0.
21 июля 2025 г., 19:43
Гудок столичного поезда дважды издал глубокий утробный звук, прежде чем весь его состав замер, заскрипев массивными железными тормозами, и лишь после некоторого слегка мучительного ожидания на перрон сошло несколько десятков человек, каждый со своим небольшим саквояжем. Некоторые из них выглядели потерянными и напуганными, а некоторые, уже словно привыкшие, хватались за возможность в относительном спокойствии закурить сигарету.
На станции, последней на своей ветке, воздух пропах сыростью и грязью, а небо заволокло плотными пепельными облаками, сгущавшимися все сильнее и сильнее над головами прибывших на фронт медиков. Собирался дождь, несильный, но раздражающий, мешающий нормально смотреть вперед, месивший под ногами солдат грязь, вызывающий ощущение отчужденности и потерянности. Рядом со станцией, на нейтральной территории, сохранились отголоски степи, а потому пахло своеобразно и как-то первобытно. Стоило всего один раз вдохнуть этот головокружительный запах, чтобы запомнить его навсегда.
Прибывшие в самый эпицентр военных действий врачи, фельдшеры и санитары стояли недолго, слишком мало времени, чтобы привыкнуть к их новой реальности, но ведь и сама страна располагала не таким уж большим отрезком времени, а потому промедление могло оказаться фатальным. Все новоприбывшие были разделены по группам заранее, такое распоряжение прилагалось к каждому их билету в один конец.
В этой толпе потерянных столичных докторов и ничего не понимающих выпускников затесался врач, один из немногих, который прибыл сюда со знанием дела, и держался он внешне крепче остальных. Он был одет скромно, но с некоторым вызовом: то ли в качестве своеобразного протеста, то ли в форме самовыражения. Ни то ни другое под обстановку никак не подходило, однако он по этому поводу не волновался. Этому врачу не требовался путеводитель, не требовались объяснения — он спешно, даже несколько чрезмерно, направился в сторону небольшой группы из трех солдат в карминовой униформе, на лице которых висела уродливая твердая бежевая маска, закрывавшая почти все их лицо, за исключением рта и глаз.
Солдаты общались между собой внешне совершенно спокойно и расслабленно, но при ближайшем рассмотрении их поз и прослушивании диалога становилось очевидно — они все ждали наихудшего, самого страшного, самого последнего в их поставленных на кон жизнях. Из этого двоякого состояния их вырвал лишь глухой стук низких каблучков врача, который неумолимо к ним приближался, перебивая даже звук начавшегося плотного дождя. Солдаты его ждали — последнего и самого значимого из их санитарного подполка:
— Даниил Даниилович Данковский? — строго спросил один из солдат, низкий, с аккуратными руками и правильной формой лица, как только врач поравнялся со своими будущими коллегами по военному ремеслу, на что Даниил уверенно согласно кивнул, — Мы вас заждались.
— Долго ли ждали? — всматриваться в лица собеседников и читать их эмоции оказалось довольно непростым занятием, учитывая маски, но Даниил все равно по привычке пытался это делать.
— Ну, как видите, мы еще тут, а не на фронте, — резонно подметил уже другой, более высокий и жилистый, — Значит не так уж и долго, — третий солдат, все это время молчавший, согласно кивнул и направился в сторону стоящего совсем неподалеку военного грузовика.
Даниил бросил последний короткий взгляд на творящийся за безопасной крышей станции ужас: ветер усиливался, равно как и дождь, а солнца становилось все меньше и меньше, на его смену приходили затуманенные светильники у стен и невысокие фонари, вбитые в бетонный пол, оставляя на всей станции лишь отблески ярко-желтого света. Пора была прощаться с остатками временной гражданской жизни, загружаться в только недавно выпущенный с конвейера механический грузовик болотно-синего цвета на десять человек и ближайшие несколько часов сидеть в кузове в гордом мокром одиночестве.
***
Военная траншея, разделявшая линию фронта между революционерами и лоялистами, тянулась, казалось, до самого кордона — и дальше, за его пределы, в другие страны, опоясывая весь земной шар, настолько мягко она растворялась в задымленном кострами горизонте. Она выглядела по-странному широкой и крепкой, стоической, монументальной, как стена, ушедшая не вверх, но вглубь, защищавшая всех тех, кто в ней оказался по воле властей замурован. Из всего полотна рытвин, траншей и луж заметно выделялись небольшие насыпи-холмики, которые скрывали под собой скромные низкие помещения, больше похожие на землянки, чем на настоящие жилые помещения, и именно в таком месте Даниилу придется ампутировать, лечить и штопать сотни солдат. В первые годы войны, когда он только-только вышел на фронт в качестве медика после разорения его научной лаборатории, Даниил предполагал, что все пойдет иначе, будет как-то по-другому, не так затянуто и не так кроваво. Когда-то он только лишь брезговал траншеями, теперь пытался искать в них новый смысл. Дождь постепенно размывал вытоптанные солдатами узкие дорожки, ведущие сквозь не дорытые до конца участки окопов, где и без того суетливые рядовые окончательно разрушали атмосферу упорядоченности и слаженности: на постах стояли уверенно и крепко, но вот ниже, у своих личных вещей, они столь сильно протоколы не соблюдали. Постоянный бег, суета, громкие разговоры, шум дождя — все это сливалось в один большой звук напряженной смертоносной войны. Палаты медиков располагались ближе к командирским землянкам, где обычных солдат сновало гораздо меньше, зато атмосфера окончательно растеряла некоторой неформальности, впустив в себя еще больше скованности. Главного командования Даниил с самого начала даже и не заметил, учитывая мешавший обзору бесконечный ливень и тусклую грязную уже далеко не такую карминовую форму солдат, а потому опомнился только тогда, когда к нему напрямую обратился высокий мужчина с чисто выбритым ровным лицом: явно кто-то из командиров, обычные рядовые так никогда не выглядели. — Доктор Данковский, — сурово начал командующий сразу же, без предварительных вступлений и приветствий, — Отныне Вы находитесь под моим прямым командованием и заведуете полевым госпиталем. Вас к нему проведут, — капитан хотел уже было развернуться и продолжить свои неотложные дела, как словно кое-что вспомнил, и, не проявив на лице ни единой ноты сомнения, продекларировал: — Капитан Александр Блок. Я вижу, что Вы наконец-то добрались до нас. Санитары не знали, что и делать, пока Вас не привезли. Временное управление госпиталем взял на себя фельдшер Артемий Бурах, — отчеканил капитан без единого выражения, без какой-то интонации и даже своего личного мнения. Полевой госпиталь предстал перед своим новым заведующим во всей красе: грязные походные палатки, стоящие вплотную друг к другу, выставленные за их пределы сломанные препарационные столы и бесконечные стоны солдат. Проход в основную палатку перекрывался одной-единственной плотной солдатской тканью, а внутри уже кем-то измазанные белые простыни застилали десять выстроенных строго в ряд коек. Прикрыв рот и нос тонким платком, который он хранил еще со столицы, Даниил решил пробежаться взглядом по больным и окружавшим их санитарам: