Начало

Два года. Два года, отмеренных скрипом полов под тяжелыми шагами нянек, звоном ложек о металлические миски в столовой и бесконечным, преследующим гулом детских голосов – плаксивых, смешливых, крикливых – в длинных, слишком чистых коридорах Вула. Гарри научился выживать в этой стерильной реальности. Выживать – значит наблюдать, анализировать и пытаться сжечь адреналин, клокочущий в его взрослой душе, запертой в слабом двухлетнем тельце. Это тело было клеткой, а его дух отчаянно метался в ней, как пойманная птица. ‎ ‎Игровая площадка после полдника была кипящим котлом энергии. Гарри стоял у основания самой высокой горке – деревянной конструкции, выкрашенной в тускло-желтый цвет. Его зеленые глаза, слишком осознанные для его округлого детского лица, горели решимостью. ‎ ‎— Я сам! — провозгласил он громко, отталкивая руку Эмили, девочки чуть постарше, которая автоматически потянулась ему помочь. Его речь все еще была простой, с запинками, но властная интонация звучала непривычно четко. ‎ ‎Эмили пожала плечами, ее интерес тут же угас, и она побежала к кукольному домику. Гарри вцепился маленькими, но удивительно цепкими пальцами в первую перекладину лестницы. Плечи, спина, ноги. Координация. Он помнил ловкость своего прежнего тела, силу мышц, выносливость. Здесь же каждое движение требовало титанического усилия воли. Он подтянулся, занес ногу, нащупал опору. Вторую ступеньку взял легче. Третью. Сердце колотилось не от высоты – от волнения, от попытки заставить это тело подчиниться. Вот так, почти как во дворе у Дурслей… только Дадли нет, а горка – дерьмо. ‎ ‎Гарри был почти наверху. Последний рывок – и он стоял на маленькой площадке, задыхаясь, но торжествуя. Вид отсюда был чуть лучше: вся игровая, как на ладони – кучки кубиков, девочки, качающие тряпичных младенцев, мальчишки, гоняющие мяч. И… он. Том. ‎ ‎Том сидел на краю песочницы, не в песке, а на самом бортике. В руках он держал маленькую, потрепанную деревянную лошадку на колесиках. Не катал ее. Не разговаривал с ней. Просто держал, будто изучая текстуру дерева или форму колес. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным. Но Гарри, прищурившись, заметил крошечное движение: большой палец Тома медленно водил по спине игрушечной лошадки. Ровно, методично. Как будто гладил, но без тепла. Как будто проверял. ‎ ‎— Эй, Том! — крикнул кто-то из группы мальчишек с мячом. — Будешь? ‎Том медленно поднял голову. Его темные глаза скользнули по мячу, по лицу кричавшего, вернулись к лошадке. Он молча покачал головой, отрицательно. Один резкий жест. Мальчишки переглянулись, фыркнули, и игра продолжилась без него. Ни удивления, ни обиды на их лицах. Просто привычное: Риддл не играет. Риддл странный. ‎ ‎Гарри почувствовал знакомый укол… не жалости. Скорее осознания. Он пытается. По-своему, но пытается. И они это чувствуют. Другие дети не били Тома, не дразнили открыто. Они просто… обтекали его. Как камень в ручье. Приглашения были редки и быстро гасли под тяжестью его молчания или странноватого взгляда. ‎ ‎— Гаррииии! Спускайся уже! — завопил Джекки снизу, нетерпеливо подпрыгивая. — Я тоже хочу лезть! ‎ ‎Адреналин в жилах Гарри запел. Спуск. Тут можно было хоть как-то почувствовать скорость. Он развернулся, уселся на край горки, оттолкнулся руками. Дерево под ним заскрипело. Воздух засвистел в ушах. На миг – миг! – он почувствовал подобие полета. Свободы. Как на метле. Но горка была короткой. Слишком короткой. Он врезался в землю внизу, кувыркнувшись через голову. Не больно, но резко. ‎ ‎— У-у-ух! — выдохнул Гарри, больше от досады, чем от удара. Он вскочил на ноги, отряхиваясь. Энергия требовала выхода. Мало! Слишком медленно! Он огляделся. Мяч! Тот самый, что гоняли мальчишки, выкатился к нему под ноги. Инстинкт, старый футбольный инстинкт с заднего двора на Тисовой улице, сработал быстрее мысли. Он пнул мяч изо всех сил своей маленькой ногой. ‎ ‎Мяч покатился не туда. Он врезался в аккуратную башенку из кубиков, которую строил тихий мальчик по имени Арчи. Кубики грохнулись на пол. ‎ ‎— Ой! — ахнул Арчи, его нижняя губа задрожала. — Моя… моя башня! ‎— Гарри! — гневный голос миссис Барч прогремел через комнату. Она уже мчалась к месту катастрофы, ее