Сердце декабриста: любовь и ложь?

— Даша… — снова прошептала я, чувствуя, как это имя, как чужое платье, неуклюже натягивается на меня, но, кажется, начинает прирастать к коже. — Я Маша, — коротко представилась она, и повела меня дальше, вглубь деревни, мимо покосившихся изб и хмурых крестьян. Маша держала меня за руку, словно боялась, что я снова попытаюсь сбежать или, что еще хуже, заговорю с барыней. Её нежные, даже странно ухоженные белые руки, очень необычно смотрелись на фоне заядлых работяг. Из белого платка её выступали светло-русые пряди; она разок глянула на меня и вновь отвела свои темные карие глаза. Она привела меня к небольшой, полуразвалившейся избе. Внутри было темно и сыро, пахло землей и чем-то затхлым. Я сморщилась. — Что это… — я пыталась ущипнуть себя опять, выйти из этой чёртовой дыры. Галлюцинации. Может я в коме? Упала головой вниз на пол, опять с верхней полки, доставая какие-то бумаги, которые могли помочь мне разобраться с прошлым… — А мама говорила мне… Живи настоящим… — прошептала я и заметила недоуменный взгляд Маши; в моменте мне показалось, что я выгляжу душевнобольной. Может быть и так. Ну, какой, к черту, 19 век! Какое крепостное право?! Я бездумно оглядываюсь по сторонам, не зная, что делать… И как вообще быть? Как я тут оказалась? Почему? Или в архивах Москвы есть какая-то машина времени?! — Послушай, Маш… — начала я. — Меня тут не должно быть, понимаешь? Я… — я вновь оглядываюсь на выход и ощущаю полную пустоту внутри. Зачем я здесь? Что со мной произошло? Что?! — Какой сейчас год? — решаюсь спросить всё-таки; голос звучит предательски отрывисто. Маша аж отшатнулась от меня и уставилась, как на дурную… Ну, что ж… — Ты чего это? — она сморгнула. — 1826 от Рождества Христова. — Какой-какой?! — я не удержалась от вскрика, мои глаза безмерно расширились. Не каждому ведь говорят о таком… Но крепостное право, барство… Отношение к людям, как к скоту… Нет… Я смотрела кучу фильмов. Может это розыгрыш? Но Маша сказала это довольно твердо, поправив на себе легкое, льняное платье и продолжая смотреть на меня, как на восьмое чудо света. Я почти схватилась за голову! Сказал бы кто мне несколько дней назад: «Ты попадёшь в прошлое!», я бы послала его куда подальше… Сейчас. Я зажмуриваюсь… Но не в силах прогнать это наваждение… — Даша… — позвала меня вдруг моя спасительница. — Ты… Как? Не хандри! Агриппина Петровна таких не жалует… Агриппина Петровна? Что за…? Старомодное имя какое… Ох, черт! Нет! Неужели это правда?! — Что? — судорожно спрашиваю я. — Сейчас 1826. — она опять повторяет и внутри меня всё сжимается; где же мой XXI век…? — Недавиче только подавили восстание в Петербурге. Восстание… Внезапно меня осенило. Я посмотрела на свои руки, на грязную одежду, на убогую обстановку избы. Все это было слишком реально, слишком осязаемо, чтобы быть сном или галлюцинацией. И медальон… Я судорожно пощупала его под платьем. Холодный металл обжигал кожу. Это не сон. Я — в прошлом. Я — в прошлом… — Восстание… — я проговорила, смакуя. Неужели… — Восстание декабристов? — я вскинула бровь, проверяя не ослышалась ли? — Оно, оно самое. Декабристов… Я шатнулась, а Маша подорвалась за мной, боясь, что свалюсь. — Нет, я точно сумасшедшая… — процеживаю я на одном выдохе и оседаю на близ стоящую лавку. Моя диссертация, моя жизнь — сплошной XIX век! Восстание декабристов? Я изучила по нему всё! Всё!!! — Это невозможно… Маш, ударь меня! — не успела попросить, как боль разошлась по телу. Я вскрикнула и закрыла лицо руками… Это правда. Какой же кошмар… Ужас! Я задрожала и опустила голову на колени, по щекам потекли слёзы. Ну… Перемещение теоретически существует? Но кто же знал, что