Сердце декабриста: любовь и ложь?

Меня зовут Светлана Игоревна Соколова, — историк-любитель, библиофил и, как выяснилось, большая поклонница неприятностей. Моя страсть — Россия XIX века, эпоха декабристов, Пушкина, золотой век литературы и трагических судеб. Я могла часами просиживать в архивах, погружаясь в пыль старых книг и полуистлевших писем, пытаясь разгадать тайны прошлого. Ирония судьбы в том, что именно эта страсть и забросила меня туда, откуда, казалось бы, нет дороги назад. В тот злополучный день я работала над диссертацией, посвященной малоизвестным участникам восстания 1825 года. Все мои мысли были о Рылееве, Каховском и, конечно, о Пущине, друге Пушкина, человеке кристальной честности и трагической судьбы. В поисках новых материалов я забрела в дальний угол архива, где, казалось, никто не ступал уже лет сто. Я люблю тишину — она расслабляет. А в этом месте тишина — неотъемлемая часть. — Иван Иванович Пущин… — я капалась на полке в надежде найти больше информации. Пыль поднималась в воздух при каждом шаге, заставляя меня чихать и протирать слезящиеся глаза. И вот, среди груды пожелтевших томов, за старой географической картой, я наткнулась на неё — небольшую шкатулку из темной, потрескавшейся кожи. Она выглядела так, словно ждала именно меня. Сердце забилось быстрее. Предчувствие чего-то необычного охватило меня целиком. Шкатулка оказалась заперта на крошечный, ржавый замок. Я, конечно, не взломщик сейфов, но упорства мне не занимать. После нескольких минут возни с заколкой для волос замок сдался, издав жалобный скрип. Внутри, на пожелтевшей бархатной подкладке, лежали два предмета: сложенный вчетверо листок бумаги с витиеватым почерком и старинный медальон из темного металла. На медальоне, покрытом патиной времени, едва различимо виднелось изображение двуглавого орла. Любопытство, как известно, сгубило кошку. И меня, похоже, тоже. Я осторожно взяла медальон в руки. Он был холодным и странно тяжелым. Как только мои пальцы коснулись металла, в архиве погас свет. На мгновение воцарилась полная темнота. Затем раздался странный, гудящий звук, похожий на раскаты грома. В голове вспыхнула нестерпимая боль, мир вокруг меня закружился в бешеном водовороте. Я зажмурилась, инстинктивно сжимая в руке медальон, словно он мог меня спасти.А когда открыла глаза, я поняла, что спасать нужно меня от самой реальности. Это был не мой архив. Не моя Москва. Не мой XXI век. Вместо стеллажей с книгами передо мной простиралась грязная деревенская улица, усыпанная соломой и навозом. Крестьяне в домотканой одежде и лаптях неспешно брели по дороге, погоняя упряжки лошадей. В воздухе витал густой запах дыма, навоза и еще чего-то неуловимо чуждого, чего не могло быть в современном городе. Я оглядела себя. Мои джинсы и толстовка исчезли, уступив место грубому холщовому платью и стоптанным сапогам. Руки, всегда ухоженные, теперь были грязными, исцарапанными и покрытыми мозолями. Паника накатила волной, парализуя разум. Я попыталась ущипнуть себя — больно. Это не сон. Это не галлюцинация. Это… — Это что за…? – сорвалось с губ. Я судорожно вдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Я где вообще? Как, черт возьми, вернуться домой? Эти вопросы крутились в моей голове, словно рой мыслей, были безтактно прерваны пожилой женщиной, в довольно богатом наряде, только вот, платье было старомодным. Такие одевали лет 200 назад, не меньше. Она появилась словно из неоткуда, сразу же начиная кричать на меня. — Ты что оглохла?! Мне сколько тебя ещё звать?! — Простите, но… кто Вы и по какому праву кричите на меня? — мой голос, на удивление, был ровным и спокойным, из-за чего лицо женщины перекосило от злобы и не прошло секунды, я почувствовала жгучую боль на щеке. По телу разлилось чувство обиды и злости, а щека покраснела. — Да как ты смеешь мне перечить! Девка безвольная! — вскричала она, нависнув надо мной, словно коршун над добычей. — Вы совсем что ли?! — мой голос прозвучал глухо. – Какая безвольная?! Крепостное право давно отменили! — я тоже не стала молчать, но всё же отступила на шаг. Внезапно, она громко рассмеялась, привлекая внимание окружающих нас работяг. Я краем глаза заметила девушку, которая спешила в нашу сторону, но расстояние было слишком большим. Лицо женщины снова стало грозным и я вновь ощутила боль на щеке. А затем мои густые рыжие волосы оказались в её руке. — Ты в какое время живёшь, бестыжая? Крепостное право у неё отменили… Ха! Не знаю, какие сказки ты читала, но это реальность и ты всё ещё моя крепостная крестьянка. Запомни это и не смей мне больше перечить. — с каждым новым словом её голос старовился твёрже, а хватка только крепла. — Барышня! Помилуйте! Не ведает что творит! Вчера видать простудилась, вот и бредит! — начала щебетать девушка, сразу же рухнув на колени перед женщиной. — Оно и видно. — она не сводила с меня своих узких глаз. — Прочь идите! А то выпорю! — на удивление, женщина сменила гнев на милость и соизволила, наконец, отпустить меня. — Ах, да, Машка, позови ко мне кого-то поздоровее. Живо! — Как прикажете. — кивнула девушка и, схватив меня за руку, потащила прочь от этой сумасшедшей «барышни». —Ты откуда такая? Я тебя раньше не видела. — спросила, как я поняла, Маша, стоило нам отойти на приличное расстояние. Её карие глаза изучали меня так, будто я стояла на выставке. — Я только сегодня прибыла… — пришлось соврать, ибо по словам этой странной женщины, крепостное право в самом разгаре… О ужас! Я сморгнула. Видимо, и впрямь сошла с ума… — Хорошо. — произнесла она, немного устало, качая головой. — Тебя как звать-то? —Даша… — гулко выдохнула я не свое имя. Чужое. — Даша… — вновь зацепилась за него, как за спасательный круг.

Да, Даша…