Сердце декабриста: любовь и ложь?

В, так называемом, «высшем свете», вот уже который день было неспокойно. Новость о том, что в деревне, близ Петербурга, живёт сестра бунтовщика Пущина разнеслась с такой скоростью, что не было ни одного человека, кто не знал о ней. Нет, те кто не знал были, но это только от того, что в столицу они прибыли относительно недавно. Одним из таких, не знающих людей, и был Константин Данзас. Он только-только вернулся со службы и первым делом отправился на бал, дабы развеяться и отдохнуть от всех тягостей военной службы. Да…как же жизнь бывает несправедлива. Всего несколько лет назад, они, три друга, веселились на балах, каждое утро встречали с новыми дамами, делали что хотели и не знали бед. А что сейчас? Один Костя остался. Сашка заперт в своём имении в Михайловском, без права на выезд, а Ваня… Ванька за свободу боролся, но в итоге оказался в Сибири, на каторге. За него сердце болело сильнее. Ведь он никогда и никому слова плохого не говорил, стрался конфликты мирно решать, даже судьёй работал не как другие, а справедливо. А тут такое! Костя до сих пор не мог поверить в реальность. Ну неужели их, трёх лицейских товарищей, смогла разлучить судьба?! Не может быть. Всё это казалось сном. Страшным сном, что должен был вот-вот закончиться. Но увы! Как бы больно не было, но Костя на бал поехал один. Приехал он на бал и сразу же завязал разговор с молодыми дамами, что стояли в уголке и тихо перешёптывались. — Константин Карлович, какая встреча, — заворковала первая, обмахиваясь своим веером. — Давно Вас не было видно… — она переглянулась с другими; те слегка сощурились. Данзас выпрямился и улыбнулся краем губ: — Служба продохнуть не даёт, сhers dames , — он склонил голову. — Значит, Вы ещё не знаете новых вестей, которые носятся по Петербургу? — удивленно вскидывает свои брови дама. — Какие? — тон был неровный и у Данзаса закралась тревога. Если уж так говорят, то… верно, серьёзное… Это и пугало. Вдруг он краем глаза заметил приближение к себе. По его душу — точно. Он спешно попрощался с дамами и отошел к колонне, легкой рукой взяв бокал шампанского. Что-то внутри затвердило о том, что ему нужно быть осторожнее… Потому что тот, кто уверенной походкой миновал расстояние меж ними, успевая ещё здороваться и переговариваться парой тройкой фраз с другими, был, никто иной, как Александр Христофорович Бенкендорф. Бенкендорф подходит к нему, словно случайно, и останавливается рядом. Константин сглатывает и их взгляды сталкиваются. Как Данзас не пытается сохранить самообладание, нутро его военное твердит о том, что что-то случилось в Петербурге за время его отсутствия. Нервное подергивание щеки выдает его напряжение. Держится прямо, но предательски чувствуется скованность в движениях. Данзас никогда не любил светскую суету и чувствовал себя некомфортно в этой роскошной обстановке. — Константин Карлович, — начинает Бенкендорф твердым тоном. — Как я и предполагал, нашёл вас в стороне от всеобщего веселья. Не любите суету, генерал? — говорит он всегда медленно и отчетливо, каждое слово взвешено и наполнено скрытым смыслом… Константин вдыхает, стараясь угомонить колотящееся сердце. Потому как, к нему не подходят, уж тем более такие чины, просто так… В голову лезут разные мысли. Он выпрямился, стараясь выглядеть непринуждённо: — Приветствую, Ваше Сиятельство, просто предпочитаю наблюдать, а не участвовать. Бенкендорф не отводит проницательный взгляд от него; едва заметно усмехается: — Наблюдение — полезный навык, особенно для человека вашей профессии. Полагаю, вы наблюдаете и за событиями, не связанными с военным делом? — его голос становится тише. Данзас хмурит брови, понимая, что… Диалог принимает интересный оборот. Может быть, даже опасный… — Если вы имеете в виду политику, то, как военный человек, я стараюсь держаться от нее в стороне. — жизнь и так потрепала его, ещё и в политику лезть? Нет, увольте. Бенкендорф будто играет в кошки-мышки… Его не устроил уклончивый ответ Данзаса и он подходит ближе, с уверенностью и грацией, словно хищник, высматривающий