я попаду в такую ситуацию…? — Бестужев, Муравьев, Волконский, Кузьмин… — я задрала голову, всё-таки свыкаясь с обстановкой; заметила, что Маша только головой качает, глядя на меня чумовую. — Муравьев-Апостал… — на одном выдохе; внутри меня роились различные мысли и ощущения совсем не те… — Пущин… Пущин! Страх волной захлестнул меня, парализуя волю. Нужно бежать. Как можно скорее. Но куда? И как? Я повернулась к Маше. Она сидела на лавке, поджав под себя ноги, и смотрела на меня с какой-то странной смесью жалости и любопытства. — Пущин? — выдохнула, будто прося повторить; голову набок склонила. — Ты ж откуда знаешь… Восставших? — она хлопнула глазами и её пальцы сильно вжались в лавку, словно она боялась меня. — Их-то уж повесили, а остальных в Сибирь, на каторгу. — довольно твердо произнесла. Сибирь, каторга? Сумасшедший дом какой-то… — Ладно! — я ударила себя по коленям; боль отозвалась в теле и я ещё раз убедилась, что… Попала в 19 век… — Откуда знаю, спрашиваешь? — я хмыкнула и вскинула брови. — Я много чего знаю… Только за такие знания меня скорее казнят или сошлют куда-нибудь, в лучшем случае. Думаю, про развал Российской Империи ей знать необязательно, про СССР тем более — она даже не поймёт, что это… А про отмену крепостного права… Так она мне не поверит, лишь у виска покрутит. Ну и влипла же… Да и в принципе, я думаю, ей, крестьянке 19-го века, нельзя об этом знать и думать вообще. С ума сойдёт, так же как и я сейчас… Из омута мыслей вывела фраза Маши: «Чего это?» Я смахнула рыжую прядь с лица и выпрямилась. Нашу тишину нарушал гул голосов крепостных снаружи. — Много… — повторила я и вгляделась в глаза Маши; по виду, простая девушка, лет 20-ти — моя ровесница. — И ты что-то ещё бредишь о Пущине Иван Ивановиче… — её карие глаза блеснули с интересом. — О Пущине… — я посмеялась, уголки моих губ поднялись вверх; вспоминая этого человека, у меня всегда возникали приятные ассоциации: пострадал, желая лишь одного — справедливости. А кто справедливости не хочет? Хотя многие люди говорят, что справедливости не существует… — Так я ж его сестра! — я отвернулась, махнув рукой с улыбкой, и вдруг продохнула. Что за ерунду я несу? Видимо, это защитная реакция моей нервной системы… Сказала, конечно же, шуткой… Шуткой! Но шутить я никогда не умела… Это меня и губило. Я глянула на руки, потом на своё грязное голубое платье — такое неприятное к телу… Маша затаила дыхание и немного сжалась даже, глядя на меня. Мало того, что я незнакомо где, назвала не свое имя, так ещё, видимо, Маша не поняла моего сарказма…! Прекрасно, просто прекрасно! «Хотя… Быть может, это выход… Надеть на себя маску? Я же никогда правду людям не открываю… А тут — хочешь жить, умей вертеться!» — фраза на всю жизнь… — Ты… Ты Пущина? Сама? Да быть не может… — прошептала Маша, расширив глаза от потрясения. Кажется… Я всё равно выбила из неё всё… Ох… Я твердо кивнула, сжимая медальон в руке; он странно покалывал в руке. — Может, Маша, может. — я выдыхала и знала, что это ложь, но раз начала — нужно закончить. — И я не собираюсь здесь оставаться. Я бегу отсюда, чтобы найти брата… Ивана Пущина, моего брата, которого сослали в Сибирь… Лицо Маши смягчилось, но она всё также смотрела на меня недоверчиво и опасливо. — Ивана Ивановича? Я слышала о нем… Говорят, он смелый человек, за правду пострадал… — грустно добавила она. — Он самый. — ответила я. — И я его не брошу. Забавно, правда? Я даже не знала, как он тут выглядит. А мне оставалось развивать данную тему до конца… Нет, конечно, я в курсе, что у него была сестра, но о ней мало информации… Не накопилось, так скажем… А тут, новоявленная сестра — рыжеволосая, с аккуратными чертами