кто-то лежал с недавно ампутированной конечностью, кто-то боролся с пулевым ранением, а кто-то с кишечной инфекцией, людей же в медицинской одежде Даниил пока что в лицо не узнавал. Пройдя по дорожке меж больничных коек чуть дальше, к противоположному краю помещения, он все же смог рассмотреть в снующих санитарах лицо единственного знакомого ему молодого человека — Артемия, сына Исидора Бураха, его бывшего коллеги. Они вместе проходили военную подготовку, вот только после нее Даниила моментально закинули в жернова войны, в то время как Артемий высиживался в подготовительном классе в качестве наставника. Похоже, пришло и его время проверить свои малочисленные навыки хирурга на практике. Артемий своего давнего знакомого тоже узнал, ибо он первым протянул коллеге руку, местами в синих чернильных и более бурых непонятных пятнах, и ее Даниил, пусть и немного брезгуя, все же пожал, стараясь не акцентировать внимания на своем пренебрежении. — Знаете, вот все здесь говорят, что Вы вовремя приехали. А я так не считаю, — Артемий раскурил тонкую самокрутку, как только они оба вышли из затхлого госпиталя. — Это еще почему? Слишком много квалифицированных врачей на роту? — сыронизировал Даниил, учитывая, что высшее медицинское образование здесь было у него одного. — Нечего ерничать, доктор. Нас скоро в запас должны вернуть, если в ближайшую неделю линию сдвинем. А в запасе Ваши гениальные таланты растрачиваться будут. — Ерничаете тут только Вы, — фыркнул Даниил, доставая столичные сигареты, которые он выменял на спирт у одного из молодых врачей еще на поезде. Прогремел очередной взрыв, затем второй, уже гораздо ближе, чем первый — и сердце Даниила пропустило удар. Он не докурит свою сигарету, третий взрыв и крики выбежавшего из своих землянок командования вынудили врача взять себя в руки и крепче сжать медицинский саквояж с полевыми хирургическими приборами. Скоро пойдут новые ранения.***
Линию сдвинули ровно на пять километров и триста двадцать метров — шагами посчитали сами солдаты, в отчетности властям так и написали. Ближайшие две недели, или даже больше, вся рота должна была провести в запасе, на старых складах в шестистах километрах от фронтовой линии. Блок остался приказом вышестоящего командования доволен — его подчиненным не помешало бы впервые за полгода перевести дух и забыть, хоть и на пару недель, о тяготах передовых линий. Блоку тоже смена обстановки пошла бы на пользу, все же постоянное давление с нескольких сторон, нехватка продовольствия и смерти не могли не оставить на нем яркого отпечатка сокрушенности и беспомощности. А проявлять такие качества ему строго-настрого запрещалось, даже в самые отчаянные моменты. На место приехали строем из трех машин к сумеркам, выгрузились и окончательно заселились в до этого опустевших зданиях только к утру. Командирский состав, куда входило два лейтенанта и капитан, занял одноэтажную домовую постройку, рядовых расположили в сараях, а медиков — в нечто схожее с открытыми конюшнями, только сильно обветшавшими. Начался период затишья, спокойствия, и нервы Блока постепенно успокаивались вместе с окружением. Ему нравилось проводить свое свободное время за прослушиванием историй солдат, которые они рассказывали за не таким уж и сытным обедом, за стиркой своей формы и возле зажженных на ночь печей. Однако слушать приходилось всегда издалека — когда рядом с рядовыми появлялся хоть кто-то старше сержанта, все спокойные разговоры прекращались, уступая место формальным речам. И даже сейчас, когда рядовые слишком вымотались после двух дней переезда, чтобы реагировать на вышестоящих лиц, Блок по привычке сел поодаль, на смастеренную наспех скамейку около конюшен. До его ушей доносились лишь обрывки диалогов, неоконченные фразы и необычайно живой смех, несмотря на то, что еще вчера каждый из них мог оказаться сваленным в братскую могилу. Мысли о братских могилах вынудили Блока сделать несколько глотков чая из армейской фляги, и приятный сладкий вкус смог на некоторое время его отвлечь. — Меня дома два бычка ждет, родители разводят. Говорят, что в их деревне война не ощущается. — Животинка — это кончено здорово, но знаете, что еще лучше? Вечер в хорошем ресторане в Столице, чтоб еды было немерено, и все из Залива, первоклассное. — А это чем тебе не хороший ресторан? Глянь, у нас даже свиной окорок есть! — вероятно, солдат указал на банку тушенки, а потому вся толпа загрохотала низким гулким смехом. Блока ничего дома не ждет, он провел в траншеях и на полях сражений более пяти лет своей жизни — эта война не только была, но и ощущалась затянутой, бесконечной. Все, что у него осталось в Столице, оказалось стерто фронтовой линией. — А у меня двоюродный брат ушел к ним, — голос солдата прозвучал более глухим и тихим, чем у всех прочих. — К кому это? — Ну, к революционерам. На ту сторону. Не думал, что он нас так предаст. Я с ним с детства знаком, но не знал, что он на такое способен. Неожиданно над группой солдат повисло тяжелое молчание, которое давило даже на Блока. «Умеешь же ты настроение поднять, Петь» — почудилось, что сказал один из парней, но это оказался только отголосок настоящей произнесенной фразы. Рядовые понемногу замолкали, они явно устали, а потому поспешно отправились в свои койки, и лишь некоторые, самые стойкие, продолжали вести поверхностные диалоги. Постепенно даже эти обрывки растворялись в тишине и спокойствии ночи: в треске сверчков вместо треска деревянных заслонов, в тихом пении соловья вместо криков солдат, в шелесте листьев вместо оглушающих взрывов. Звуки убаюкивали, а все еще теплый чай подначивала просто закрыть глаза и окунуться в абсолютно иной мир — мир, где все хорошо, а жизнь полна красок и возможностей, где каждый новый день — это маленькая радость, где тебя всегда успокоит и утешит родной человек. Сквозь пелену легкой дремы Блок почувствовал, как к его плечу неуверенно прикоснулась чья-то невесомая ладонь в попытке растормошить. Что-то случилось? Кто-то ранен? Сколько жертв? Мысли Блока сменяли одна другую с невероятной скоростью, и он ожидал чего угодно, но никак не тихого смешка. Похоже, капитан спросонья решил озвучить творящееся в его голове вслух. Открыв глаза, Блок увидел перед собой спокойное лицо заведующего госпиталем, вышедшего из конюшен с серебряным портсигаром в руках и дорогими сигаретами внутри. Заметив такие неоправданно ценные предметы, Блок еле сдержал грустную ироничную усмешку. Он, конечно, знал, что доктор приехал к ним после двухнедельного отгула в Столице, но и представить себе не мог, что его эти пару недель так сильно разбалуют — все серебро, золото и даже медь солдаты предпочитали оставлять либо дома, либо держать как можно ближе к себе. — Это не чистое серебро. Я этот портсигар задешево купил в комиссионке, — будто бы прочитал чужие мысли доктор, пристально наблюдая за беглым напущено отстраненным взглядом Блока. — Рад за Вас, — вышло как-то грубо, чуть более, чем Блок хотел; доктор протянул ему сигарету, и он не смог отказать себе в удовольствии вновь почувствовать дорогой табак. — Госпиталю нужно будет больше бинтов и жгутов, если за это время к нам прибудет пополнение, — доктор говорил