Начало

Бесконечная, чистая белизна. Гарри лежал ничком, чувствуя себя одновременно очень легким и невероятно реальным. Он лежал в светлом тумане — правда, подобного тумана он никогда прежде не видел. Пространство вокруг не было затянуто облачной дымкой. Скорее, облачная дымка ещё не оформилась в пространство. Гарри сел. Тело его было, похоже, невредимо. Он ощупал лицо. Очки исчезли. ‎ ‎К нему шёл Альбус Дамблдор, высокий, стремительный, в развевающихся тёмно-синих одеждах. Его длинная серебристая борода и волосы сияли, а полумесяцы очков сверкали. На нем были роскошные темно-бордовые одеяния. Он выглядел целым и невредимым, и в его ярко-голубых глазах светились и мудрость, и печаль, и что-то очень похожее на гордость. ‎ ‎— Гарри! — Дамблдор распростёр объятия. Обе руки у него были целы — белые, без всяких следов повреждений. — Мальчик мой, ты совершил то, что должен был совершить. ‎ ‎Гарри молчал. Он чувствовал себя странно спокойным. Смерть была не такой, как он себе представлял. Он огляделся и заметил как полу сжалось в комок существо, похожее на маленького голого ребёнка, но с грубой, шершавой, как будто ободранной коже. ‎ ‎— Где мы? — спросил Гарри наконец. ‎— Где-то на пути дальше, — ответил Дамблдор — Но перед тобой, Гарри, сейчас стоит выбор. ‎— Выбор? — переспросил Гарри. — Но я же... я думал, я мертв. ‎— Да, в этом, конечно, весь вопрос… В общем и целом, милый мой мальчик, мне кажется, что нет, — пояснил Дамблдор. — Но ты можешь пойти дальше. — Он мягко махнул рукой в сторону бесконечной белизны, за которой чудился глубокий, спокойный покой. — Или... ‎ ‎Дамблдор замолчал, глядя на Гарри с невероятной серьезностью. Гарри почувствовал, как внутри него что-то сжалось. ‎ ‎— Или? — подтолкнул Гарри. ‎— Или ты можешь вернуться, — сказал Дамблдор четко. ‎— Вернуться? — Гарри почувствовал внезапный прилив надежды, смешанный с ужасом. ‎— Твоя жертва разорвала последнюю связь, Гарри, — сказал Дамблдор. — Том Риддл побежден по-настоящему. Битва окончена. Но вернуться... это не значит просто продолжить с того места, где ты остановился. Это значит начать все с самого начала. ‎ ‎Гарри уставился на него, не понимая. ‎ ‎— С самого начала? Зачем?! — вырвалось у Гарри, и в его голосе снова зазвучала привычная страсть. — Я сделал это! Я победил! Я заплатил сполна! Зачем мне проходить через это все снова?! ‎ ‎— Потому что ты можешь, — ответил Дамблдор, и в его глазах вспыхнул тот самый странный огонек, который Гарри помнил по урокам. — Потому что мир, который ты спас, все еще нуждается в защите, пусть и от других угроз. Потому что темные семена прорастают вновь, даже на удобренной светом почве. Но главное... — Дамблдор наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, но проникновеннее. — Потому что жизнь, Гарри, со всей ее болью, несправедливостью и потерями, — это невероятный дар. И прожить ее, зная, как она хрупка, зная цену каждого счастливого мгновения... Это выбор не долга, а любви. Любви к самой жизни. ‎ ‎Дамблдор вытянул руку. Не для того, чтобы дать что-то, а просто предложить. Его ладонь была открыта. ‎ ‎— Уйти — это достойный выбор героя, завершившего свой труд. Вернуться и начать сначала — это выбор того, кто верит, что даже зная все подводные камни, можно найти чуть лучший путь. Или просто прожить его снова, ценя каждый лучик солнца, каждую улыбку друга, каждую победу вдвойне, потому