поднял ладонь перед собой и остановил её сантиметрах в двадцати от своего носа.       — Вот так вижу нормально, а дальше всё плывёт.       — Твою мать… — Ликс откинулся назад на подушки и промычал ещё что-то, надавив ладонями на лицо, будто желая пробить его насквозь, а затем резко поднялся обратно. — Что говорят врачи? Когда всё нормализуется? Зрение же вернётся, да?       — Я не знаю, — потерянно ответил Хёнджин. — Нужно ждать. Может, месяц, может, несколько. Мне никто ничего прямо и внятно не говорит, никто не хочет брать ответственность за свои прогнозы. Так как зрение нестабильно, даже очки заказать нельзя. Нужно ждать, — повторил он тоном смирившегося с этим фактом человека. Но Феликс с этим мириться не мог, попросту не мог.       — Почему ты не сказал мне?       — Говорю сейчас.       — Давай вместе сходим к другому врачу? — засуетился Ликс. — Давай я оплачу лечение? Боже, как ты теперь будешь чертить? Тебе же сейчас нельзя…       Хёнджин мягко прервал его, взяв за руку. Такой простой жест возымел действенный эффект: Феликс растерялся и застыл, посмотрев сначала на его ладонь в руке Хёнджина, затем в глаза напротив, затем снова на их руки. У Хвана были длинные пальцы и ладони заметно больше, чем у Феликса. И кожа у него была тёплая, мягкая, тогда как руки Ликса были холодными и жёсткими от натёртых мозолей.       — Давай поговорим о другом? — предложил Хёнджин, и голос его стал заметно твёрже, а выражение лица приобрело хорошо знакомую серьёзность. Феликс кивнул, и он продолжил: — Мы не можем с тобой встречаться.       — Сто раз это слышал, — вздохнул Ли, но осёкся под тяжёлым взглядом и дал Хёнджину продолжить.       — Если мой отец узнает, мне не жить. Понимаешь?       — Не совсем, — покачал головой Ликс. — Я знаю, что он гомофоб, мне Минхо сказал. Я понимаю, ты не хочешь с ним ссориться, но мы же можем никому не говорить.       — Это не ссора, Феликс, — возразил Хван, стиснув его руку. — Он убьёт меня, если узнает.       — В каком смысле?       — В прямом, Ликс. В самом прямом. Он на моих глазах чуть не пришиб своего помощника и друга и со скандалом уволил его за безобидный флирт с коллегой-мужчиной. А потом сломал его жизнь, забрав деньги, возможности, осквернив репутацию. Ты представляешь, что он может сделать со своим сыном?       — Подожди, ты… — Феликс пытается сложить пазл в своей голове в цельную картинку, но что-то не сходится, что-то заставляет сомневаться. — Ты уверен, что он может поступить так с тобой? Забрать деньги и разрушить твою жизнь? Хёнджин, ты же его родной ребёнок!       — И это даёт ему ещё больше власти поступать со мной так, как ему захочется.       — Но это же бред! Боже, в каком веке мы живём?       Хёнджин закрывает глаза и тяжело выдыхает:       — Можешь не верить, ты всё равно не поймёшь.       — Джинни, я верю! Я просто… в ахуе! Это… Это пиздец, Хёнджин!       — Да, — обречённо соглашается Хван. — Пиздец. Именно у такого стопроцентного яростного гомофоба сын по закону подлости стопроцентный гей. По этой причине я сторонюсь любых отношений. Я дал себе слово, что пока не смогу себя обеспечивать и жить самостоятельно, я ни с кем не буду встречаться.       Хёнджин прислоняется к спинке дивана, отпускает маленькую прохладную ладонь из своего захвата и прячет руки в карманах джинс. Ему тяжело даётся эта правда, тяжело делиться тем, что он так старательно скрывал все эти годы. Ему кажется, что он вывернул свою уродливую душу наизнанку, выставил её напоказ и теперь трясётся в ожидании порицаний. Это даже хуже, чем показывать кому-то свои работы, намного хуже, острее, болезненней.       