тихо и вальяжно, так, что Блок и сам вновь начинал расслабляться, тяжело выдыхая волнение. — Я заранее ничего не могу сделать. Пока медикаментов хватает на роту, генералы ничего сверх не пришлют, — Блок как мог старался не окрашивать свою речь горечью или недовольством — такие эмоции очень быстро передавались солдатам, а потому и у них складывалось более нетерпеливое отношение к вышестоящим чинам, что на войне оказывалось совсем не к месту. Доктор по-особенному усмехнулся и больше ничего говорить не стал, только продолжил курить в нескольких сантиметрах от Блока, более не обращая на него внимания. Вот только Блок не обращать внимания на доктора не мог. Не мог не наблюдать за тем, как он подносил к губам сигарету, как долго выпускал темно-серый дым, убирал волосы с уставшего лица, перебирал пальцами палочку, вытирал от пепла ладони о загрязнившийся костюм. И Блок ненавидел себя за возникающее в его груди желание. Первые симптомы подобного жжения в груди при виде некоторых мужчин он заметил за собой уже давно, и все никак не мог избавиться, сколько бы ни старался. Эта странная чужеродная нужда появлялась в нем редко, но каждый раз с невероятной силой, такой, которую остановить было практически невозможно. Все, что оставалось Блоку прямо сейчас, так это тяжело выдохнуть и, встав с места, поскорее направиться в капитанское здание. Все равно уже становилось слишком поздно — еще час и, кажется, взошло бы солнце, а Блок успел только подремать. — Подумайте о моей просьбе, капитан. У нас с последнего наступления много раненых. Больше, чем обычно. Всего может и не хватить, — Блок ничего не ответил, направившись в сторону потушенного костра, издалека замечая, что доктор все еще стоял на месте.***
Даниил ходил между хлипкими конструкциями, лишь отдаленно похожими на больничные койки, и наблюдал за пациентами с небольшой долей заинтересованности. Раненые находились в стабильном, но плачевном состоянии — повреждения варьировались от средних до тяжелых, а антибиотиков, чтобы вылечить все полученные в окопах заражения, не хватало. Единственное, что радовало его, так это крепкий штат: недурно обученный фельдшер Артемий Бурах, уверенно работающий с пилой санитар Станислав Рубин и быстрая к принятию решений санитарка Клара Сабурова. На прошлом закрепленном за ним месте работало только два врача, включая самого Даниила, и такой темп оставлял за собой приятный бонус в виде нарастающего напряжения и хронической усталости. Здесь же все ощущалось по-другому. Более просторно, Даниилу хотелось подумать, потому что теперь ему приходилось не столько работать, сколько управлять работой других. Он координировал, помогал, а вчера еще и принялся выпрашивать дополнительные медикаменты у капитана Блока. Он был рад такому изменению, уж больно грязно получалось работать напрямую с ранеными солдатами, даже более, чем вытаскивать их с ничейной зоны в обратно окопы — потому, что лечение обязательно сопровождалось слезами, криками, а затем долгими обреченными взглядами. За время, проведенное в столице, Даниил успел подобное забыть, хоть его отпуск и длился не более двух недель. Артемия Даниил назначил старшим фельдшером. Не по бумагам, конечно, только на словах, потому что не хотел выслушивать ежедневные отчеты ото всех сразу, или принимать одинаковую информацию несколько раз к ряду. Именно по этой причине Артемий стал самым частым гостем в его личной брезентовой палатке, когда ежедневная работа заканчивалась, и приходила пора сдавать отчет о проделанной работе. И по этой же причине Даниил прямо сейчас находился среди больничных коек и стонущих от боли солдат, а не за своим рабочим столом. — Доктор, Вы пришли на операцию? — Артемий держал ручную пилу, а на поверхности рядом с ним расположилось еще несколько медицинских инструментов, вместе с открытой ампулой морфия. Даниил взглянул на напуганного мальчика, лежавшего на койке. Глаза его впали, кожа выглядела болезненно-желтой, а зубы посерели и некоторые из них выпали. Ему сулила непростая ампутация, ведь в рану проникло заражение. Больше, чем отрубить распоротую руку, на фронте способов лечения предусмотрено не было, поэтому Даниил не стал менять метод лечения Артемия на менее экстремальный. — Нет. Делай ее сам. Я пришел лишь сказать, что поговорил с капитаном по поводу провизии, — Артемий решил ничего не говорить и просто дождаться ответа на так и не поставленный вопрос, — Чуда ждать не приходится. Артемий, стараясь не выдавать волнения, положил пилу на накрытый чистой тканью столик и набрал в шприц морфий. Мальчик поежился, но ничего не сказал, только начал более пристально наблюдать за движениями Артемия, как будто думал, что от знания последовательности могло стать легче. Даниил знал, что легче не станет, но ничего ему не сказал — утешение не помогло бы, а ложную надежду Даниил давать брезговал. Ввел Морфий Артемий так, что мальчик даже не заметил, только его глаза потеряли в блеске, постепенно затмеваемые обезболивающим. Когда Артемий вслед за этим вновь взял в руки пилу, Даниил решил все же покинуть затхлые конюшни. Уже практически у самого порога ему вслед издался вскрик, а затем более тихий протяжный вой, перекрывающий хрустящие звуки пилы. На выходе Даниила уже ждал лейтенант Лонгин, один из двух, имя второго Даниил не потрудился запомнить. Лонгин выглядел моложе капитана и при этом гораздо более жестоким — злость отражалась в его серых глазах каждый раз, когда он направлял свой взгляд на рядовых. Похоже, Даниила Лонгин тоже записал в рядовые, потому что смотрел он уж больно грозно. Жестом Лонгин указал Даниилу следовать за ним, и тот не стал перечить, только посмотрел в ответ с таким же вызовом, все равно ему ничего военные не сделают. Разве что расстреляют, только это уже совсем другое. Лонгин размеренно строго шел прямо за спиной у Даниила, следуя по пятам как хищная птица, и Даниил все не мог понять, что же он такого сделал лейтенанту, которого видел вблизи почти что впервые. Он, может, и хотел задать такой вопрос, но все-таки не решился, учитывая неприятное давление с его стороны. Лонгин затолкал Даниила в расположение командующих как раз в момент того, как капитан и сам покидал здание. Без лишних движений, без изменения в лице и даже без эмоций Лонгин отчитался прямо в дверях о «приводе доктора Даниила Данковского в назначенное место». Только лишь после отчета Лонгин отсалютовал капитану и ушел прочь, скорее всего проверять, чем занимались бездельники-солдаты в отсутствие должного надзора. — Я подумал над Вашей просьбой, доктор, — капитан начал разговор только после того, как они оба вернулись в кабинет и сели напротив друг друга за рабочим столом, где Блок занял свое главенствующее место, — Подать прошение о медикаментах отсюда будет несложно. Вот только обещать ничего я все равно не могу. Вы же понимаете? — Даниил понимал, только очень удивился, что Блок все-таки его послушал; предыдущий капитан, у которого Даниил был записан в подчинение, слушал только тех, кого сам хотел, и врачи в этот список уж точно не входили. Даниил старался всмотреться в мужчину напротив, понять его эмоции и переживания. На лице Блока было видно гораздо больше морщин, чем