что знаешь, как легко это может исчезнуть. ‎ ‎Гарри посмотрел в бесконечную белую пустоту. Покой. Забвение. Конец боли. Он посмотрел на протянутую руку Дамблдора. И за ней он увидел не только боль. Он увидел сияющие глаза Хагрида: "Ты — волшебник, Гарри!". Увидел красный паровоз "Хогвартс-экспресс". Увидел Рона, делящегося сэндвичем. Увидел Гермиону, закатывающую глаза, но всегда готовую помочь. Увидел патронус, озаряющий темноту. Увидел золотой снитч в своей руке. Увидел огонь в глазах Джинни, шумную теплоту Норы, гордую улыбку Сириуса. Даже горечь потерь была частью этого невероятного, ужасного, прекрасного гобелена, который был его жизнью. ‎ ‎Начать с начала. Не только для новой битвы. А чтобы снова почувствовать ветер в волосах. Снова услышать гул Большого Зала. Снова сказать Рону и Гермионе: "Друзья до гроба?" Зная, что гроб будет. И все равно выбрать это. ‎ ‎Он поднял взгляд на Дамблдора. Старый директор молча ждал. В его глазах не было подсказки, только безмерное уважение к решению, которое Гарри должен был принять сам. ‎ ‎Гарри Поттер глубоко вдохнул. Он почувствовал не страх, а что-то вроде решимости и странной благодарности. Он протянул руку и положил ее на открытую ладонь Альбуса Дамблдора. Прикосновение было твердым и теплым. ‎ ‎— Я выбираю вернуться, — сказал Гарри ясно и твердо. — Я выбираю начать все сначала. ‎ ‎На лице Дамблдора появилось выражение глубокой, печальной, но бесконечно гордой радости. Его глаза блеснули за стеклами очков. ‎ ‎— И это, — прошептал он, — будет твой самый смелый поступок, Гарри. Смелее самой смерти. ‎ ‎Дамблдор улыбнулся ему сияющей улыбкой, и голос его прозвучал в ушах Гарри громко и отчётливо, хотя светлый туман уже окутывал фигуру директора, размывая очертания. ‎ ‎Он снова лежал. Всё тело у него болело, а в нос бил резкий запах дезинфекции и чего-то кислого. Он лежал на спине. Жестко. Очень жестко. Старый обшарпанный матрац даже не самый плохой. Он попытался пошевелиться, чтобы согреться, и понял всю глубину катастрофы. ‎ ‎Тело не слушалось. Совсем. Мысли были ясны – паника, недоумение, отчаянная попытка осмыслить, где он, – но конечности отвечали хаотичными, мелкими подергиваниями. Он хотел поднять руку – крошечная конечность дернулась в сторону, ударившись обо что-то мягкое и теплое рядом. Он хотел повернуть голову – мышцы шеи дрогнули слабо, сдвинув подбородок на миллиметр. Зрение было ужасно мутным, как будто сквозь толстое, грязное стекло. Свет был тусклым, желтоватым, рассеянным где-то высоко над головой. Он различал лишь размытые пятна: темное пятно потолка, серые пятна стен, какие-то вертикальные полосы – возможно, прутья? Это что кроватка? ‎ ‎В комнате был постоянный гул, состоящий из множества компонентов. Плач. Не один, а несколько тонких, жалобных, прерывистых всхлипов, сливающихся в фоновую какофонию страдания. Где-то дальше – монотонное хныканье. Были и другие звуки: тяжелые, мерные шаги по твердой поверхности, скрип двери, глухие голоса – женские, незнакомые, лишенные тепла. Говорили они на английском, но акцент, интонации… что-то было чуждым, старомодным. ‎ ‎Гарри накрыла паника. Где я?! Что это за место?! Мысли неслись вихрем, сталкиваясь с физическими ограничениями. Он пытался крикнуть, позвать на помощь – из горла вырвался лишь слабый, хриплый звук, похожий на писк мыши, тут же потерявшийся в общем плаче. Беспомощность была