Последний подарок

      Грозные сосны спят молчаливо Мокрой полынью горчила земля Я буду ждать тебя здесь В обрывках этого сна

Вновь услышать тебя

      Безжизненную тишину одиночной камеры едва ли нарушил скрип открывающейся створки. Безмолвный охранник, с трудом преодолевая брезгливость и любопытство, просунул небольшой конверт худому заключенному, в чьих чертах вряд ли можно было разглядеть какие-то эмоции, но его осанка, кажущаяся в этой обстановке до вульгарности горделивой, напоминала о том, что подобие жизни ещё не покинуло эти стены.       На конверте отсутствовал обратный адрес и имя отправителя, бумажная оболочка ничем не пахла, никто ненароком не оставил на невзрачной бумаге ни неловкого мазка чернилами, ни следа от невзначай пододвинутой слишком близко кофейной кружки – ничего, вглядываясь, вслушиваясь, вгрызаясь во что мужчина мог бы почувствовать, что за пределами его заточения мир ещё существует.       Пока мужчина вскрывал конверт, со стороны могло показаться, что он борется за него с каким-то невидимым, но будто осязаемым врагом. Равнодушное прежде, лицо узника сейчас отражало калейдоскопичную смену эмоций, которым, казалось, противоестественно сосуществовать в одном человеке. Наконец с выражением горестного спокойствия на лице мужчина достал ничем не примечательный, почти пустой лист бумаги. В письме уверенной рукой было написано всего одно предложение: «Юнги, борись – и я вернусь».

***

      Она пришла спустя недели, а, может, месяцы: так же внезапно, как и её письмо. С какой-то обреченностью, безнадёжностью в каждом движении и вздохе: будто вовсе не он существовал всё это время в мрачной темнице. Красивая, решительная, сильная – но он видел, что двигалась она будто в мороке, под гипнозом. Замерла в дверном проёме – и тут же будто собралась с мыслями: неожиданно обезоруживающе пристально, испытующе посмотрела в глаза мужчине и, едва заметно кивнув самой себе, зашла в камеру. Ни один из них не вздрогнул, когда тяжелая железная дверь захлопнулась за её спиной.       Казалось, они оба не могли поверить в то, что снова видят друг друга. Вживую. Не во сне, бреду, фантазиях, за которые было невыносимо, до тошноты стыдно.       – Джиюн. Почему?       – Знаешь, когда ты рассказал мне про мать Сонхва, ты был чертовски прав, говоря про мои принципы. Но ты ошибся в одном… – девушка на мгновение замолчала, не в силах говорить и с жадностью рассматривать своего бывшего наставника одновременно, – Я не могу жить дальше, пока Юнги расплачивается за грехи всей своей семьи.       Внезапно оба осознали, насколько нелепо они смотрятся: они не поздоровались, мужчина не предложил сесть – на казенный жесткий стул – и поговорить, они просто стояли в неловких позах, будто играли в Мугджигэ, и каждый был игроком и ведущим одновременно. Они продолжали пристально смотреть в глаза друг другу и боялись наступления нового мгновения. Кто они друг для друга? Все карты уже раскрыты, все точки поставлены. Раздробленные, мучительно тянущиеся друг к другу сердца отчаянно рвались наружу, губы, предательски отчетливо помнящие первый и последний поцелуй, горели тысячами иголок. Но две фигуры стояли будто парализованные, заледеневшие, неспособные преодолеть непосильный путь в пару шагов. Они оба знали, что уже ничего не исправить. Но почему-то Джиюн стояла здесь, в этом темном, злом, бесчувственном помещении. Борись. И Юнги снова предпринял нечеловеческие усилия – теперь уже не в борьбе со своим темным началом, а над самим собой: тем, которого смог вернуть благодаря всего одной строчке, написанной любимым человеком, верящим в свет. Сделав шаг навстречу девушке, он произнёс:       – Прости, что не смогла забыть, – Юнги сам скривился от лицемерия и пустоты этих слов, - спасибо, что не смогла забыть!       