обычно бывало у его сверстников, волосы начинала трогать редкая седина, даже с учетом того, что ему едва исполнилось двадцать пять, а глаза затуманились дымом взрывавшихся перед ним бомб артиллерии. По своей неизвестной причине, Блок оказался не против такого пристального внимания, потому что даже не попытался прервать Даниила или продолжить с ним разговор, просто спокойно смотрел в ответ. — Я могу предоставить Вам еженедельный отчет о количестве ампутированных, покалеченных и заболевших, — Даниил решил разорвать зрительный контакт первым, после чего Блок встрепенулся и сел на стуле более собранно. — Увольте, Даниил Даниилович, — Блок впервые назвал его по имени, и Даниил не смог сдержать неуместной усмешки, — Ведите учетные книжки. Когда соберемся обратно на фронт, тогда отчитаетесь. Может, за это время кто-то поправится. А здоровье солдат, каждого из них, сейчас наш самый главный приоритет, — Блок в странной манере не желал слышать о раненых, ограждал себя от них как мог, при этом в излишнем порыве хотел всех их уберечь, несмотря на то, что уже столько времени провел на войне. — А знаете что, капитан? Я тоже привык не зацикливаться на количестве людей в моем госпитале. За три года я понял, что, волнуясь и проникаясь личными страданиями каждого, в них очень легко можно утонуть. Столько скорби всех людей, которых я прооперировал, не вынесло бы ни одно живое тело. Так что Вы очень даже правы, когда не хотите про них слушать, — Это совсем не цинизм, Даниил полагал, это прагматичность, и стремление выжить, и Блок выставлял себя глупцом, когда отрицал это; он заметил на чужом лице некоторое разочарование — чего у капитана было не отнять, так это принципиальности во всем, даже в страданиях. — Возможно и так. Ведь главное в Вашей работе — умение кромсать, — Даниил по лицу Блока понял, что он отреагировал более остро, чем от себя ожидал, и это позабавило его — капитан прошел столько битв, но эмоций в личных диалогах тет-а-тет так и не научился скрывать. «А в Вашей — убивать», — подумал было Даниил, но вовремя сдержал порыв продолжить перепалку. Еще не хватало ему разрушить отношения с очередным вышестоящим лицом. Пусть он воинскую профессию не уважал, но сдерживать себя при них натренировался, еще когда работал в инквизиторском госпитале. Вместо этого Даниил лишь ответил: — В полемике есть смысл только лишь когда мы не находимся под угрозой неминуемой смерти. Мы с Вами сейчас можем размышлять о мертвых и умерщвленных, конечно. Только мы все равно об этом забудем там, под обстрелом пулеметов и давлением артиллерии. Вы приметесь убивать, а я спасать то, что осталось. Наши с Вами разные мнения перечеркнутся и видоизменятся одним-единственным настойчивым огнем снарядов. Одно из самых страшных преступлений войны. — Вам, врачам, ничего не знать о преступлениях войны! — Блок взглянул на Даниила неожиданно жестоким взглядом, — Изменение мировоззрения? Не смешите меня, Данковский. Убийства, потери, ранения, которые Вы так старательно лечите, психозы контуженных. Вы ничего из этого не знали на себе, и я бы не был столь самонадеян на Вашем месте. — Инвалидности портят одно поколение. Мировоззрение портит сразу несколько. Молодые, которые воспитают детей, внуков и правнуков, основываясь на идее силы! Без образования, без стремления — на что они годны?.. — Даниил хотел продолжить препираться и доказывать свою правоту, но понял, что это больше походило на попытку переубедить лежачий камень, под который не течет вода. Более того, Блок постепенно начинал терять самообладание, а потому Даниил поспешил откланялся и выйти наружу, глотнуть свежего воздуха. Все-таки, он за это время так и не научился держать язык за зубами до конца. На улице прохладно и пасмурно, очень темно, хотя только середина дня, и, что удивительно, слишком тихо. Рядовые почти все расположились по временным наспех сколоченным баракам, некоторые из них отправились разведывать ближайшие хутора, скорее всего с целью найти чего-нибудь съедобного. Даниил не обращал на беготню солдат никакого внимания, до тех пор, пока к нему не приходили с диареей или отравлением от съеденных ядовитых ягод. Солдатский желудок мог сдержать и принять многое, но несколько граммов, положим, atropinum, все же оказывалось выше его сил. Чего Даниил не ожидал, так это гулкого глухого звука вдалеке, которому предшествовала слабая вспышка света. Его реакция оказалась гораздо более медленной, чем у солдат, стоявших в нескольких метрах от него возле забора — трое парней не медля ни секунды обернулись в сторону источника и как по команде присели на корточки, хватаясь за стоящие неподалеку ружья. Единственное, что успел сделать Даниил, так это упасть плашмя и прикрыть голову, хотя по опыту наблюдения знал, что это не помогло бы. Из командирского дома выскочили Блок с лейтенантом, а из разбитых возле него палаток высунули головы некоторые солдаты с взволнованными лицами. Сержанты начали понемногу двигаться в сторону взрыва, прямо в лесной массив, однако приблизиться к нему не успели — из-за деревьев зашуршали тяжелые шаги, а потом Даниил увидел двух раненых мужчин. Нога одного из них висела на остатке сухожилия, полностью облитая кровью, а несколько его пальцев, похоже, оторвало полностью. Второй поддерживал первого, пытаясь при этом не опираться на свое же поврежденное осколками металла бедро. «Мина», — подумали, кажется, вообще все. Второй пытался что-то кричать то своим однополчанам, то Даниилу, повязку с крестом которого заприметил сразу, и Даниил не посмел медлить. Подбежал к раненым он только после Лонгина, появившегося, как ему показалось, из одной палатки с еще несколькими людьми. Растолкав собравшуюся толпу и крикнув в сторону госпиталя, Даниил принялся осматривать оторванную ногу — рана около нее оказалась рваной, загрязненной песком и землей, а кровь текла вязкая и вишневая, венозная. «Первым делом наложение жгута, а уже потом станет возможным окончательно отрезать ногу», — смутно мыслил Даниил, перебирая в голове наиболее подручные варианты остановки кровотечения. Ко времени, когда он определил порядок действий и освободил ранение от лишней ткани, за его спиной появился Артемий с Кларой. Артемий принес два кожаных ремешка, тридцать сантиметров в длину и один в ширину, которые тут же передал Даниилу, в скорейшем порядке переключаясь на конструирование носилок вместе с Кларой. Даниил сосредоточил все свои силы на правильном давлении на ногу. Жгут наложил чуть выше колена, четко на один сантиметр, и затянул ровно в тот момент, когда кровь окончательно перестала течь. Только после того, как Даниил встал с колен и сделал несколько шагов назад, Артемий и Клара смогли поднять уже давно потерявшего сознание парня. Все руки Даниила оказались по локоть покрыты кровью, а пальцы ужасно болели от постоянного давления то на артерии, то на сам жгут. При этом же, вокруг стояла мертвая тишина, которая раньше заглушалась бешеным стуком сердца. У второго солдата тоже было ранение, которое только сейчас всплыло в памяти Даниила, и он тут же распорядился присесть прямо на траву рядом с уже образовавшейся кровавой кашей. Ранение второго солдата визуально казалось легче, но на