абсолютной. Он был заперт в этом немощном теле, заперт в этом холодном, вонючем, шумном аду. ‎ ‎Дамблдор. Выбор. «Начать все с начала.» Гарри понял это буквально. Шкаф под лестницей с Дурслями и детство. Он согласился, жаждая исправить ошибки, спасти родителей, прожить жизнь заново, зная то, что знал. Но это… Это было не его начало. Это было что-то другое. Что-то ужасное. ‎ ‎Шаги приблизились. Громкие, тяжелые, женские. Он замер, глаза его были открыты. Высокое, широкое, темное пятно заслонило тусклый свет. Запах дезинфекции усилился, смешавшись с потом и чем-то жирным. Грубые руки схватили его, небрежно перевернув на бок. Холодный, влажный комок ткани прошелся по его спине, ягодицам. Смена пеленки? Быстро, безжалостно, без единого ласкового слова. Его снова переложили на спину. Больно стукнувшись затылком о жесткую поверхность. Пятно двинулось дальше, к следующему плачущему комочку. ‎ ‎Видимо это больница или приют. ‎Время здесь потеряло смысл. Оно текло медленно, измеряемое сменой тусклого света за высокими, грязными окнами, приходами и уходами тяжело ступающих женщин с холодными руками, волнами плача и редкими моментами гнетущей тишины, когда дети, обессилев, засыпали. В один из таких моментов относительной тишины Гарри смог немного сосредоточиться. ‎ ‎Он пытался осмотреть свое тело. Крошечные кулачки. Сморщенные, красные пальчики. Он был очень маленьким. Новорожденным? Или чуть старше? Трудно было понять в этом теле. Но он чувствовал – это тело чужое. Оно не было телом Гарри Поттера. Это было совершенно новое, незнакомое тело. Перерождение? Реинкарнация? Или… перемещение сознания? Дамблдор говорил о начале. Но чье это начало? ‎ ‎Его размышления прервал шум у двери. Шаги – на этот раз легче, быстрее. И мужской голос. Говоривший не так грубо, как женщины, но все равно официально, отстраненно. ‎ ‎– …и этот новый? Откуда? ‎– Подкидыш, сэр. Оставили у ворот прошлой ночью. Только записка с именем. – Ответил женский голос, тот самый, что шлепал ребенка. ‎– Состояние? ‎– Живой пока. Слабый. Не особо кричит. – Женщина приблизилась. Гарри почувствовал на себе ее взгляд. – Вот он. ‎ ‎Темное пятно мужской фигуры склонилось над ним. Гарри напряг все силы, пытаясь сфокусировать мутный взгляд. Он разглядел только размытый овал лица, темный костюм, возможно, очки. ‎ ‎– Гм. Ничего особенного. Запишите: Мальчик. Примерно 2-3 недели от роду. Без примет. – Голос был равнодушным, как будто он перечислял инвентарь. – Кормить по общему расписанию. Если выживет – хорошо. Не выживет… – Мужчина не договорил и тяжело вздохнул, смысл был ясен. – Осмотрю остальных. ‎ ‎Шаги удалились. Гарри лежал, ошеломленный. Подкидыш. Только имя. Здесь он был никем. Ничто. ‎ ‎Голод снова скрутил его. На этот раз сильнее. Слезы – настоящие, младенческие слезы беспомощности и отчаяния – выступили на глазах, еще больше затуманивая и без того мутный мир. Он заплакал. Сначала тихо, потом громче, присоединяясь к общему хору страдания. Его плач был не только от голода и холода. Это был плач по потерянной жизни, по непониманию, по ужасу своего положения. Он плакал, как младенец, потому что физически он им и был, но в глубине этого крошечного, сдавленного страхом сознания рыдал семнадцатилетний Гарри Поттер, Победитель Тьмы, заточенный в самую беспомощную и унизительную форму существования, в самое начало, которое он не выбирал и не мог понять.