лица… Можно сказать, похожая… — А как же тебя сюда занесло? — один вопрос, а ответа нет. — К барыне нашей, вдове Лебедевой-то? «Лебедевы…? Они же крупные промышленники, землевладельцы…» — в голове всплывало всё; всё, что я знала о дворянстве, а сидя в архиве, я, безусловно, много чего могла нарыть… — Как? — я повторила, судорожно пытаясь придумать, что сказать… И сделать. — Да просто. Я ж незаконнорождённая… — я взмахнула руками и сглотнула. — Обо мне-то и Ваня не знает, наверное… «Что я говорю?!» — мелькнуло в мыслях. Что?! Незаконнорождённая? Да-да… Может быть. Но во имя спасения, что только не скажешь! Маша молчала, словно переваривая услышанное. Я видела, как в ее голове сталкиваются разные мысли и чувства — страх и сомнение. — Стало быть, ты дворянка, ставшая крепостной?.. — звучало логично и я, не мешкаясь, кивнула. — Вот откуда повадки-то. — она усмехнулась и подошла ближе; а я лишь дернула плечом. — Только с Агриппиной Петровной они не пройдут… — Я убегу. — вдруг заверила я и тут же заколебалась. Я даже не знала, как я это сделаю — я не знала, как тут всё выглядит, но говорила об этом? И эта Агриппина Петровна… Маша аж опешила от такого заявления, потом я услышала громкий звонкий смех. — Ну ты и чудная… — это звучало обидно, я насупилась. Мне часто об этом говорили… И, видимо, я подтвердила это звание уже не раз. — Хоть, я тебя и понимаю. Вот тут-то и прозвучало то, что заставило меня замереть. — Я тоже не всегда была крепостной. — тихо произнесла Маша. Ее голос дрожал. Я застыла на месте. — Я из дворянского рода. Меня продали… — прозвучало с такой непостижимой тоской, что сердце пропустило удар. Продали? Дворянку? В крепостные? В моей голове не укладывалось. На уроках истории много о таком говорили, но кто знал, что я столкнусь с таким с реальности? Но я же в 19 веке…? Чувствую, удивлений будет ещё очень и очень много… Это не могло не пугать. — Что ты такое говоришь? — выдохнула я и быстро миновала расстояние меж нами. Маша подняла на меня заплаканные глаза; как не пыталась убрать слезы — не выходило. — Это правда. Я — Мария Николаевна Оболенская. — мой мозг стал активно вспоминать бояр, дворянинов из разных веков… — Мой отец был небогатым помещиком. Когда он умер, у нас остались долги. Барыня… — она осекалась, глядя по сторонам. У стен же бывают уши? — Агриппина Петровна… Она выкупила мой долг и забрала меня к себе. Сказала, что я буду отрабатывать долг. С тех пор я здесь. Уже пять лет. — пять лет, звучит, как приговор… Так долго? Что ж за времена такие были? В голове был хаос. Пущин, декабристы, Россия XIX века, крепостное право, медальон, перемещение во времени… И Пушкин. Конечно, Пушкин! Как же я могла забыть про Пушкина? Лицейский друг Пущина, вольнодумец, гений… Что бы он сказал, узнав о моей авантюре? Наверняка, высмеял бы меня в какой-нибудь едкой эпиграмме. — Маша… Мария Николаевна. — поправила я себя, стараясь собраться с мыслями. — Я верю тебе. И теперь я понимаю, что мы должны, просто обязаны сбежать вместе. — мой голос стал тише, почти шёпот. — Ты — дворянка, незаконно удерживаемая в крепостном состоянии. Я — тоже не та, за кого себя выдаю. — правда… Правда и это добивало. — Нас обеих ждет свобода, если мы будем действовать вместе. Я не могла поверить, что говорю это. Ведь я никогда не была, так называемой «заводилой». Никогда не подтрунивала и не подстрекала других. Но тут, кажется, другие обстоятельства… Вопросы роились в моей голове, словно взбудораженные осы. Как я здесь оказалась? Что это за медальон? Что мне делать? Менять историю? Спасать Пущина? Или просто выживать?.. — Бежать? — она словно не поверила в то, что я сказала. — Но если беглых крестьян