добычу. — Знаете, Константин Карлович, меня крайне озадачила одна история… — он на мгновение остановился. — История, касающаяся семейства Пущиных. Тут уже потихоньку до рассеянного сейчас ума Константина Карловича начинает доходить; он украдкой смотрит на Александра Христофоровича и, не сдерживаясь, отпивает глоток шампанского, бывшего в его руке, словно оно может придать ему сил. — Не понимаю, что случилось за моё отсутствие. Ничего такого и не слышал… — он сглатывает; но скрыть волнение не выходит. Бенкендорф приподнимает бровь, весьма удивлённый ответом. — Вот как? — не теряя твердости, отзывается он. — Тогда я пролью Вам свет на историю, которая разошлась по Петербургу в форме сплетен… — он скрещивает руки за спиной. — Говорят, что объявилась в деревеньке, близ города, некая девица, именующая себя Дарьей Пущиной… Сестрой бунтовщика. Данзас вдруг замер, распахнув глаза. — Что? Что? Сестра Пущина? Бред какой-то! У Вани от родясь не было никакой младшей сестры. Старшие есть, а вот младшей не было… Или была? Но тогда Ваня бы им точно рассказал. У него, если и были секреты, то только с тайным обществом связанные. Ну, не может этого быть! Он не стал бы молчать о таком! Или же…сам не знал. Это была одна единственная причина, по которой ни Костя, ни, наверное, Саша, не знали об этой девушке. Что ж, это сильно облегчает жизнь Ване, ибо он точно спросил бы с друга за такое… — Ваше Сиятельство… — поток новых мыслей не дает сосредоточиться на ответе. — Не поймите меня превратно, но я дружил с Иваном Пущиным много лет, и ни разу не слышал ни о какой Дарье… — сипло договаривает и пьёт ещё глоток. Бенкендорф улыбается сам себе, замечая замешательство генерала, ухмыляется, кажется, довольный произведённым эффектом. Эта новость свалилась на Константина нежданно, как гром среди ясного неба. — И это вполне объяснимо, генерал. — кивает Александр Христофорович. — Полагаю, она жила где-нибудь в глуши, вдали от светской жизни, была крестьянкой. Однако, как видите, даже самые отдаленные уголки империи не могут укрыть от нас правду… — огорченно и устало договаривает. Константин хмурится, в голове роится слишком много мыслей. А ответов нет. — Но почему эта правда всплыла только сейчас? Что заставило эту… — он немного смакует. — Дарью Пущину, так сказать, объявиться? Бенкендорф лишь пожимает плечами: — Мотивы могут быть разными. От благородного желания помочь брату до… — он осекается, а глаза его сверкают. — Более корыстных целей. Впрочем, это нам и предстоит выяснить… Бенкендорф внимательно смотрит Данзасу в глаза, словно пытаясь прочесть его мысли. И вдруг, как бы невзначай, засыпает его кучей вопросов… — Меня больше интересует другое, Константин Карлович. Как Вы считаете, кому может понадобиться выдавать себя за сестру декабриста? Какие цели он или она преследует? И что, самое главное, Вы сделаете, если эта самозванка обратится к Вам… за помощью? — Данзас опешил; Александр Христофорович ждет от него прямой и четкий ответ; значит, он проверяет его, не доверяет. И, кажется, его подозрения вполне понятны. Друг сосланного в ссылку поэта-вольнолюбца да друг декабриста… Данзас с трудом собирается с духом и произносит: — Я бы немедленно сообщил об этом властям, Ваше Сиятельство. Мой долг — служить Отечеству. Ведь, именно такой ответ от него ждёт Бенкендорф? Александр Христофорович же медленно кивает, словно оценивая искренность его слов. — Прекрасно, Константин Карлович. — улыбается краем губ. — Я рад слышать это. Надеюсь, мне не придется усомниться в Вашей преданности… Впрочем, я уверен, вы понимаете, что последствия ошибки в данном случае могут быть весьма печальными… — проговорил, уже не скрывая угрозу. Он хватил Данзаса за руку. — Если узнаете что-то о ней и не сообщите властям, я лично займусь тем, чтобы Вас посчитали врагом народа… — взгляд графа, его намеки и прямые угрозы — все это говорило о серьезности ситуации. Бенкендорф вдруг поворачивается и уходит, оставляя Данзаса стоять в одиночестве. Музыка вальса кажется теперь зловещей и бьет по ушам, а яркий свет — давящим. Данзас чувствует себя как на минном