Он несмело потянул руки к Джиюн, приглашая, прося разрешения обнять. Оробевшая девушка сделала такой же неровный, неуверенный шаг вперёд – и в следующий миг они бросились навстречу друг другу, утонув в объятиях. В их поцелуе не было радости – но были нежность, трепет, принятие. Возможно, Донхён был прав, подшучивая про стокгольмский синдром. Возможно, Джиюн не смогла преодолеть груз вины и комплекс спасателя даже после того, как справедливость восторжествовала. А, возможно, это были всего лишь двое, чьи чувства могли показаться бесстыдными, животными, но были просто ей – любовью. Сладкий долгожданный миг поцелуя, однако, не стал облегчением, не снёс все стены и баррикады между ними, не подарил ответов и обещаний. Оба знали: не существует слов, которые могли бы описать то, что они оба переживали и делили на двоих. Но разговор был неизбежен. Юнги знал, что Джиюн не пришла наслаждаться его муками. Но и понимал, что это не просто милосердное свидание или проявление неусмирённой страсти. Он ещё раз нежно коснулся губ возлюбленной и отстранился, смиренно ожидая её слов, её вердикта – его приговора.       – Я разговаривала со специалистами. С большим количеством. С лучшими… – но мужчина перебил девушку. В его глазах от этих слов загорелась какая-то глубинная боль:       – Меня не оправдают. Меня не помилуют. И я не заслуживаю помилования. Я должен остаться здесь, непрощённый, неспособный искупить вину! – Внезапная вспышка ярости разбилась о последовавшие спокойные, ровные, отчеканенные слова:       – Я говорила не с юристами. С психиатрами, генетиками, репродуктологами. – Мужчина тряхнул головой: непонимающе, не чувствуя права верить в то, что только что услышал.       Джиюн резко села на стул и ударила кулаком по столу. На её глазах выступили слёзы: злые, почти яростные.       – Чёрт побери, ты проник мне под кожу так, что каждый день, каждую ночь, каждое мгновение я ощущаю тебя рядом, ты стал неизбежной частью моей жизни. Почему же сейчас, когда ты наконец передо мной и я могу коснуться тебя рукой, могу поцеловать, могу ударить – ты будто растворяешься на глазах? Скажи, ты ещё чувствуешь ко мне что-то?       Юнги опустился на одно колено и нежно обхватил лицо Джиюн руками. Его руки дрожали:       – Уже больше года я здесь. У меня больше нет лекарств, нет врачей. Но я всё ещё жив. И чувствую себя лучше, чем когда-либо. Ты появилась в моей жизни – и я научился чувствовать. Ты поцеловала меня – и я почувствовал, что моё тело живо и способно любить. Ты написала мне одну лишь фразу – и у меня появился смысл жить дальше, я научился бороться. Теперь, когда я ложусь спать, я больше не прислушиваюсь к стуку своего сердца: я знаю, что мысли о тебе заставляют его биться. А если оно и остановится – то моя гнусная жизнь всё равно будет прожита не зря, потому что я был благословлён небом увидеть тебя, узнать тебя, любить тебя – и быть, я уже знаю, любимым тобой. Я никогда не буду достоин тебя. Потому что, даже познав любовь, я не нашёл в себе храбрости пойти против Эдема в открытую. Я трус, и я слаб. Но я люблю тебя, люблю больше, чем себя самого, люблю больше жизни. Люблю.       Они молча смотрели друг другу в глаза, и это молчание становилось все менее неуютным. Эта банальная, но искренняя исповедь, столь легкая, даже пошлая для той реальности, которая окружала Юнги и Джиюн, стала тем тёплым потоком, который сумел растопить лёд страха, тоски, пустоты, одиночества, ошибок. Джиюн улыбнулась мужчине: так, как не улыбалась с тех пор, когда ещё доверяла ему, пока не догадывалась, что он и есть Эдем. Она чуть качнула головой, то ли неловко ласкаясь щекой о его руку, то ли принимая сказанное мужчиной.       – Ты знаешь, что я согласна с тобой: ты не заслуживаешь оправдания, помилования, свободы – не в этой жизни. Мы никогда не сможем гулять по вечернему Сеулу. Ты никогда не попробуешь лапшу моей мамы. Мы не проведём медовый месяц в каком-то банальном романтичном месте. Мы не будем бороться за твое здоровье. Мы не встретим старость вместе. Мы могли бы. Но ты лишил нас этого. Но я люблю тебя, сейчас и всегда. Это мой выбор, моя вина, мое наказание. Ты мог быть лучшим человеком на свете, но не захотел за это бороться. И всё же ты был лучшим для меня. И останешься им навсегда. Я люблю тебя.       Их признания звучали как изощрённая клятва на тёмном венчании. Джиюн лишилась права на счастье, вкусив запретный плод: выбрав всем сердцем пусть и невольного, но убийцу своей сестры.       