ловят, то… Казнят. — Мария потупила взор, глаза мгновенно потускнели. Я не собиралась сдаваться! — Так ты и не крепостная. Ты — дворянка, пусть и бывшая. Но если мы останемся здесь, мы никогда не будем свободны. Разве ты этого хочешь? — Я не могу… — внутри меня оборвался спасительный трос. — К тому ж, куда нам податься? Некуда! — слова её звучали так, будто она уже не раз задумывалась о бегстве. Я сощурилась, концентрируя мысли. Маша подняла на меня удручённый взор, кажется, всё-таки соглашаясь со мной и с мыслями о побеге, а после вскочила, кажется, испугавшись чего-то. — Запамятовала! Барыня приказала… Не успела договорить, как злой голос Агриппины Петровны взбудоражил нас обеих. — Машка, где тебя черти носят?! Я оглянулась. Маши, вернее, Марии Николаевны уже и след простыл. Я тягостно вздохнула, прикрыв голубые глаза: «Так… И что мы имеем? Я в 1826 году. Я — Дарья… Пущина, незаконнорождённая дочь и сестра Ивана Пущина по легенде. Я попала сюда через медальон… И зачем я тут, одному Богу известно…» Чудесно! Вдруг, не успела я опомниться, кто-то опять хватил меня за рыжие волосы да и оттащил куда-то подальше с непонятной предъявой да криком: — Ты что, свербигузка проклятая, боки мнешь?! Барыня же велела стол к приходу гостей накрыть! — меня бросили куда-то вперед с огромной силой; ощутила только боль да грязную, мокрую землю под руками. — Совсем от рук отбилась! — это был буквально звериный рык. Досадно, однако. Но до чего ж обидно! — Чтоб вам всем пусто было… — прошипела сквозь зубы я, поднимаясь; оглянулась, а это оказался крестьянин, но он похоже был выше всех здесь взятых по статусу. Следил за порядком. «Отлично обращаются с девушкой…» — Иду я, иду… — промямлила что-то, но не услышала ругательства далее. Привыкать к новой роли, на которую сама себя подписала…

***

Площадь перед барским домом заливал яркий полуденный свет. Солнце палило нещадно, и даже легкий ветерок не приносил облегчения. На площади собрались крестьяне — испуганные, молчаливые, опустившие глаза. Я, выйдя из погреба, куда меня послали за какими-то заквасками к барскому столу, не понимала, что творится. Однако, быстро отыскав в толпе Машу, я подошла именно к ней. В центре площади стоял деревянный столб, к которому был привязан молодой парень. Его спина была обнажена, и на ней уже виднелись багровые следы от ударов плетью. Рядом со столбом стоял приказчик, с толстым кнутом в руке. Он был одет в добротный кафтан и надменно оглядывал толпу, наслаждаясь своей властью. Агриппина Петровна сидела на крыльце барского дома, лениво обмахиваясь веером. На ее лице не было ни тени сочувствия. — Начинай. — лениво бросила она приказчику. Приказчик ухмыльнулся и замахнулся кнутом. Раздался свист, и плеть обрушилась на спину парня. Он вскрикнул от боли, но тут же затих, стиснув зубы. — За что его? — тихо спросила я Марию, стоявшую рядом. Маша опустила глаза. — Украл немного зерна… С голодухи, наверное… — прозвучало тоскливо; жаль паренька. Приказчик продолжал методично хлестать парня кнутом. С каждым ударом его спина покрывалась все новыми и новыми рубцами. Я чувствовала, как внутри меня поднимается волна гнева и отвращения. — Это зверство…! — прошептала я; внутри меня наросло чувство гнева. — Как можно так издеваться над человеком? — в XXI веке за такое, уже бы давно в тюрьме сидели. Мария вздохнула. — Здесь так принято, Пущина. — она поозиралась по сторонам, в надежде, что никто не услышал, какую фамилию она назвала. — Привыкай. — Привыкать к такому? — возмутилась я.