деле было гораздо опаснее — похоже, его ногу задел осколок противопехотной мины, он пробил бедро и застрял в нем, это еще не обращая внимания на другие более мелкие и менее глубокие порезы. В данном случае жгут мало чем помог бы из-за неудобного расположения раны, а времени терять они не могли, слишком много крови вытекло и продолжало вытекать. Лицо солдата уже побледнело и осунулось, истончилось, а дыхания практически не ощущалось. Он успел потерять слишком много литров, пока шел сюда и нес своего товарища. Даниил предполагал, что ему осталось жить всего ничего, все равно они не смогут остановить кровь, как бы ни пытались, а прижигание происходило бы слишком долго. Даниил распорядился только перенести его на койку в конюшни, оставив состояние раненого на откуп Рубину — еще не хватало самому увидеть, как он умрет. — Думаете, выживет? — Блок обратился к Даниилу, когда обстановка улеглась, а находящиеся последние пол часа в госпитале врачи наконец смогли выйти и отдохнуть. — Кто из них? — с некоторой иронией уточнил Даниил, и Блок взглянул на него с некоторым упреком. «Хоть кто-нибудь», — именно это хотел сказать Блок, но почему-то не стал, на что Даниил только усмехнулся: — Ранение в бедро — самое опасное. Потому, что на первый взгляд оно не кажется фатальным. Но именно там проходит уязвимая артерия. Из нее кровь льется, как из ведра, и этот поток невозможно остановить. — Послушайте, Даниил, мне не стоило на вас срываться, — Блок стал говорить неожиданно приглушенно, в непринужденной прогулке уводя Даниила все дальше от госпиталя, — Мы здесь все все-таки служим, а не проводим светские дебаты, — он остановился только тогда, когда в нескольких метрах от них совсем не осталось людей, — Я надеюсь, между нами нет конфликта. Даниил все никак не мог понять, почему Блок вступал с ним в отстраненные диалоги, хотя явно не мог терпеть пустую болтовню, почему пытался понять его позицию, почему не устанавливал с ним границы рангов, как с другими лейтенантами или рядовыми, и, наконец, почему сейчас решил удостовериться, что у них не произошло ссоры? Несколько секунд он об этом думал, прокручивал в своей голове, а потом все разом понял. Понял, и не знал, что с этим делать.***
«Двое напоролись на противопехотную мину. Нет. Несколько солдат обнаружили и не смогли обезвредить революционную мину. Это даже хуже. Глупость какая. Революционная мина! Двое рядовых…» — Блок сидел за своим письменным столом и думал, каким образом будет лучше всего отразить в отчете произошедшие прошлым днем события. Никто не ожидал, что революционеры могли оставить за собой такой неприятный след в случайном лесу возле случайного хутора. И за такую неожиданность солдаты поплатились своей жизнью. Глупо! Блок отложил отчет подальше от себя и резко встал с места. Его всегда хорошо освежала активная деятельность. Раннее утро — это именно то время, когда радисты садились за дешифровку сообщений, полученных за весь предыдущий день, и Блок находился в предвкушении от возможного ответа по поводу медикаментов. Это и, конечно, в первую очередь предшествующее событие не позволяли Блоку всю предыдущую ночь уснуть ни на секунду — как только он клал голову на и без того неудобную подушку, его всего заполняли самые разные мысли, хорошие и плохие. Воспоминания о ноге, висящей на одном-единственном куске кожи в отвратительном коктейле перемешивалось с видами сосредоточенно работающего со жгутом Данковского, всеми силами старающегося остановить кровь, спасти человека, несмотря на собственную позицию. Как он прекрасно выглядел в этот момент, Блок никогда этого не забудет, и это пугало его, как не пугало ничего раньше. «Двое солдат были повреждены вследствие взрыва противопехотной мины», — эта идея пришла Блоку в голову, когда он медленно зашел в полевой госпиталь, весь пропахнувший спиртовой жидкостью, которая перебивала практически трупный запах раненых. Низенькое полусгнившее здание конюшен служило идеальным пристанищем для передвижных носилок, сколоченных наспех кроватей и нескольких лежанок. Конюшни — только временное пристанище для больных, до того, как они все будут перераспределены в городские больницы или монастыри. А если власти так распорядятся, то им на смену придут новые ребята, которых будет ждать схожая судьба. Местные санитарка и фельдшер не обратили внимания на нового посетителя, скорее всего они бы среагировали только на стоны боли и крики о помощи. Но в планах Блока не было пункта о привлечении внимания, поэтому он молча направился в другую сторону, лишь изредка посматривая на страдающих. Один из нужных ему солдат находился в самом конце госпиталя, лежал на земле, с головы до лодыжек накрытый грязной брезентовой тканью. Второй сидел рядом с ним, одной рукой опираясь на костыль, а второй ощупывая оставшуюся на месте ноги культю. Ногу отрезали только вниз от колена, в этом ему невероятно повезло. Как только Блок подошел к солдату, тот сразу же попытался вскочить с места, однако он лишь отбросил в сторону костыль, при этом чуть не свалившись с места, совсем забыв о своей инвалидности. Солдат выглядел болезненно-бледным, осунувшимся, с красными глазами и сухими губами — похоже, санитары решили не вкалывать ему морфий, поэтому он совсем не мог уснуть из-за постоянной тупой боли. Солдат с потерянным взглядом смотрел на труп своего бывшего товарища, практически забыв о стоящем напротив него капитане. Только за один сегодняшний день парень постарел на десяток лет. — Мне нужно, чтобы ты описал обстоятельства, при которых вы вдвоем попали на мину, — Блок старался говорить четко, просто и понятно, однако солдат только поднял взгляд, промолчав; Блоку не оставалось больше ничего, кроме как надавить на него сильнее: — Это приказ, рядовой. — Мы проверяли округу. Места, дома. За лесом дальше степь, мы шли туда. Сеня сказал, что увидел кого-то там. Женщину. Сказал, что у нее не ноги, а голые кости, — между предложениями солдат делал короткие паузы в попытке нечто побороть, — Но я никого не видел. Сеня испугался и убежал. Я за ним. Через лес. Оказался заминирован… Я наступил. Да, наступил… Не успел отбежать. — Она была одна? Мина. Это важно. — Я не знаю… — больше он не сказал ни слова, и Блок не стал дальше вытягивать из него информацию. Со спины Блока послышалось тихое шуршание, а затем звон металла, на который снующие туда-сюда санитары внимание обратили не сразу. Один из больных хотел, кажется, что-то взять с врачебной стойки, но не удержался и свалился с кровати. Через некоторое время кто-то другой активно забубнил себе под нос, и Блок только сейчас заметил стоящего неподалеку от него фельдшера. Он без особенного энтузиазма направился к упавшему, возвращая его на место так, будто бы уже давно привык к подобному тривиальному действию. Стали ли смерть и боль для него банальностью или данностью? Кажется, они стали таковыми для них всех, пусть Блоку и было сложно это признавать. — Ищете доктора Данковского, капитан? — обратившийся к нему фельдшер выглядел уставшим, а его руки были частично покрыты запекшейся красно-коричневой кровью, которую он пытался стереть грязной красно-коричневой тканью. — Я не должен его искать. Почему он не на рабочем месте? — вышло как-то грубо, но Блок решил не концентрироваться на этом. — Предполагаю, он и Рубин отправились следить за разминированием. Никто не знает, когда кому-то из рядовых в такой ситуации понадобится срочная помощь. На такое заявление фельдшера Блок ничего не ответил, да и не смог бы сдержать себя. Ради чего покинул свой пост Данковский? Погибнет главный врач, и управление госпиталем вновь окажется в руках только трех человек. Их рота — одна из самых крупных по составу, и Блок никогда не стал бы рисковать жизнью столь ценных врачей в чем-то настолько ненужном, как попытки разминировать лес, куда и без того теперь запрещено ходить.***