поле, где каждый шаг может стать последним… Собственно, на этом бал для Данзаса закончился. Он тут подумал: Саша и Ваня лучшие друзья с самого первого дня в лицее. Да, с ним они тоже дружат, но не так крепко. И так, Ваня и Саша дружат и может Пущин доверил ему этот секрет, а ему, Косте, не успел или же просто не захотел… Всё же сердце заныло от столь большой несправедливости, но проверить стоит. Недоумение росло с каждой минутой. Как такое могло случиться? Что это — скверный розыгрыш, провокация или, может быть, действительно существует женщина, чье существование было тщательно скрыто? Варианты один безумнее другого всплывали в его сознании, не давая сосредоточиться. Затем на смену недоумению пришла тревога. Нет, не за себя. За Ивана. Что, если эта новоявленная сестра впутается в какую-нибудь авантюру, навлечет гнев властей и усугубит участь и без того обреченного на ссылку друга? И главное — что движет этой женщиной? Искренняя любовь к брату или какие-то скрытые, недобрые мотивы? Мысль о провокации, организованной III Отделением, поселилась в его сознании и никак не хотела уходить. Бенкендорф — человек хитрый и беспринципный, способный на любые подлости ради укрепления власти. Вполне возможно, что вся эта история с Дарьей Пущиной — тщательно спланированная ловушка, призванная выманить из тени сочувствующих декабристам. И Пушкин… Пушкин, с его пылким нравом и обостренным чувством справедливости, может легко попасться в эту сеть. Данзас понимал, что за ним следят, что любое его действие будет тщательно анализироваться. Он был словно зажат между молотом и наковальней: с одной стороны — долг офицера, преданность Отечеству, с другой — дружба, сострадание и желание помочь товарищу, оказавшемуся в беде. В голове звучали слова Бенкендорфа: «Вы будете считаться врагом народа». Эта фраза эхом отдавалась в каждом уголке его сознания, напоминая о том, как хрупок мир, в котором он живет, и как легко можно лишиться всего, что дорого. Данзас спешил домой… Пушкин. Нужно сообщить Пушкину, ибо он, судя по его молчанию, об этой ситуации ни сном, ни духом… — Письмо…! — Данзас залетел домой и, хватив бумагу, принялся писать. Письмо — единственный способ изложить все насущные мысли и сообщить, решить, что делать.

***

«Дражайший Александр! Прости, что утруждаю тебя своим пером, но события последних дней преисполнили меня таким замешательством, что не могу не поделиться с тобой этим нелепым обстоятельством. Полагал я, что известие о Дарье Пущиной взволновало тебя, но теперь, по зрелом размышлении, прихожу к выводу, что и ты о сем ничего не ведаешь. Иначе как объяснить твоё молчание? Ибо сия история с Дарьей Ивановной столь диковинна, что не могу постичь, как могла она ускользнуть от твоего проницательного взора и острого ума. Дело вот в чем: поговаривают в высшем свете, будто объявилась сестра Ивана Пущина, доселе никому неведомая! Говорят, девица эта сбежала из крепостной неволи и явилась в Петербург, дабы исходатайствовать помилование брату. Но, Бога ради, Александр, ужели сие правда? Не шутка ли злая? Ибо, как я ни припомню, никогда не слышал ни от Ивана, ни от кого бы то ни было, о существовании сестры Дарьи! Уж не призрак ли это, посланный нам в назидание за былые вольности? Если сие правда, то возникает множество вопросов, терзающих мою душу: 1. Как могло случиться, что Иван, всегда столь откровенный и прямой, скрывал от нас существование сестры? 2. Откуда взялась эта девица, и почему о ней доселе не было ни слуху, ни духу? 3. Не играет ли кто злую комедию, выдавая себя за Дарью Пущину с недобрыми умыслами? 4. Уж не сам ли Бенкендорф затеял сию интригу, дабы выманить из тени сочувствующих декабристам? Рассуди сам, Александр, сколько нестыковок и несообразностей в этой истории! Мне чудится в ней нечто злое и лживое, и посему прошу тебя, во имя нашей дружбы, пролей свет на сие темное дело. Напиши мне немедля, что ты думаешь обо всём этом. Знаешь ли ты что-нибудь о Дарье Пущиной? Или, как и я, пребываешь в полном недоумении? Жду ответа с нетерпением и тревогою. Всегда твой, Константин Данзас.»