Юнги нежно притянул к себе лицо девушки, вновь коснулся её губ. Этот поцелуй был искреннее, интимнее, непосредственнее. Оба чувствовали окончательную близость, принятие. Оба чувствовали слёзы на губах. Оба не знали, кого из них эти слёзы. Это не были слёзы раскаяния, сожаления, обречённости. Слёзы познания и светлой грусти. Им не суждено быть вместе. Однако отныне они будут вместе всегда: продолжением себя друг в друге.       Юнги хотел бы, чтобы это поцелуй не заканчивался никогда, но в его ушах всё ещё горели слова, предшествовавшие заветному «люблю»: специалисты, к которым обращалась Джиюн. Мужчина мягко потянул девушку на койку – ни намёка на непристойность, лишь возможно подарить любимой тот комфорт, который он мог позволить себе здесь. Койка была достаточно жёсткой, но до педантичности аккуратно сложенное и заправленное покрывало создавало некое подобие удобства. Они сели вполоборота, держась за руки, глазами изучая каждый миллиметр друг друга.       – Я разговаривала со специалистами... – Девушка вновь начала с уже знакомой, будто заученной наизусть фразы. Набираясь сил и смелости, чтобы произнести то, что должно было последовать дальше. – Ни в поведении твоей матери, ни в твоём феномене нет однозначных маркеров генетической предрасположенности.       Смысл этих слов повис над напряженным сознанием, как пыль над взбитой старой подушкой.       – Это может быть не наследственность, а стечение обстоятельств, понимаешь?! – Глаза Джиюн блестели почти маниакально. Юнги погладил костяшки пальцев девушки, успокаивая и поддерживая, – Дебют психического заболевания на почве беременности и болезней у твоей мамы не обязательно является признаком спавшего родового безумия. Появление в тебе второй личности – это тоже, возможно, лишь следствие твоего кошмарного детства.       – Ты хочешь сказать, что я просто сам придумал себе личность мерзавца? – Вопреки желанию, слова прозвучали как обвинение. Спохватившись, Юнги виновато опустил глаза на их сплетённые пальцы.       – Нет, я хочу сказать, что тебя сломали тогда, когда ещё ни один человек, даже самый сильный, добрый и светлый, не способен сопротивляться и бороться. Тебе не просто не дали шанса на счастливое детство – твою душу по косточкам перемалывали день ото дня. Я так часто ловлю себя на глупой мысли, абсолютно пустой, дурацкой мечте – вернуться в прошлое, найти тебя ребёнком, обнять крепко-крепко и сказать, что ты заслуживаешь любви и тебя уже любят. Что Юнги – лучшее, что могли подарить твои родители этому миру.       Глаза щипало от слёз, он притянул девушку к себе, прижал крепко-крепко. Уткнувшись носом в грудь любимого, она осыпала поцелуями место, под которым билось сердце.       – Я закончила карьеру в Sirens с истечением контракта. Никто не в обиде: мы распались на славной ноте, девочки получили отличный старт для сольных карьер. Я думала, что хочу стать актрисой. Но первые же четыре сценария, которые я прочитала, не вызвали во мне ничего, кроме отвращения: теперь всё кажется мне пресным, искусственным, пустым. Ни один сюжет дорамы не способен впечатлить меня после истории Эдемова сада. Союн отомщена. Я хочу быть с тобой, но этому не суждено сбыться. У меня достаточно денег и я свободна от всего, кроме любви к тебе. Я теряю смысл: это не депрессия, не посттравматическое расстройство – мои сессии с психотерапевтом это подтверждают. Это хандра пресыщенности, наверное: я уже добилась всех желанных вершин. В старости я, возможно, захочу написать книгу об истории двух близняшек-айдолов. Но между сегодняшними достижениями и будущими итогами – целая пропасть под названием жизнь. У меня есть семья и друзья, но не осталось целей, есть лишь несбыточная мечта жить и менять этот мир к лучшему с тобой. Но этого не будет. А я тоже слаба. Одна я не справлюсь. Поэтому у меня есть последняя просьба. Ты можешь позволить мне обрести цель и смысл, сделав последний подарок. Очень извращённый, странный, ненормальный. Может, даже аморальный.       