Даниил изредка наблюдал за тем, как двое солдат легонько вели палками по земле так, чтобы край палки не ударился о нажимной механизм, а только коснулся его. Даниил с уверенностью не мог сказать, как правильно это следовало делать, и был тому крайне рад: не знал, значит и не нужно. Лес, даже не столько лес, сколько три редкие полосы деревьев, ощущался пустым, одиноким, до неприятного звона в ушах тихим, только гул солдат наполнял его звучанием. Деревья в нем торчали из земли кривые, видоизмененные неведомой силой, согнутые под давлением других, более высоких и крепких, но все еще шли ровно в ряд. Только в одном месте ряд прерывался, там, где день назад произошел взрыв, и вокруг него уже начинала чернеть трава. Кратер визуально выглядел небольшим, всего около метра в глубину, но даже так он казался чужеродным и неестественным, как прижженный бубон чумы на теле человека — странное сравнение, которое неожиданно пришло в голову Даниилу. В самом его низу уже начинала собираться вода, которая еще день или два, и заполнит его доверху, и некогда очевидная воронка станет опасной неожиданной ловушкой для мелкой лесной живности. Тишина окружающей обстановки резко прервалась возгласами бегущего за процессией: Лейтенант Апис, как только догнал Даниила, тут же приказал тому пройти с ним к капитану. Отказать лейтенанту не получится, а потому, окончательно передав бразды контроля Рубину, Даниил направился обратно в лагерь, размышляя над тем, что же такого срочного могло понадобиться Александру? Никаких других взрывов или звуков приближающейся авиации Даниил не слышал, но проверить все же стоило — если командование вызывает, значит так правильно. Апис гораздо более деликатно, чем когда-то Лонгин, провел его в командирский дом и оставил мужчин наедине, при этом неловко оглядев их обоих. В этот раз Александр нервно мерил шагами комнату, возможно, волновался о наличии и других мин в лесах вокруг лагеря, однако по лицу истинную причину его волнения прочитать было едва ли возможно. Еще одним заметным отличием от всех предыдущих их бесед стало отсутствие на Александре карминовой униформы — он был одет лишь в черную гимнастерку. — Вы верите в духов, Даниил? — загадочно начал Александр, и этот вопрос позабавил Даниила, а потому тот не сдержал смех: — Естественно, нет. Да и с чего такие вопросы? Решили в свободное от войны время половить призраков? — А Вы все никак не хотите учиться держать язык за зубами при общении со старшими по званию, — не слишком сурово, скорее обиженно, ответил Александр, останавливаясь прямо перед Даниилом и скрещивая руки на груди, — Я остался еще на некоторое время с больным, когда Вы ушли. Он говорил про какую-то девушку в степи. И я бы хотел узнать Ваше мнение, как врача. Могут ли у него появиться галлюцинации после пережитого шока? Или… — Или это правда? — прочитал по чужим глазам Даниил, все еще улыбаясь без единой мысли о серьезности происходящего диалога; знание того, что Александр глубоко внутри его хотел придавало уверенности и дерзости. — Вы нарываетесь, доктор, — Александр нахмурил брови и сделал шаг вперед в попытке установить контроль над ситуацией, нависая над Даниилом огромной тенью. — А что если и так? — Даниилу не составило никакого труда поднять руку и пробежаться кончиками пальцев по плечу Александра; он окончательно решил, что стоило ловить момент, — Только не говорите, что Вам этого не хочется. Так почему бы нам не поддаться этому желанию здесь, сейчас? Пока мы можем. Даниил не почувствовал ежесекундного сопротивления, а потому окончательно осмелел и прижал ладонь к открытой шее Александра. Под рукой он чувствовал горячую кожу, учащенный пульс и напряженные мышцы. Александр не мог вымолвить и слова, только стоял и смотрел на Даниила, боясь пошевелиться и лишний раз вдохнуть. Похоже, ему еще никто ни разу так откровенно секс не предлагал, и бедный капитан не мог взять себя в руки. Ну что же, тогда стоило ему немного с этим помочь. — Ну так что? Мне принимать молчание за знак согласия? Или поговорим о глупых духах? — как только ладонь Даниила скользнула выше, касаясь коротко стриженных волос на затылке, а губы слишком сильно приблизились к его лицу, Александр неожиданно оттолкнул его от себя, как можно более беспристрастно поправляя немного съехавшее на бок горло гимнастерки. — Не стоит недооценивать верования других народов — так я считаю, — Александр сказал, как ни в чем не бывало, его лицо даже не покраснело, он только лишь чуть-чуть встрепенулся, сбрасывая с себя напряжение. Неужели Даниил ошибся, и Александра это нисколько не интересовало? Но ведь он замечал все эти долгие взгляды в лагере, неуверенно брошенные слова, короткие заминки и выдохи. Так или иначе, Александр никак не прокомментировал предложение Даниила, а потому у него все еще был шанс, что его не отдадут под трибунал за «неэтичное поведение» и «разложение боевого духа армии». Отныне стоило говорить с Александром более осторожно — и ведь подумать, правда, Даниил сам на себя так глупо навлек эту проблему! — Артемий знает про это гораздо больше, — Даниил решил последовать примеру Александра и не заострять внимание на сказанном им ранее, — И верит гораздо сильнее. С точки зрения заболеваний я не могу вам дать точное заключение. Но что я знаю наверняка, так это то, что проблемы начались еще до шока, а не после. Насколько я помню с его слов, он женщину видел до взрыва. Так что если он и страдает галлюцинациями, то это его более или менее постоянное заболевание. — Бурах? С чего бы… это, — на последнем слове Александр запнулся, и только так Даниил смог понять, что он все-таки волновался. — Он наполовину степняк. Но на Вашем месте, Александр, я бы в этот омут не лез, — Александр вздрогнул, услышав свое имя из чужих уст, и Даниилу это понравилось, — Несмотря на то, что это все полная чушь, наш мозг имеет свойство сам себя обманывать. Дорисовывать несуществующее. Te ipsum persuadere. И я не буду так уж удивлен, если у нашего пациента раскроется шизотипическое расстройство, проявившееся на фоне стресса боевых действий. Но не то, чтобы у нас есть время на установление такого диагноза… — Спасибо, — нетерпеливо прервал речь Даниила Александр, — Я услышал Ваше заключение. Вы свободны. — Так точно. Но я хотел бы еще уточнить, — в этот раз Даниил смотрел на него с гораздо меньшим вызовом, чем пять минут назад, — Может, Вы все же подумаете над моим предложением? Оно все еще в силе. Даниил с неприкрытым удовольствием наблюдал за тем, как лицо Александра в самый последний момент предательски покраснело, когда он уже собирался окончательно покинуть комнату. Напоследок игриво улыбнувшись, Даниил закрыл за собой дверь, оставив несчастного Александра наедине со своими мыслями.***