***

Бескрайнее поле, усыпанное ромашками и васильками. Полдень. Жаркое солнце палит нещадно, заставляя траву вянуть. Виднеется вдалеке узкая полоска леса. Я — Света, а вернее здесь, Даша сижу, поджав под себя ноги, мое лицо обветрено и загорело. Я смотрю вдаль, словно пытаясь увидеть ответ на мучающие ее вопросы. А вопросов слишком много… Я украдкой гляжу на медальон; он виновник всех бед… От перемещения до бегства из имения в образе Дарьи Пущиной… Он всё также обжигает меня холодом, даже блестя на солнце. «Какой ужас! Господи, никогда не думала, что встряну в такое! И уже не уверена, что Пушкин нам поможет…» Я пытаюсь перебрать в голове всё, что знаю. А знаю я довольно много… Но мои знания мне сейчас вряд ли помогут. Нас ищут, я подписала на это и Машу… Марию Николаевну Оболенскую. Она же лежит на траве, подложив руки под голову. Она выглядит более спокойной и собранной, нежели я, но в ее глазах тоже читается тревога… Я её прекрасно понимаю. Жара утомляет, но нам некуда идти. Мы покинули имение, теперь мы — беглецы, скрывающиеся в бескрайних полях России… Просто замечательно! — И что теперь? Что нам делать дальше? Мы зашли в тупик. До Петербурга — как до Луны, — я решаюсь нарушить молчание; поднимаюсь и иду к седлу Буяна — там висят узелки с едой, хлебом, которые, специально взяла Маша. Я щурюсь и понимаю, что она подумывала о том, что ей придется бежать вместе со мной. Мария слегка приподнялась, беря из моих рук кусочек хлеба: — Не горюй так, Дарья. Мы что-нибудь придумаем. От этого не легче всё равно. Я сажусь рядом и опускаю голову на колени: — И даже если мы туда доберемся… — протянула я, — что мы скажем Пушкину?... — Дарья Ивановна, — так непривычно называет меня Мария; я дергаюсь. — Сейчас главное добраться до города, а там уже и решим… — говорит она не без волнения. — Это самое сложное… — проговариваю я. — Бенкендорф перекрыл все пути, он наверняка ждет нас в Петербурге, — встреча с Бенкендорфом не входит в мои планы; как знаю из архивов и учебников истории — он человек своего дела, бескомпромиссный, нравственный и не очень-то приятный. — И потом… Я только сейчас об этом подумала… Что если Пушкин не сможет помочь? Что если он сам находится под надзором? — потому что за поэтом по правде, вероятно, стоит надзор… Маша опускает глаза, задумываясь: — Ты права… — смакует она. — Это тоже нужно учитывать… — губы сжимаются в тонкую линию. — Merde! Que faire alors? — вдруг произносит и я озабоченно отстранилась, не без удивления. — Это… Ты что сейчас сказала? — спрашиваю; потому что фраза была похоже на французскую… Мария лишь садится поудобнее и улыбается, немного покраснев: — Прости, не удержалась… — отвечает, поглаживая шею. — У меня бывает вылетают французские словечки… — она усмехается. — В детстве учила. И тут до меня доходит, я нервно улыбаюсь: — Ты француский знаешь? — уточняя, говорю я. — Это круто… — Я же дворянка… Пусть и бывшая, а нам по статусу… — договаривает и вдруг задаётся. — Ты же тоже дворянка, неужели ты не понимаешь? — в глазах её я вижу удивление. Я сглатываю и скрещиваю руки на груди, вдыхая полной грудью летний прохладный воздух: — Эм… Ну, я недавно узнала о том, что Пущина… — опять ложь. — До этого я не представляла. И, конечно же, не учила… Не знаю. Комси-комса, — я смеюсь и смеется Оболенская. — И то, только на английском неполностью… Всегда, сидя в архиве, я задавалась вопросом, что за вундеркинды жили в 18-19 веках, по 5 языков знали! А тут в XXI один с трудом выучить можешь… — Вот как… — кивает Маша и поднимается. — Однако