– Никогда! Я хотела что-то сделать, вмешаться, остановить это безумие. Но понимала, что это только усугубит ситуацию. Я только недавно получила выговор, соваться сейчас для меня — смерть. Голова кипела. Я уже понимала, что нахожусь в 19 веке, я, конечно, ещё с тем не смирилась, но похоже пора это сделать для дальнейшего обдумывания действий… Я посмотрела на Машу. Она стояла, словно каменная, с опущенной головой. На ее лице не было никаких эмоций. — Мария. — позвала я ее. — Мария Николаевна… Неужели ты действительно хочешь здесь остаться? Неужели ты готова всю жизнь смотреть на это? — я кивнула в сторону крестьянина, которого буквально мучили. — На эту жестокость, на это унижение? Маша не ответила. Она продолжала смотреть в землю, словно не слышала меня. — Ты же дворянка. — продолжала я. Казалось бы, весомое утверждение? — Ты имеешь право на свободу, на достойную жизнь. Ты можешь вернуть свой титул, свое имя. Зачем тебе здесь быть и умирать? Зачем тебе терпеть это? Мария медленно подняла на меня глаза. В ее взгляде я увидела такую глубокую печаль и безнадежность, что мне стало страшно. — А зачем мне всё это, Даша? — тихо спросила она. — Зачем мне дворянский титул, если у меня нет ни денег, ни связей, ни семьи? — теперь я стояла и не знала, что сказать. — Я здесь уже пять лет. Все эти годы меня учили, что я — никто, что я — собственность барыни. Я разучилась быть дворянкой. Я разучилась мечтать. Я разучилась жить… — Можно научиться этому заново… Если покончить с этой жизнью вовремя. Она замолчала и на ее глазах появились слезы. — Может быть, ты и права. — тихо добавила она. — Но я боюсь снова столкнуться с жестокостью и несправедливостью этого мира… — и её опаска мне была совершенно понятна. — Здесь, по крайней мере, все понятно. Здесь я знаю свое место. А что меня ждет там, за пределами этого села? Нищета, унижения, голод? Я не знала, что ей ответить. Ее слова заставили меня задуматься. Действительно ли я имею право уговаривать ее бежать? Действительно ли я могу ей гарантировать лучшую жизнь? Я сама не знала, что толком делать-то… Но уже планировала. Главный вопрос: как мне исчезнуть? Вернуться в своё время? Ответа не было… Приказчик закончил порку. Парень, привязанный к столбу, был без сознания. Его тело было покрыто кровью. — Достаточно. — лениво произнесла Агриппина Петровна. — Отвяжите его и бросьте в погреб. Пусть там очухается. — я сжала зубы злостно и поняла, что реальность гораздо сложнее и опаснее, чем было в книгах и архиве… Крестьяне молча подошли к столбу и отвязали парня. Они подняли его на руки и понесли прочь с площади. Я смотрела на них, и в моей душе рождалось отвращение к самой себе. Я — образованная девушка из XXI века — стояла и молча наблюдала за этим зверством. Я ничего не сделала, чтобы помочь этому парню. Я думала только о себе, о своем плане, о своей цели. — Маша, я не могу на это смотреть и так жить. — пусть, и недолго пробыла и, верно, пробуду в этом состоянии, но меня уже выворачивало от одной мысли данного бытия… — Я сбегу, я должна спасти Ивана. Надеюсь… — я осеклась и приблизилась к уху девушки, моей, можно сказать, подруги. — Ты со мной, Оболенская… Мне бы не помешало заручиться помощью… Хоть какой-то…

***

Зал был полон гостей. Знатные дамы в пышных платьях, кавалеры в мундирах, блеск золота и бриллиантов, приглушенные разговоры, звон хрустальных бокалов — все это создавало атмосферу роскоши и праздности, чуждую и отвратительную для меня. Я, Дарья, а вернее, Светлана, в роли Даши, сновала между гостями, стараясь быть незаметной тенью Агриппины Петровны. На мне было простенькое платье из грубого полотна, руки покраснели от постоянной работы, но я старалась держать себя с достоинством. Я — девушка, а по легенде, дворянка, пусть и вынужденная прислуживать этой надменной женщине… Моя задача была проста — подносить