Блок застал Бураха снаружи больничных бараков, где он осуществлял еженедельный обход солдат, проверяя тех на наличие вшей. Один из самых страшных бичей позиционной войны — разнообразные паразитические насекомые, которые были только рады жить в немытой двадцатые сутки голове солдата, доставляя такой уровень дискомфорта, который гражданским и не снился. Благо, у них была возможность контролировать распространение гадов хотя бы во время отдыха, что не могло не радовать. Подозвал к себе Бураха Блок только тогда, когда обход окончательно завершился, и тот записывал общее состояние роты в свою записную книжку. Выглядел Бурах, откровенно говоря, плохо: серая кожа, уставшие глаза и перебинтованные руки. Если у Даниила была возможность позволить себе лишнюю пару часов сна, то фельдшер таким роскошеством пользоваться, похоже, права не имел. — Мне нужно кое-что у Вас узнать, — уверенно начал Блок, — Я слышал, Вы много знаете о степных верованиях. Мне надо понять, стоит ли мне волноваться о том, что недавно спасенный рядовой говорит о каких-то духах. — Я слышал, — мрачно ответил Бурах, будто бы он и вовсе не хотел трогать эту тему, но не смог отказать командованию, — Плохо это, если перед смертью видишь женщин с костяными ногами. Такие девушки — предвестницы множества смертей. Они ломают жизни и вызывают мор. Убивают, но не своими руками, а через Землю, — в глазах Бураха Блок видел только истинную веру и всепоглощающий ужас, — Но скажите, зачем Вам об этом знать? Почему этот дух так сильно волновал Блока, он и сам не понимал, просто чувствовал нечто нехорошее, таившееся в этой неприятной истории. Женщина с костяными ногами, случайная мина, ампутация, помешательство — все это складывалось в неприятную картину надвигающегося ужаса, таящегося в тенях и живущего в приданиях степного народа. Война ведь шла на их земле, в их степях. — Если есть хотя бы малейший шанс того, что все сказанное Вами — правда, я не прощу себе, если не смогу защитить своих солдат от этого, — честно признался Блок, на что Бурах понимающе кивнул. — Я от себя могу только предостеречь быть более разумным в своих выборах. Помочь в таких случаях нельзя. И Бурах, этот широкоплечий фельдшер ростом чуть выше самого Блока, выглядел сейчас мелко, скованно — так, будто бы его разволновал один лишь разговор об этой женщине. Блок тоже равнодушным не остался: временная передышка их роты от боевых действий слишком уж резко оборачивалась в нечто такое, что невозможно описать в двух словах. Более того, он не понимал, что с полученной от Бураха информацией делать. Возможно, на его потерянности сказывалось отсутствие должного опыта: ему ведь едва исполнилось двадцать шесть, а он уже находился в должности капитана. В своих раздумьях Блок и сам не заметил, как молча покинул Бураха и добрел до самого далекого края их лагеря, откуда открывался вид на спальный барак: при дневном свете он выглядел уютно, притягательно, а снующие рядом без дела солдаты добавляли обстановке спокойствия. Однако именно здесь, в отдалении от остальных, Блока захлестнули воспоминания о недавнем событии с Даниилом. Жгучее ощущение в груди распалялось с каждой прошедшей секундой. Его прикосновения, слова, взгляды заставляли само нутро Блока клокотать от нетерпения, но в то же время страх находил свой путь под кожу. Он знал о неправильности подобных желаний и понимал все последствия своих возможных действий как для себя, так и для Даниила, но не мог им противостоять. В голове возникал один-единственный вопрос: смогут ли идти за своим командиром солдаты, если узнают такую его слабость? Ведь любовь есть самая большая слабость, которую можно допустить в своем сердце, особенно по отношению к человеку своего пола. Но Даниила хотелось. Коснуться его обнаженного тела, провести руками по расслабленным мышцам, убрать с лица волосы и поцеловать так, чтобы это осталось в памяти на долгие годы. И где еще, если не здесь? В этой глуши среди леса, куда не долетали самолеты с бомбами, где не приходилось следить за провизией, где люди не тонули в грязи окопов и не рвали кожу о разложенную колючую проволоку. Да, его предложением все-таки стоило воспользоваться и провести этот вечер как последний в жизни — потому что он мог таковым стать в любую секунду. Даниил стоял у котелка в импровизированной полевой кухне, когда Блок подошел к нему лично и коротко обозначил время свидания — одиннадцать часов вечера, сразу после отбоя. Излишне улыбнувшись, Даниил кивнул и принялся гораздо более активно есть свой ужин, пусть ему он, очевидно, удовольствия не доставлял. Блок же, в отличии от него, уверенности в своем согласии не ощущал, не переставая думать о возможных последствиях. Если их застанет хоть один из лейтенантов, то Даниила ждал перевод в другую роту, а Блока — лишение всех его званий и, что более страшно, возможности влиять на исход войны. Несмотря на все противоречивые чувства, которые вызывал у Блока Даниил, он его ждал. В капитанском здании с заранее расстеленной кроватью, в комнате куда попадал лишь далекий свет луны и проникал тихий стрекот сверчков. Он ждал и думал о том, что же именно произойдет между ними? Опыта у него не было, имелись лишь смутные представления и скромные фантазии, которые он даже и не пытался реализовывать ни с равными себе по званию, ни со случайными рядовыми. — Я уже вижу, что Вы излишне напряжены, капитан, — поглощенный раздумьями Блок вновь пропустил тот момент, когда Даниил проник внутрь комнаты и замер в дверях. — Много нового я для себя открыл за последнюю неделю, — на выдохе признался Блок, смотря на Даниила, пришедшего в одном лишь свитере и форменных штанах, — Никогда не думал, что спокойствие может так сильно давить. В полутьме Блок мог едва разглядеть бледное лицо Даниила, его острые черты, угловатое тело и растрепанные волосы, но что он точно подметил, так это горящее желание в чужих мрачных глазах. Блок хотел было протянуть руку и зажечь масляную лампу, стоявшую на столе, но уверенная ладонь Даниила остановила его, дотронувшись до кожи запястья. От неожиданно приятного ощущения Блок отдернулся, на что Даниил тихо рассмеялся и гораздо более уверенно взял его руку в свою. — Не стоит стесняться. Не сейчас, — он практически вынудил Блока прикоснуться к его лицу, почувствовать гладко выбритую даже в военных условиях кожу, — Но если Вам… Точнее, тебе, станет неприятно, просто скажи мне об этом, ладно? — Блок только и смог, что сглотнуть и робко кивнуть в ответ. Поцелуй с ним вышел хорошим, но неуклюжим, в основном из-за того, что Блок боялся сделать лишнее движение, все время прерывался и делал пустые вдохи. В памяти всплыли воспоминания, как он, еще будучи в военной академии, совсем уж неловко впервые поцеловался со своим одногруппником за спальным блоком во время обеденного перерыва. Тогда их застал учитель по физической подготовке и чуть не довел дело до публичной порки, благо им удалось его уговорить обойтись уборкой нужников. А потом