ж, ежели всё закончится, я уверена, что ты подтянешься. Осталось дело за малым. — Ничего себе «за малым»! — возражаю я; легко сказать, когда нам погоня в спину дышит. — Декабристы… — Декабристы, да, — она кладёт руку мне на плечо. — Мы из имения Агриппины Петровны сбежали, а освободить брата твоего… — она машет рукой. — Раз плюнуть! Я улыбаюсь, чувствуя, как силы, надежды и намерения вновь возвращаются ко мне: — Спасибо, Маш… Она кивает и вдруг говорит, как бы невзначай: — Я знаю, мы с тобой устали, носимся по лесу, по полям уже несколько дней. Потому, давай заедем ко мне в имение… — голос звучит тихо и обеспокоенно. — Оно недалеко. Я кошусь на неё с недоумением и вдруг улыбаюсь: — Не боишься? И разве… Это не территория Лебедевой? — Нет, имение не охраняется, — вздыхает она горечно. — Агриппине Петровне, кажется, наплевать на него… Однако, я думаю, там и лучше. Там мы сможем передохнуть и хорошо всё обдумать. Я вздыхаю; она права. В мыслях каша, тело ноет, и, наверняка это дворяне уже рассказали всем об этом инциденте, а поспать бы не мешало… — Хорошо, давай. Проникнем на чужую землю, надеюсь ещё одну статью, кроме побега, нам не пришьют? — стараюсь затравить шутку, но шутить я не умею… По лицу стыдливо разливается краска. — Ты уверена, что это безопасно? — тут же переключаю я тему. Маша мотает головой: — Там нас никто не будет искать. К тому же, там есть колодец, можно пополнить запасы воды. Я киваю. — Ладно, но будем осторожнее. Чувствую, за нами следят. Маша встаёт и протягивает мне руку: — Не волнуйся, Дарья Ивановна. Мы справимся. Вместе.

***

Вечер сгущается над землей, окрашивая небо в багряные и лиловые тона. Дом, когда-то величественный, теперь стоит в руинах, словно призрак былого величия. Вокруг простирается заросший сад, где дикие розы сплелись с крапивой и чертополохом, создавая непроходимые заросли. Я внимательно оглядываюсь по сторонам, чувствуя себя не в своей тарелке в этом заброшенном имении Оболенских: — Вот и зачем его выкупать надо было… Если им не заниматься… — произношу в себя. Я ощущаю, как Мария напрягается, её лицо бледнеет по мере приближения. Она сидит на коне, словно ведет меня сквозь лабиринт воспоминаний. В ее глазах смешались грусть, страх и надежда… Ветви деревьев, будто костлявые руки, тянутся к нам, царапая лица и одежду. Звук копыт коня эхом разносится в тишине, нарушая покой этого забытого места. Дом, когда-то блиставший белизной стен и яркими красками окон, теперь представлял собой печальное зрелище. Штукатурка облупилась, обнажая серые кирпичи, окна зияли черными провалами, а крыша провисла, словно усталый старик, склонившийся под бременем лет. Сад, некогда ухоженный и цветущий, превратился в непроходимые джунгли. Фонтан, когда-то украшенный статуями нимф, зарос мхом и тиной. Скамьи, где когда-то сидели дворяне, теперь прогнили и развалились. Атмосфера имения была гнетущей и удушающей. Казалось, что здесь витают призраки прошлого, хранящие в себе тайны и печали давно минувших дней. Я смотрю на него с тревогой; Маша останавливает коня и вдыхает, оглядываясь на меня. — Это… жуткое место. Ты уверена, что здесь безопасно? — всё-таки уточняю я. Потому что имение выглядит как склеп… — Это мой дом… — мы спрыгиваем с Буяна. — Был когда-то. Здесь я родилась и выросла. Она проводит рукой по облупившейся стене, словно прикасаясь к лицу давно ушедшего друга. — Я помню этот дом другим. Я помню, как он был полон жизни и радости. Я помню, как мы играли в саду, как мама рассказывала мне сказки перед сном… А теперь… Теперь здесь