гостям напитки, угощения, следить за тем, чтобы никому ни в чем не было отказа. Я улыбалась сквозь чувство отвращения, кланялась всем, отвечала на вопросы, стараясь говорить как можно меньше и тише… Разговоры, как всегда это было, в любое, казалось бы время, крутились вокруг политики, светских новостей и, конечно же, литературы. Имя Пушкина звучало в зале не раз и мне это несказанно нравилось. Гости восхищались его талантом, обсуждали его новые стихи, сплетничали о его любовных похождениях… — Ах, Александр Сергеевич, — ворковала одна из дам. — Он такой остроумный, такой галантный. Просто прелесть! — Да, но говорят, он слишком вольнодумен, — возразил ей кавалер в мундире. — Слишком много пишет о свободе и равенстве. Это может плохо кончиться. Я, стоя около стены, как бы грустно не было, но понимала. Да… К сожалению, это для него плохо закончится. — Ну что вы, — отмахнулась дама. — Он же поэт! Ему можно. Гениям всё прощается. «А она мне нравится…» — оценила я про себя и улыбнулась, отведя взгляд. Хоть кто-то из этих дворянских особ смог произвести впечатление на меня… Агриппина Петровна слушала эти разговоры с довольной улыбкой. Она любила блистать в обществе, демонстрируя свою образованность и знакомство с последними тенденциями, как я уже поняла. Да и сейчас, в 21 веке таких не мало… И это просто омерзительно…! В какой-то момент речь зашла о декабристах. И, конечно же, упомянули Пущина. Тут уже я стала сильно греть уши, мне нужно было знать всё. Всё! Раз уж я придумала себе такую легенду… — Иван Иванович, — с презрением произнесла одна из дам. — Какой позор! Дворянин, а связался с бунтовщиками. И что ему это дало? Только Сибирь и бесчестье! — я сжала кулаки, чтобы совладать с эмоциями. «Да кто они такие, чтобы судить человека?!» — мои глаза в этот момент, уж не знаю, наверное, блестели, как у демона. — Говорят, он был очень близок с Пушкиным. — заметил кто-то. А это правда. Я покивала, но, благо, этого никто не заметил. Меня никто здесь никогда не видел, и это понятно. Но Агриппина Петровна, кажется, даже не замечала новеньких. Ей что до того? «Одним червяком больше, одним меньше — всё равно. Она каждого, если что раздавит…» — мне сказала такую фразу Маша, когда ей, бедной, дали пощёчину за то, что она не привела никого «поздоровее», как приказала барыня из-за того, что разговорилась со мной. «Нужно бежать… Нужно бежать отсюда! И, причем, немедленно!» — может быть, ответ, как выбраться из прошлого лежит где-то за пределами этой деревушки и уезда? В Питере? Но, единственное, что понимала — желание повстречаться с Пушкиным. Он, казалось, один может спасти и помочь… Если уж я — Дарья Ивановна Пущина. — Да, они были друзьями еще со времен лицея, — подтвердила Агриппина Петровна. — Но Пушкин, слава Богу, вовремя одумался и не связался с этим сбродом! Меня словно ударили под дых. Как они смеют так говорить о Пущине? О человеке чести и достоинства? О друге Пушкина? Ярость начала подниматься во мне, затмевая разум. Агриппина Петровна заметила мое смятение и презрительно усмехнулась. — Ты чего это нахмурилась, Дашка? — спросила она громко, привлекая внимание окружающих. — Не нравится, что про декабристов говорят? Так ты запомни: они — враги государства. И их место — в Сибири. Вдруг, поодаль от меня находящаяся прислуга, девушка глянула со злобой и отвращением, правда, не пойми откуда взявшейся, подошла к барыне и что-то шепнула той на ухо. Агриппина Петровна дернулась, глаза её распахнулись, а челюсть, как мне показалось, чуть не отвисла. Барыня посмотрела на меня с невероятным удивлением, а после внезапно нервно хохотнула под недоуменные взгляды со стороны и, махнув рукой служанке, с