Последний подарок

      Никто больше не входил в дверь его камеры. Даже смерть. Удивительно, но она то ли наказывала мужчину, обрекая его на безвременье в камере, которая уже давно воспринималась Юнги скорее как келья, дарованная грешнику для безнадежного замаливания неискупимых грехов, то ли сердобольно давала шанс дождаться вести, робким, почти призрачным предвкушением которой жил узник уже 5 лет.       Наконец тихим ноябрьским утром неподвижную тишину одиночной камеры нарушил скрип открывающейся створки. Безмолвный охранник, будто разбуженный внезапным вниманием к забытому всеми злодею, протянул едва сдерживающему нетерпение мужчине в тюремной форме целую стопку свежих газет. Убедившись, что ставни закрыты и охранник не подсматривает, Юнги сел на койку, сложив газеты на то место, где то ли день, то ли вечность назад сидела Джиюн. Казалось, кровать даже стала мягче и теплее, как тогда, когда они лежали на ней и дарили обжигающую, слепящую, но спасительную любовь друг другу. Недоумение охватило его. Мысль о том, что Джиюн просто проявила милосердие к его ментальному состоянию и прислала чтива, из которого можно узнать о том, что стало с миром, ударила под дых. С тревогой, почти страхом он несколько секунд решался. Наконец, преодолев страх, он на одном дыхании схватил и начал рассматривать первую газету. Свежий выпуск Yonhap News не принёс ничего, кроме разочарования. Как бы ни вчитывался Юнги, как бы ни изучал листы вдоль и поперек в надежде отыскать подсказку, ключ к шифру, хотя бы запах её парфюма – перед ним была просто новостная хроника страны и мира. Может, это была чья-то злая шутка? Джиюн не стала бы поступать так жестоко, в этом он был уверен. Вопль отчаяния наверняка напугал бы любого, но не в этой тюрьме. Внезапно пришло страшное осознание: Джиюн никогда не было в этой камере. Она не приходила к нему. Она не признавалась ему в любви. Она не подарила ему новый мир и смысл всему его существованию своей лаской, своей близостью, своим бесстрашием. Она сокрушила Эдем и давно живёт счастливой жизнью. Юнги глубоко вдохнул, не дав жалости к себе взять верх. Он действительно любил Джиюн. А, значит, чудесно, что её здесь никогда не было. Значит, она счастлива. Значит, она давно забыла и о клубе, и о Юнги. Так было лучше. Юнги почти гордился этими мыслями. Момент мазохистического счастья нарушила тревожная мысль: он не сомневался, что Джиюн была здесь. А, значит, он действительно сходит с ума. Почему-то эта мысль подарила какое-то весёлое отчаяние. Юнги засмеялся, почувствовал, что всё вокруг кружится и рушится. Он схватился за покрывало, будто пытаясь заземлиться от посталкогольных вертолётов. Бессильно стал блуждать взглядом по опостылым стенам камеры, будто пытаясь найти доказательства, свидетельства, улики того, что он не сошёл с ума. Стены холодно, без малейшего сочувствия смотрели в ответ. И тут пришла спасительная мысль – письмо! Конечно, он не мог выбросить бесценный подарок Джиюн, даже не зная, выполнит ли она своё обещание. На неслушающихся ногах, трясущимися руками он потянулся за койку: туда, где ещё тогда смог сделать малюсенький тайник для своего единственного, почти невесомого сокровища. В тот день он аккуратно вырвал из бумаги слова, выведенные рукой девушки. Конвертом и остальным листом пришлось пожертвовать, отдав разорванные куски ни в чем не повинной бумаги охраннику. Первые дни (он точно помнил, что это было!) часто брал в руки бесценную записку, перечитывал её как молитву, как мантру. И боролся. Заглушал, подавлял, уничтожал Донхёна. Напоминал ему и себе, что его нет, его не существует. Что есть только Юнги. Что после всего только Юнги имеет право на жизнь. Очень быстро листок стал почти прозрачным. Боясь лишиться своей главной и единственной ценности, Юнги запретил себе доставать бумажку без острой необходимости. И даже когда ему казалось, что он нуждается в том, чтобы прочитать эти слова снова, он убеждал себя, что всё ещё вовсе не критично – и находил в себе силы сопротивляться дальше. А после визит Джиюн потребность в этом листке пропала: чёртов Донхён не проявлялся уже столько лет. Может, Юнги смог победить его, вытеснить из сознания, а может – тому просто было невыносимо в пленённом тюрьмой теле и умиротворённом любовью сознании. Теперь, убедившись, что тайник – не плод его воображения, мужчина с замиранием сердца потянулся пальцами чуть вглубь. И с восторгом нащупал едва ощутимый кусочек бумаги. С трепетом сжал его пальцами. Так и оставшись стоять на коленях, Юнги опустил глаза на записку. «Юнги, борись – и я вернусь».       Сердце сжалось, на глазах выступили слёзы. «Я не знаю, была ли она здесь. Но она точно помнила обо мне. Хотя бы тогда, но ещё помнила».       Юнги не знал, сколько просидел в углу своей камеры, перечитывая вновь и вновь послание Джиюн. Исполнила ли она своё обещание? Он знал только одно: он боролся – и он победил. Осознание этого дало немного сил – достаточно, чтобы подняться с пола и рухнуть на койку.       