только руины и запустение, — говорит она с грустью и горечью; оборачивается к Пущиной. — Понимаю… Маш, понимаю… — я беру её за руку, но, к сожалению, не в силах проникнуть в мысли, чтобы узнать о чем она думает. — Но нам нужно найти место для ночлега. Маша выпрямляется и поднимает взор на меня: — Там, на заднем дворе, есть старая конюшня. Она еще крепкая. Там можно спрятать коня и переночевать. Мы направляемся к конюшне. Проходя мимо дома, я чувствую, как по коже бегут мурашки. Мне кажется, что за ними кто-то наблюдает из темных окон… Ох, эта мания преследования… — Мне здесь не нравится. Словно кто-то смотрит на нас. Нужно быть осторожными… Конюшня оказывается довольно прочной, чем сам дом. Внутри пахнет сеном и землей. Я чувствую некоторое облегчение… — Здесь можно остаться на ночь. Но утром мы должны уйти. Маша лишь кивает, тяжко вздыхая: — Да. Я больше не хочу здесь оставаться. Это место приносит мне только боль… — протягивает она. — Мне жаль, что я привела тебя сюда, Дарья Ивановна. Я думала, здесь будет безопаснее… Я поднимаю глаза и немного вздрагиваю: — Не вини себя, Маша. Ты хотела помочь. И потом… мы все равно должны были где-то остановиться. — Это правда, Дарья Ивановна… — Оболенская оглядывает обстановку с жалостью. — Завтра же доедем до Петербурга. Но… — она осекается и я поднимаю голову в вопросе: «Что?». — Но…? — допытываю я и почему-то напрягаюсь. Вся эта история выбивает меня из колеи. — Но Александр Сергеевич нам вряд ли поможет… — говорит она. — Потому как… — Я понимаю. Он в ссылке, в Михайловском… — и опять разум будто зашел в тупик. — Ох уж, эти декабристы… — я прячу лицо в ладонях. — Почему всё не может быть легче?.. — Их же всех арестовали… — вспоминает Оболенская. — Декабристов-то…? Я угукаю и сжимаю кулаки: — Да… — соглашаюсь я почти со слезами на глазах. — А как же Константин Данзас? Данзас… Данзас… Данзас… Я дрогнула и выдохнула с отрывом, по коже прошли мурашки… Как же я могла забыть о нем? Господи! Точно! Константин Карлович Данзас! Один из лучших друзей Пушкина и Пущина! Единственный, кто не в ссылке за свои деяния! Генерал… Человек военный… — Данзас… — выдыхаю я, почти неслышно. — Машка, ну ты гений! — вскрикиваю я и бросаюсь на шею к Оболенской; мой порыв радости ошарашил её, но она не оттолкнула, а наоборот обняла, поддерживающе кивая. — Я совсем забыла о нём! Но где он сейчас… В Питере? Да уж, повстречаться с Константином Данзасом… Увидеть его, услышать голос… Кто бы мог подумать, что я до этого дойду в своей жизни? Черт возьми, в XXI веке! — Я слышала, что он служит в гвардии. И он… вроде бы… в хороших отношениях с властями. — говорит Оболенская и тут меня будто лезвием по сердцу полостнули. Я отстраняюсь и сжимаю губы в смятении: — С властями? Тогда он нам не поможет. Зачем ему рисковать своей карьерой ради сестры декабриста? — скептически задаюсь я; снова тупик. Маша упрямо вскидывает бровь и улыбается уголками губ: — Не скажи… Нужно попробовать. Он был другом Ивана Ивановича, это многое значит... — Может быть… Ты права. Пушкин сейчас нам не поможет, он сам в опале. А Данзас… это наша последняя надежда. Господи, я и правда схожу с ума… Данзас! — Значит, едем в Петербург. Нужно найти Данзаса. Говорит Маша и подмигивает, уверенно подрываясь с места. — Спасибо тебе… — я не удерживаюсь и бросаюсь на шею, уже без стыда, а с улыбкой, искренней, правдивой. Я понимаю, нас ждет трудный путь — но огонь всё равно горит в душе. Он освещает дорогу во тьме… Я вижу в её глазах — отражение страха и надежды. Но мы вместе — и это главное!