Только Феликс не осуждает, даже не думает о таком, но Хёнджину всё равно некомфортно. Страшно.       — Жестоко, — качает головой Ликс. — Ты прямо как монах, выбрал затворничество.       — Боюсь, это единственный вариант.       — А если не рассказывать? Ну, если он не узнает? — спрашивает Феликс и чуть подаётся вперёд, ближе к Хёнджину.       — Риск слишком велик, Ликс. На кону вся моя жизнь. А скрыть отношения очень трудно, особенно когда рядом живёт сестра.       — Юци? — ошалел Ли, выпучив глаза. — Она что, тоже? — не поверил он.       — Да, — подтвердил Хёнджин. — Отец ей очень вовремя промыл мозги. А так как мы с Юци близки и живём вместе, она сразу обо всём догадается. И сразу же побежит докладывать отцу.       — Ты пробовал поговорить с ней?       — Пробовал, — вздыхает Хван, и голос его неожиданно срывается под напором того, что долгие-долгие годы сидело и копилось в самой глубине его души, недоступное ни одной другой душе, никому. — Чего я только не пробовал. Я не могу быть собой, понимаешь? Не в этой жизни. Не в ближайшие лет десять точно. И дальше тоже не факт. Ты даже представить себе не можешь, как это тяжело. Каждый день страшно, каждый день на тебя давит это, и давит, и давит снова… А я слишком свободолюбивый человек, я хочу быть собой. Я просто не умею иначе. Понимаешь? Я хочу быть свободным, хочу сам распоряжаться жизнью и не бояться быть убитым за это. Я хочу любить, хочу заботиться о ком-то, открыто выражать свои чувства. Хочу сам почувствовать чью-то любовь. Во мне так много всего, Феликс, что я порой не могу удерживать всё в себе, оно вырывается наружу. Моя сущность вырывается наружу и упрямо не понимает, почему ей здесь не рады. И не может не пытаться выбраться, ей слишком тесно. Меня разрывает это. Чёрт, меня всё это убивает! Мне приходится каждый раз душить себя своими же руками, терпеть, молчать, проглатывать. Если я буду собой, я не просто потеряю всё. Моя жизнь превратится в грёбаный ад. Чёрт, я даже не знаю, что меня там ждёт, и от этого ещё страшнее! Я видел лишь малую часть этого ужаса, но… — Слова были пропитаны такой горечью и болью, что у Феликса защипало в носу, а глаза увлажнились. — Феликс, нельзя. Как бы мне ни хотелось, как бы я ни терял от тебя голову, мне нельзя. — Хёнджин поднял на него глаза, и Ликсу показалось, что он лишился опоры под ногами и кислорода вокруг. На него смотрели две бездны отчаяния, такого, в котором можно захлебнуться за доли секунд под тоннами боли. — Мне очень жаль, что я не могу дать тебе того, чего ты хочешь… чего я хочу тебе дать. Прости меня, Феликс, не в этой жизни. Не со мной.       Опустошение. Вот что чувствует Феликс, когда Хёнджин поднимается на ноги с явным намерением уйти. По Феликсу словно катком с шипами проехались. Раз сто. Он видит, как Хван удаляется на шаг, ещё на один и ещё… И с ним уходит что-то важное, покидает Феликса, эту комнату, эту квартиру…       Он срывается с места и в два прыжка догоняет Хёнджина в коридоре, вцепившись в его руку так, как хватается утопающий за спасительный трос.       — Пожалуйста, не уходи, — просит Феликс. Хёнджин поворачивает к нему своё расчерченное влагой лицо.       — Не надо, Ликс, — шепчет он. — Ты сделаешь больнее.       И Феликс сдаётся, чувствуя, как падает и на скорости разбивается до каждой треснувшей косточки.       — Спасибо за всё, — добивает его Хёнджин и уходит.