Юнги смотрел несколько секунд не мигая, а затем расхохотался каким-то болезненным смехом. В этом смехе перекликались ликующий гогот охотника и вопль смертельно раненного зверя:       – Ты хочешь?...       – Да.       – И ты больше никогда не придёшь ко мне? Теперь уже окончательно?       – Если всё получится. Должно получиться, если так суждено.       – Ты дашь мне знак?       – Как только будет безопасно и так, чтобы это не вызвало подозрений.       – Ты расскажешь?       – В своё время.       Сухие слова куцего диалога наконец не пытались вместить в себя чувства и мысли двух влюблённых. Наверное, эти реплики можно было не произносить вообще – Юнги и Джиюн понимали друг друга без слов. Озноб счастья, предвкушения и ощущения безвозвратной потери охватили всё тело Юнги. Губы слились в поцелуе, который уже не давал обещаний и ответов, а позволял выпустить ту страсть, которой наконец было разрешено взять верх над разумом, долгом, мнением общества и моральными принципами. Отсутствие опыта с женщинами было компенсировано ловкостью и проворностью пальцев, наученных струнами проклятой виолончели. Сквозь рваное дыхание и тихие вздохи они слышали, как мягко шелестит металл ширинки, как опускаются на койку блузка, тюремная роба, белье… Как обретают свободу волосы Юнги, когда игривые женские пальчики стянули резинку. Джиюн оторвалась от губ любимого и впервые взглянула на его обнажённое тело. Удивительно, но не было никакой неловкости, смущения. Казалось, что именно в этот момент мир, наконец, обрёл порядок. Тело мужчины было стройным, утончённым, почти прозрачным – будто хрустальным. Опустив взгляд ниже, девушка невольно подумала о смычке виолончели. Хотелось прикоснуться, но эта хрупкая красота казалась чем-то неземным, непозволительно прекрасным, тем, что можно сломать одним лишь неловким дуновением. Юнги помог девушке преодолеть наваждение, дотронувшись подушечкой большого пальца до губ, проведя ей по шее до ключиц и продолжив очерчивать вожделенные линии неизведанного, но такого желанного и любимого тела…       Когда он впервые вошёл в Джиюн полностью, он почувствовал, что всё внутри разлетается на миллиарды звёзд, способных осветить тысячи галактик. Неуместная, глупая мысль – если бы сердце милосердно остановилось на пике абсолютного счастья – заставила Юнги ухмыльнуться. Будто прочитав его мысли, Джиюн улыбнулась и прошептала ему на ухо: «Тогда ты не узнаешь…» Юнги воспользовался моментом и впился поцелуем в шею девушки. Два близнеца, потерявшие свои половинки. При разных обстоятельствах, с разными последствиями, но ставшие частью одной общей трагической истории. Теперь они были одним целым, наполняя друг друга, забывая обо всём вокруг, даря друг другу любовь, ласку, верность. Даря друг другу жизнь.       Когда после близости они лежали, обнявшись, на теперь уже казавшейся уютной и родной койке в убогой тюремной камере, оба позволили себе ещё чуть-чуть продлить момент внезапного, запретного, но такое всеобъемлющего счастья. Запоздалое понимание того, как его семья прогневала небеса, иронично, издевательски назвав Эдемом бездну ада, отдавалось глухим раскаянием и разочарованием; осознание, чего он лишился не только по вине своей судьбы, но и своей трусости, уже не ранило, не заставляло исступлённо биться в бессмысленных приступах сожаления. Сейчас, впервые ощутив радость настоящей живой жизни – не секса, а полного единения и взаимности с любимым человеком – он наконец познал смирение со своей участью и готовность провести остаток жизни здесь, в одиночестве физическом. Он знал, что больше он не один. Он знал, что его жизнь была ничтожна. Но теперь у него есть, за что эту жизнь благодарить, она наконец обрела смысл, хоть у этой жизни и нет больше будущего. Он будет невыносимо скучать по Джиюн; он будет мучим, терзаем осознанием, теперь уже окончательным, что они могли прожить счастливую жизнь, решись он вовремя сделать правильный шаг. Это наказание заслужено.       Но сердце больше не выжжено. Его возродила, вылечила, согрела одна удивительная девушка, которой он теперь должен сказать «люблю» в последний раз.