На койке то ли как насмешка, то ли как спасательный круг лежала сиротливая, но тучная стопка газет. Посмотрев на неё ещё раз, Юнги понял, что глупо злиться и пренебрегать внезапно свалившимся на него богатством. Какая разница, прислала их она или кто-то из его бывших помощников, это акт заботы или злая шутка? Сегодня он узнал, что, возможно, давно сходит с ума от одиночества и терзающих его фантазий. Развлечения в одиночной камере крайне ограничены, контакта с внешним миром у него практически нет. Может, он и обезумел, но еще не отупел настолько, чтобы лишить себя информации, развлечения, а, может, и упражнений для мозга. Штук 20 газет и журналов, все разной направленности. Если их прочтение грамотно растянуть, то можно обеспечить себе час увлекательного досуга недели на две. А потом придумать, что ещё можно с ними сделать. Лишь бы не отобрали. От последней мысли настроение опять ухудшилось, а сила воли тут же капитулировала, уступая место жажде прочитать всё залпом, взахлёб, насладиться внезапным билетом на виртуальную экскурсию по свободному миру.       Отбросив все этикетные нормы, Юнги поудобнее устроился на койке и начал с вожделением вчитываться в каждую колонку, разглядывать каждое изображение. Даже позволил себе фантазию, что это она прислала ему эти газеты. Что она помнит. Что она просто не может прийти. Но что хочет хоть чем-то поддержать. Фантазия пришлась по вкусу, в груди стало спокойно и тепло. Однако страница за страницей Юнги всё острее начинал чувствовать, как мир, забыв о нём, продолжает жить свою непростую, неоднозначную, но жизнь. Стало неловко, будто он подсматривает за чем-то, что предназначено не ему. Будто он не заслуживает видеть ликование жизни, победившей зло, им сотворённое. Ему было уже тяжело читать, с непривычки глаза чесались и болели, но и остановиться он не мог. Когда до конца стопки оставалось не больше 5 изданий, он потянулся, потер глаза, посмотрел на верхнюю газету. Из всего набора она первая была на английском, это заинтриговало – и Юнги решил хотя бы начать читать и её.       На очередной странице он увидел фотографию, которая приковала его взгляд и парализовала все мышцы. Как зачарованный, негнущимся пальцем окаменевшей руки он провёл по изображению людей, запечатлённых на фото. Это точно был не постановочный кадр: эмоции и движения были живыми, естественными. Фото было сделано папарацци, за чью работу впервые в жизни Юнги был несказанно благодарен: значит, как есть. На фотографии была молодая блистательно красивая женщина азиатской внешности, с ослепляющей своей теплотой улыбкой любующаяся двумя детишками лет четырёх. Мальчик тоже улыбался и ласково поддерживал за руку как две капли воды похожую на него сестрёнку. Девочка выглядела очень сосредоточенной, но вся её поза, то доверие, с которым она опиралась на плечо брата, говорили о том, что ей комфортно и спокойно. Маленькая статья гласила, что журналистам впервые удалось запечатлеть Хон Джиюн с детьми во время их прогулки по Сиэтлу. В статье также напоминалось о том, что знаменитая прежде в Южной Корее k-pop айдол, став легендой после обнародования деталей её роли в разоблачении преступной сети Эдемов сад, оставила корейскую сцену и красиво ушла в тень. Позже выяснилось, что она беремена. Имя отца никто не знал, ходили слухи о её связях с коллегами по цеху, со спонсорами агентства. Девушка хранила молчание несмотря на то, что общественность быстро забыла о её заслугах, когда в СМИ и соцсетях стали все чаще появляться заголовки о скандале и позоре. Пристальное внимание таблоидов не особенно волновало диву, но мешало жить своей спокойной жизнью вдали от софитов. В итоге девушка перебралась в США, где и появились на свет чудесные двойняшки. В раннем детстве у девочки, которой было дано имя Союн, был диагностирован ДЦП 1 степени, что, однако, не помешало семейному счастью. После декрета Джиюн блистала на нескольких показах высокой моды в Европе и Америке как модель, однако быстро оставила эту сферу. Главным делом её жизни стали и остаются дети, а ещё социальный проект, направленный на борьбу с домашним насилием и помощь детям, столкнувшимся с физической и моральной жестокостью родителей. Юнги не знал, является ли такая подробная статья плодом гипертрофированной любви европейцев к пикантным и интимным сторонам чужой жизнь или же перед ним результат работы Джиюн. Но эта страница газеты стала лучшим, что когда-либо видел или даже мог себе представить Юнги. Он хотел прижать этот листок к сердцу, уснуть с ним в обнимку, не отпускать его ни на минуту до конца своей жизни, быть погребенным с ним. Но мужчина знал: нельзя допустить, чтобы кто-то заметил особое отношение арестанта к конкретной странице конкретной газеты. Поэтому он просто отложил остальную кипу на стол, а нужную, заветную положил рядом с подушкой – будто бы просто читал её перед сном. Внутри всё сворачивалось и раскручивалось с неимоверной скоростью. Сердце не помещалось в грудной клетке от переполняющих его любви, нежности, благодарности и практически детского восторга. Теперь он знал: пусть он, взращивая то, что называл Эдемом, на самом деле лишил себя истинного рая этой жизни – это не конец: ни этого мира, ни самого Юнги. Свет победил.       Сердце сжималось в атом и разрасталось до размеров вселенной. Юнги лёг в постель, повернулся на бок, положил правую руку на газету, словно обнимая её. Закрыв влажные глаза, он прошептал:       – Спасибо тебе, Джиюн. Я люблю тебя. Встретимся в…