небрежной, непонятной улыбкой, покачала головой. — Что же стряслось, сударыня? — задался один из сидящих за столом, в отношении к Агриппине Петровне. — Что ж вы услыхали? Агриппина Петровна прикрылась веером и засмеялась, не сводя с меня своих глаз. — Невообразимо… Просто невообразимо. Мне никогда не нравилось особенное внимание к моей персоне, а тут и подавно с десяток пар глаз уставились на меня. Я судорожно пыталась подумать, кем могла быть эта служанка? Что она могла сказать? Но, черт побери, ничего в голову не приходило! — Мне тут… — начала барыня Лебедева. — Нашептали кое-что… — она продолжила улыбаться, кажется, какой-то странной смесью… Хор голосом поднялся в одном вопросе: «Что?» Агриппина Петровна кивнула на меня: — Эта девка — Дарья Пущина, сестра Ивана, в Сибирь сосланного… Так? — её взгляд заблестел укором. Мое сердце ушло в пятки. Значит, нас подслушивали. Других выводов у меня не было! Просто не было. Я застыла на месте, в горле застряли слова. Гости ошарашенно косились на меня: некоторые с лютой неприязнью, некоторые с насмешкой, многие просто с интересом. Руки задрожали почему-то… Страх прокрался внутрь. — Да… — голос, как назло, не звучал сталью. — Я — Дарья Пущина… — пусть, я и ненавидела ложь, но… Я всегда знала, что мои шутки до добра не доведут. Нутро сжималось от пронзительных взглядов. Я замолчала, стараясь сдержать гнев. Но слова Агриппины Петровны, ее презрительный тон, ее равнодушие к судьбе Пущина — все это переполнило чашу моего терпения. Мое признание вызвало суматоху на лицах дворян. Оно и не мудрено? — Сестра бунтовщика, стало быть? — меня продолжали добивать вопросами и косыми взглядами. — И какого, а? — в её голосе я выделила насмешку. — Тяжко стать такой? — она окинула моё старое платье взором. — Вы не имеете никакого права оскорблять моего брата. — я набралась решимости и бросила фразу, даже не обдумав. Зал заполнил хохот и тыканья пальцами. — Твой брат — враг народа и власти. Он поднялся на самого государя! Я детально изучала восстание декабристов и изучала до сих пор, однако… Они боролись за народ. Но допустили много ошибок. — Они хотели мирной жизни народу. Освобождение из рабства, свободу крестьянам. — цедила я, не зная, куда меня это приведёт. — Утопия всё это… Утопия… — я фыркнула, когда меня опять на смех поднял, так называемый, «высший свет». В этот момент я держала в руках большую супницу с борщом, приготовленным специально для гостей. Горячий, ароматный борщ, который я варила через силу, вкладывая в него всю свою злость и ненависть к этой лицемерной барыне. В одно мгновение я приняла решение. Не знаю, что мной двигало в тот момент. Справедливость, которой так и не добились? Я не подумала о последствиях… Что зря. Я подошла к Агриппине Петровне, склонилась над ней со смелой улыбкой, словно собираясь что-то прошептать, и… вылила весь борщ ей на голову. Раздался оглушительный крик. Гости ахнули от изумления и шока. Агриппина Петровна сидела, облитая борщом, с красными свекольными потеками на лице и платье, и пыталась что-то сказать, но из ее горла вырывались только нечленораздельные звуки. Я стояла, тяжело дыша, и смотрела на нее с ненавистью. — Это Вам за Пущина! — выкрикнула я, прежде чем броситься бежать из зала. Следующие мгновения я просто не успела понять и осознать. Просто побежала. Побежала куда подальше, а за мной громкие фразы барыни: «Схватить! Убить! Казнить!» Сколько пробежала не знаю, но резко почувствовала руку на своем плече и шепот: «Сюда!» Я послушно рванула в указанном направлении. Попала, на удивление, в конюшню. Там на меня огорченно и боязливо смотрела Маша. — Маша? — сказала, как выдохнула. Сердце колотилось в груди, словно