***

Уединенный кабинет в Михайловском заливает солнце, пробивающееся сквозь занавески, высвечивает пылинки, танцующие в воздухе. В кабинете его пахнет старой кожей книг и чернилами. Александр Сергеевич сидит за столом, хмуро читая пришедшее ему недавиче письмо от Данзаса. Как только он увидел, что письмо от его друга Константина — Пушкин сразу понял, что что-то случилось. И как был прав… Но чтобы такое! Он не думал… Слова друга тревожным набатом отзывались в его сознании. Вся сцена с новоявленной Дарьей Пущиной казалась туманной и зловещей. В голове, словно потревоженные пчелы, роились догадки, подозрения, тревоги. Легкое движение пальцев выдавало нарастающее беспокойство. Он словно ощущал приближение грозы, предчувствуя беду. — Дарья Пущина… — он слегка отстраняется от письма и смотрит куда-то вдаль. — Друг мой… Как же так?.. — он не помнил, чтобы Пущин, хоть раз обмолвился ему словом о своей сестре… Черт побери! — Какая ещё сестра?! — восклицает и бьет по столу кулаком. Внезапно громкий, бесцеремонный стук в дверь врывается в тишину, словно выстрел. Пушкин вздрагивает, отрываясь от чтения, словно его вырвали из глубокого сна. В сердце закрадывается нехорошее предчувствие. — Войдите! В кабинет, словно статуя, входит офицер императорской кавалерии. Его безупречный мундир, словно застывший уголь, резко контрастирует с домашней обстановкой комнаты. Взгляд холоден и бесстрастен, словно высечен из камня. Он смотрит на Пушкина свысока, словно оценивая его, как экспонат в музее. — Александр Сергеевич Пушкин? Пушкин выпрямляется и кивает. Жесткий, отрывистый голос офицера, словно удар хлыста, пронзает тишину. Сообщение, как приговор, обрушивается на Пушкина: «Вам надлежит немедленно явиться к Государю Императору в Санкт-Петербург.» Пушкин застывает, словно пораженный громом. Лицо его бледнеет, руки начинают дрожать. Он чувствует, как внутри нарастает тревога. Слова офицера отзываются эхом в голове, лишая сил и уверенности. Страх сковывает движения, превращаясь в ледяную статую. — К Государю… Но… по какому делу? — голос предательски дрожит. Офицер только невозмутимо ухмыляется и доносит: — Вам будет сообщено на месте. Собирайтесь немедленно. Мы не имеем права задерживаться. Офицер лишь оглядывает кабинет Пушкина с презрением, словно находясь в хлеву, а не в доме известного поэта. В голове — хаос. Зачем? Почему сейчас? Что могло случиться? Письмо Данзаса? Какая-то новая провинность? Его стихи, неугодные царю? Или же это связано с декабристами, с его опальными друзьями? Неизвестность, как черная пропасть, раскрывается перед ним, пугая и маня одновременно. Воспоминания о вольной жизни в Михайловском, о тишине и свободе творчества, словно яркие картины, мелькают перед глазами. Он понимает, что это, возможно, конец его уединенного затворничества. Что ждет его в Петербурге? Новая ссылка? Тюрьма? Или что-то еще более ужасное? Пушкин гулко вдыхает, стараясь скрыть волнение: — Я должен собраться… Мне нужно время. Офицер кивает и удаляется, говоря о том, что времени у него не так много. Пушкин вскакивает со стула и начинает хаотично метаться по комнате. В голове — калейдоскоп мыслей и предчувствий. «К Государю… Зачем? Что случилось? Неужели мои стихи… Или это из-за письма Данзаса? Эта таинственная Дарья Пущина… Что она натворила? И при чем тут я?» Он останавливается у окна, глядя на хмурое небо. Предчувствие беды сжимает его сердце. Он знает, что этот вызов к Государю не предвещает ничего хорошего. — Михайловское… Свобода… Кажется, всему этому пришел конец. Что ждет меня в Петербурге? Тюрьма? Ссылка? Или… что-то еще хуже?... Пушкин подходит к столу и берет в руки письмо от Данзаса. Его взгляд становится твердым и решительным. — Я должен узнать правду. Я должен помочь Дарье Пущиной, если она действительно в беде… — мысль о друге бьет по его душе. — И я не позволю никому использовать меня в своих грязных играх… — внутри нарастает стальной стержень. Быстро и решительно Александр начинает собираться в дорогу. Его движения точны и сосредоточены, словно от этого зависит его жизнь. Смена одежды, дорожный плащ, необходимые бумаги — все это выполняется машинально, с мыслями, устремленными далеко вперед. Взглянув в зеркало, он видит бледное, но решительное лицо. В глазах — отблеск страха, но и готовность бороться. Он Александр Сергеевич Пушкин, поэт, и он готов принять любой вызов судьбы. Пушкин выходит из кабинета, покидая свой уютный мир в Михайловском, и отправляется в Петербург, в неизвестность, к Государю Императору, навстречу своей судьбе…