Там, где заканчивается клятва

Зима всегда приходила с воем северного ветра, но в тот год она принесла с собой смерть. Поговаривали, что увидев, как могильщики бросают землю на гроб отца, принцесса не проронила ни слезинки. Лишь разжала пальцы — и в могилу упала серебряная монетка, та самая, что он подарил ей в день совершеннолетия. На рассвете, когда королевские покои ещё хранили тепло ее отца, она вдумчиво стояла у стрельчатого окна своей опочивальни, пока первые снежинки зимы касались серых камней внутреннего двора и тут же таяли, словно не решаясь осквернить траур своим холодом, а бледные пальцы сжимали подоконник, взгляд «королевы» был устремлен куда-то дальше — туда, где за зубчатыми стенами замка лежало королевство, которое теперь принадлежало ей. Снег за окном становился гуще, и с каждым падающим хлопьем в ее зеленых глазах застывало все больше ледяной решимости. Где-то в глубине покоев тикали королевские часы, отсчитывая последние минуты ее прежней жизни - жизни дочерью, а не правительницей. — Ваше высочество... — камергер робко прервал молчание. — Соберите их всех, — приказала она, поворачиваясь спиной к дымящимся факелам погребальной процессии. — Каждого, кто когда-либо клялся в верности моему отцу.

***

Рыцари съехались в замок, как стервятники на пир. Одни — из долга, другие — из любопытства, третьи — пряча кинжалы за поясом. В зале пахло мёдом и железом: слуги разливали вино, но никто не пил. — Ваши руки знают лишь меч, милорд? В её голосе смешались насмешка и вызов, но глубже — тёплый отблеск любопытства, почти неуловимый, как дрожь пламени на сквозняке. — Они знают и меч, и вес оков... Но ничто не жжёт пальцы так, как мысль о Вас. Я служил короне мечом. Но Вам, Ваше Величество, готов служить чем угодно.

***

Она вела его через покои, где каждый факел отбрасывал танцующие тени на гобелены с изображением былых битв. Лики предков, застывшие в нитях, казалось, следили за ними — безмолвные свидетели этого странного шествия. Её шаги были размеренны, как ритуальный танец, а шлейф платья ненужно волочился по мраморному полу. Он шёл за ней, ощущая, как тяжесть доспехов внезапно стала чуждой в этом полумраке, наполненном ароматом ладана и чего-то ещё — горьковатого, как гранатовые корки. Принцесса остановилась у узорчатых дверей своих покоев. Повернулась к нему так, что свет свечи играл в изгибах её шеи, подчёркивая линию, которую поэты сравнивали бы с лебединой. Но он не был поэтом. Он был воином. — Даже железные доспехи должны пасть перед королевской волей, — гордо запрокинув подбородок пылко шептала она прямо в его губы, побуждая их прикоснуться к её собственным. Её величеству нравилось зарываться пальцами в его пшеничные волосы, — Разве не ваша клятва — облегчать страдания вашей принцессы? Руки Гепарда нежно придерживают женский стан, параллельно расшнуровывая корсет. Фишль внезапно отстранилась, оставив на его губах следы своих зубов. Длинные ресницы прикрыли её потухший взгляд, когда томный вздох сорвался с её уст — в тот самый миг, как губы Гепарда коснулись обнажённого плеча, а затем начали свой медленный путь вниз, к трепещущей груди, что вздымалась в нестройном ритме. Она сама сбросила его камзол — не из страсти, а чтобы доказать власть — и, усевшись на изящную тумбу, обвила его шею руками, словно венком из живых колючих роз. Платье, тяжёлое от парчи, упало к её ногам, но она лишь подняла бровь, когда он отодвинул его сапогом. Гепард, покорный её воле, упёрся руками в резные края тумбы по обе стороны от бёдер уже королевы, она садится на неё и обнимает мужчину руками. — Ну же, Гепард, — его имя на её устах звучало как издевка, — Разве не ради этого момента вы терпели мои капризы? Его ладонь скользит по нежной коже внутренней стороны бедра Фишль, в то время как его голубые глаза - те самые, что покорили её сердце - неотрывно держат в плену её изумрудный взгляд. Девушка непроизвольно выгибается, когда пальцы Гепарда касаются самых сокровенных мест, а его губы вновь обжигают её шею горячими поцелуями. Её вздохи становятся громче с каждым движением его пальцев, проникающих всё глубже. Реальность превращается в туманное марево — странное сочетание сладостной истомы и вожделения. Он же, тяжело дыша, не сводит с неё глаз, наблюдая, как её лицо искажается от наслаждения — зрелище, будоражащее его не меньше, чем физическое единение. Это заставляет его движения становиться грубее, быстрее, а хватку — крепче. Дрожащими от нетерпения руками Фишль тянется к пряжке его ремня, вызывая на его губах ухмылку. Её пальцы решительно расстёгивают пояс, освобождая его от одежды, в то время как её ноги, длинные и прекрасные, обвивают его бёдра с соблазнительной грацией. Когда он входит в неё резким движением, его руки ловят её ладони и прижимают к стене над головой, слегка раскачивая висящие картины. — Ваши глаза... — её шёпот прерывается, когда её собственный взгляд заволакивает дымка страсти. — Я бы могла вечно тонуть в их глубине, — Холод металла на мгновение коснулся его шеи, прежде чем лезвие рассекло плоть с лёгкостью разрезанного шёлка. Гепард захрипел. Его пальцы, только что сковывавшие её запястья, судорожно сжали её плечи — не то пытаясь оттолкнуть, не то удержаться. Кровь хлынула тёплым потоком, заливая её грудь, смешиваясь с каплями пота. — Тссс... — Фишль прижала палец к его губам, всё ещё улыбаясь. Она наблюдала, как тело оседает на неё, тяжёлое и вдруг такое беспомощное. Только когда последняя дрожь прошла по его члену, всё ещё находящемуся внутри неё, она с отвращением оттолкнула труп. Но не раньше, чем позволила ему коснуться её сердца. Хотя бы на четыре минуты.