ситуация замялась сама собой. И почему он сейчас об этом вообще подумал? Он вдруг гораздо острее почувствовал себя неуютно, наверное, поза была не такая, как надо: в то время, как Блока прижали спиной к столу, Даниил стоял вплотную к нему, задрав голову так, чтобы их губы едва могли касаться друг друга. Возможно, Блоку следовало немного нагнуть спину, чтобы Даниилу было проще дотягиваться до любого места на его лице. Или, на крайний случай, стоило просто присесть. — Александр, я твои мысли практически слышу, настолько активно ты думаешь. Может, мы могли бы выпить? Это поможет расслабиться, — в этой ситуации Даниил сохранял удивительное спокойствие и, кажется, совсем не терял настроения. — С чего вы думаете, что у меня есть алкоголь? Он на фронте запрещен. В ответ на такое заявление Даниил только фыркнул и закатил глаза, спокойно отходя от Блока и садясь за письменный стол, прямо на капитанское место. Не справившись со своими эмоциями, Блок интуитивно последовал за ним, все же останавливаясь в нескольких шагах. Алкоголь и впрямь имелся, вот только хранил Блок его в качестве конфискованного компромата, но никак не для личного использования. А затем он взглянул в блестящие при свете луны глаза Даниила, тяжело выдохнул и открыл один из шкафчиков около стены, вынимая оттуда стеклянную бутылку с мутно-белой жидкостью внутри. — Самогон. Несколько рядовых без моего ведома наведались в соседнюю деревню. Там им его отдали какие-то мужики. Наверное, подумали, что это поможет нам активнее бить «революционную падаль», — Блок поставил бутылку на стол и указал Даниилу на свою металлическую кружку, находившуюся совсем рядом. — И что, никто его так и не попробовал? — Даниил налил алкоголь в кружку, сначала выпил сам, а затем предложил и Блоку. На вкус самогон оказался самой что ни на есть гадостью, да такой, которую стыдно в рот брать, но Блок от предложения решил не отказываться. Горечь алкоголя осела в глотке, в желудок же попало лишь приятное тепло, которое Блок не ощущал уже очень давно — пить по долгу службы ему не приходилось. Даниил тоже вошел во вкус, и уже следующий глоток доставил гораздо меньше неприятных ощущений. Еще глоток, еще кружка, еще пол бутылки, и Блок уже сам, без вопросов и лишних мыслей, целовал Даниила в губы, впитывал в себя всю ту страсть, которую ему отдавали и которую он не заметил в первый раз. Даниил гибко подстраивался под каждое прикосновение, коротко вдыхал и просил больше, стягивал с Блока военную форму и без каких-либо мыслей кидал ее на пол. Как же хорошо! Знал бы Блок, что с Даниилом так приятно, так тягуче нежно, то и сам бы предложил, искал бы любого повода. И в этот раз Блок окончательно решил не противиться самому себе. Казалось, впервые.***
Ровно полночь. Даниил зажег сигарету, наблюдая за тем, как Александр спокойно лежал на одноместной кровати, стоявшей в нескольких сантиметрах от рабочего стола, и пытался привести дыхание в норму. Он сразу подметил, что он плохо дышал: все его вдохи, даже при нормальных обстоятельствах, были слишком короткими, недостаточными для полноценного заполнения легких. Даниил стоял у окна, а потому мог выглянуть и заметить, как в солдатском бараке все еще горел тусклый свет, несмотря на объявленный отбой. Что же, раз можно командиру, значит позволительно и им. После вечера, проведенного с Александром, в груди Даниила остался на удивление приятный осадок: как мягко тлеющий уголек после разожженного костра. Поэтичность ему, наверное, тоже от него передалась. Единственный минус, который беспокоил Даниила, так это ужасная головная боль от самого некачественного самогона на свете. Не удивительно, что его солдатам отдали бесплатно — такое надо не пить, а сразу выливать. — Нас скоро должны вернуть обратно на фронт, — будто бы невзначай бросил Александр, окидывая голого Даниила уставшим взглядом. — Quod erit, erit. Хватит с нас всех отдыха, — конечно, возвращаться к этому непомерному ужасу, грязи и рассаднику болезней не хотелось, но ведь он для этого и записался в армию — чтобы выслужиться, а не сидеть в запасе. — Рад, что ты относишься к этому с таким сдержанным оптимизмом, — Блок аккуратно встал с кровати, натянул на ноги кальсоны и подошел к Даниилу, вдыхая крепкий сигаретный дым, — Но я не могу перестать думать о том, что мне сказал ваш фельдшер, Бурах. — Ты что, и правда пошел с ним говорить? Зачем? — в смятении спросил Даниил, всматриваясь в изменившийся взгляд Александра. — А ты не веришь, что духи могут как-то на нас влиять? Знаешь, на войне иногда нужно думать шире. Не отбрасывать в сторону информацию, которая может помочь. Даже если она изначально кажется глупой, — Блок выхватил сигарету из расслабленных пальцев Даниила и сделал затяжку. — Я могу понять, почему в такие бредни верят солдаты, — Блок удивленно вскинул брови и жестом попросил продолжить, — Они перекладывают ответственность. «Мы проиграли, потому что не все в роте плюнули через плечо. Мой товарищ умер, потому что на него разгневались духи. Но мне-то помогут. Потому что я делаю все правильно». С ними все ясно. А ты, Саша? Ты ведь понимаешь, что такое поведение иррациональное. Удача существует. Призраки, духи, ангелы — нет. — Может, и не понимаю, — раздраженно вручив Даниилу сигарету обратно, он оперся двумя руками о подоконник, — К кому еще обращаться, когда твоя жизнь зависит от случая? Только к тому, кто над ней может быть властен. К тому, кто переворачивает кости на игральном столе и замешивает карты в руках крупье. К тому, кто раскидывает мины по случайному лесу и поселяет нас прямо рядом с ними. Даниил с укором посмотрел на Александра, но решил ничего более не говорить. Потушив сигарету о стоящую на столе пепельницу, Даниил принялся медленно одеваться, при этом размышляя о том, что даже после произошедшего между ними, Александр все еще был для него словно закрытая на несколько замков книга: ее хотелось открыть, прочитать и изучить. Что же, это был бы неплохой эксперимент. С такими мыслями Даниил откланялся не сдвинувшемуся ни на сантиметр Александру и ушел обратно в больничный барак. Блок остался стоять у окна, с тяжелым ощущением в груди вглядываясь в удаляющуюся лесополосу. Завтра их точно всех вновь отправят на фронт. Он не знал наверняка, но чувствовал. В воздухе витало напряжение, над ними всеми нависало приближение чего-то ужасающего, это точно. И несмотря на то, что пытался ему доказать Даниил, Блок верил в предзнаменования, в сигналы и в неизбежность итогового поражения, которое настигнет их всех. Блок поднял глаза на небо — это бескрайнее небо, которое устилало весь земной шар, покрывало собой всю радость и все горе, добро и злобу, и попросил у Него знака, что все будет хорошо. Что он ведет своих людей к победе, а не к ранней погибели. А может и не знака, но хоть чего-то. Простояв так еще некоторое время и не заметив изменений ни в себе, ни в окружении, Блок разочарованно поник и лег обратно в постель. В тишине ночного леса, около самой границы военного лагеря стояла женщина. Она не скрывала свои костлявые ноги, только смотрела за всеми ними: за бодрствующими солдатами, за возвращающимся на свой пост врачом, за ложащимся в кровать капитаном.