птица в клетке. Каждый шорох, каждый скрип половицы казался мне шагами погони. — Что ж ты наделала, тебя ж повесят! Скорей! Ты должна сбежать! — Мария, как дворянка, знала толк в лошадях. Она дернула меня за руку. В полумраке я увидела несколько лошадей, мирно жевавших сено. Мария подошла к одному из них — гнедому коню с белой звездочкой на лбу. Она ласково погладила его по шее и что-то прошептала ему на ухо. Конь доверчиво ткнулся мордой в ее плечо. — Это Буян. — прошептала Маша. — Он смирный. Не подведет. Я отступила на шаг. Я никогда в жизни не сидела на лошади. Мысль о том, что мне придется скакать верхом, вызывала у меня приступ паники. — А ты? — я хватила её руку. — Ты? Как же? Попадешь под горячую руку, ты этого не заслуживаешь! Поехали со мной! — просьба моя была слишком громкой. — Мария… Я боюсь. — призналась я. Маша удивленно посмотрела на меня; она сама тряслась всем телом, но почему-то мне помогала. — Боишься? Но как же ты доберешься до Сибири? Пешком идти? Отступать было некуда. Нужно было перебороть страх. — Маша! Оболенская! — я повернула её к себе силой. — Говори. Ты едешь со мной?! — я кричала на неё, мои руки тряслись на её плечах. Она задрожала и опустила глаза. Я знала — ей страшно. Мне было страшно тоже. А время шло на секунды. Вот-вот, и нас нагонят. — Решайся, Маша! — я потрясла её, дабы она в себя пришла. Хоть немного. — Я… Я попробую… — неуверенно отозвалась она, помогая мне сесть на коня. Снаружи мы услышали голоса. По нашу душу — точно. — Бежать некуда больше. Я с тобой, Пущина… — оценила она с безысходностью; я так этого ждала; сквозь страх в глазах я улыбнулась и кивнула. Правильное решение! Молодец! Маша помогла мне забраться на коня. Высота меня испугала. Я крепко вцепилась в гриву Буяна, стараясь не смотреть вниз. Что-что, но я никогда не ездила верхом… Как-то не приходилось. — Держись крепче. — сказала она, запрыгивая следом за мной; взяла узду в руки она, потому что мои ходили ходуном. — И не бойся. Буян тебя не обидит. Крики снаружи усиливались. Вдруг, и открылись ставни конюшни. — Бежим! — закричала она и резко ударила Буяна пятками по бокам. Конь рванул с места, вылетев из конюшни, словно стрела из лука. Я чуть не вылетела из седла. Чувствуя, что падаю, я отчаянно схватилась за гриву Буяна. Конь мчался по дороге, подбрасывая меня вверх и вниз. В ушах свистел ветер. Я кричала от страха, но мои вопли заглушал топот копыт. Я видела, как Мария, сидящая впереди меня, ловко управляет конем. Она выглядела уверенной и бесстрашной. Дворяне продолжали кричать, посылая вдогонку проклятия. За ними бежали несколько мужиков с факелами. Но Буян мчался так быстро, что вскоре мы оторвались от погони. Когда конь затормозил и мы вошли в лес, Оболенская остановила коня, и я, шатаясь, слезла на землю. Ноги дрожали, спина болела, но я была жива. Мы вырвались. — Спасибо тебе, Маша. — сказала я, глядя на нее с благодарностью. — Ты спасла мне жизнь… Мария лишь устало улыбнулась, пойманная в сети своих мыслей. — Это только начало, Даша. Впереди еще долгий путь. Нам нужно добраться до Петербурга… Петербург… Я вспомнила про Пушкина. Что я ему скажу? Как объясню свое внезапное появление? Как буду врать про свое происхождение? И как я собираюсь вызволять Пущина из Сибири? У меня не было ни плана, ни денег, ни связей. Только безумная идея и отчаянная надежда. Но одно я знала точно: я не сдамся. Я должна спасти Пущина. И я должна выжить. Ради себя. Ради Марии. И ради будущего, которое я, возможно, уже никогда не увижу. Вдруг, это прошлое станет моим настоящим и я никогда не вернусь обратно…? — Поехали. — сказала я, поднимаясь на ноги. — Вперед, к Петербургу. Нас ждет Пушкин…