лицо покраснело. — Опять ты! Не можешь минуты без разрушений?! ‎ ‎— Он не… — начал было Гарри, но слова спутались. Нечаянно! Хотел пнуть мяч! Но объяснить это связно было невозможно. ‎ ‎— Это не он! — неожиданно звонко сказала Эмили, поднимая голову от кукольной коляски. Она указала на Джекки. — Джек толкнул Гарри, когда он спускался! Мяч покатился! ‎ ‎Джекки надул щеки: ‎— Я не толкал! Он сам неуклюжий! ‎ ‎Миссис Барч посмотрела на Эмили, на Джекки, на Гарри, стоявшего с виновато опущенной головой, но с кулачками, сжатыми от несправедливости. ‎— Хватит! — рявкнула она. — Все виноваты! Поттер – убирай кубики. Джекки – без горки сегодня. Эмили – не высовывайся, где не просят! — Она резко повернулась. — И чтобы тихо было! ‎ ‎Гарри, стиснув маленькие зубы, пополз собирать разбросанные кубики. Горечь стояла комом в горле. Неуклюжий. Да, в этом теле – да. Но я не хотел! Каждая подобная ситуация – острый нож, напоминающий о пропасти между его волей и возможностями. ‎ ‎Он подполз к последнему кубику, закатившемуся под скамейку рядом с песочницей. Там все еще сидел Том. Он наблюдал за разборкой с тем же отстраненным выражением. Его лошадка теперь лежала на песке рядом, забытая. Когда Гарри вытащил кубик, их взгляды встретились. Темные, непроницаемые глаза Тома смотрели прямо на него. Без осуждения, без сочувствия. Просто… фиксация. Как ученый на насекомом под микроскопом. ‎ ‎— Глу-по, — четко, без эмоций произнес Том. Одно слово. Оно повисло в воздухе между ними. Гарри не понял, к чему оно относилось: к его падению, к разрушенной башне, к крику миссис Барч, ко всей этой суете? Или ко всему сразу? ‎ ‎— Ты… тоже… глупый, — выпалил Гарри в ответ, запинаясь, но с вызовом. Он не мог сдержаться. Этот холодный взгляд, это ощущение, что Том считает себя выше всей этой возни, бесило его. ‎ ‎Том не смутился. Не рассердился. Его губы чуть тронуло что-то, отдаленно напоминающее презрительную усмешку, но настолько мимолетную, что Гарри могло это показаться. ‎— Нет, — ответил Том так же четко. Он встал, отряхнул аккуратные штанишки от несуществующей пыли, оставил лошадку в песке и пошел прочь, к книжному уголку, где лежали потрепанные книжки с картинками. Он никогда не листал их вместе с другими. Просто сидел рядом. ‎ ‎Гарри остался сидеть на земле с кубиком в руке. Досада смешивалась с острой любопытностью. Он не просто молчит. Он говорит. Четко. Он наблюдает. Он считает других глупыми. Он уже знает, что он другой. И это его защита? ‎ ‎— Поттер! Риддл! — Голос миссис Коул, заведующей, разрезал гул игровой. Она стояла в дверях, держа в руках клипборд. Ее взгляд был деловитым. — Доктор Смит ждет. ‎ ‎Том немедленно поднялся из книжного уголка. Его движения были плавными, экономичными. Ни суеты, ни нежелания. Он просто направился к двери. ‎ ‎Гарри вскочил. Энергия, сдержанная наказанием, снова рванула наружу. Он рванул к двери, обгоняя неторопливо идущего Тома. Его ноги заплетались, он едва не зацепился за ножку стола, но удержал равновесие, махнув руками, как маленький ветряк. Он подбежал к миссис Коул первым, запыхавшийся, с растрепанными волосами. ‎ ‎— Я пе-рвый! — объявил он, задорно глядя на нее снизу вверх. ‎ ‎Миссис Коул не улыбнулась. Но уголок ее строгого рта дрогнул почти незаметно. ‎— Скорость – не главное, Гарри, — сухо заметила она. — Главное – прийти вовремя и целым. ‎ ‎Том подошел следом. Бесшумно. Безупречно. Он встал рядом с Гарри, но не глядя на него. Его поза была прямой, руки опущены по швам. Он смотрел куда-то в пространство над головой миссис Коул. ‎ ‎— Вот, — сказала миссис Коул, протягивая каждому руку. Том взял ее кончиками пальцев, с привычным, холодным достоинством. Гарри же вцепился в ее ладонь всей своей маленькой ручкой, почти повиснув на ней, его пальцы судорожно сжали ее большой палец. Ее рука была прохладной и сухой, но хоть какая-то точка опоры в этом мире, где он постоянно спотыкался. ‎ ‎Они вышли в коридор. Скрип их шагов отдавался эхом под высокими потолками. Запах дезинфекции, вечный спутник Вула, ударил в нос – резкий, лекарственный, безжизненный. Гарри, чтобы не спотыкаться, смотрел под ноги. Он видел трещинку в линолеуме, пятнышко неизвестного происхождения, отблеск света на начищенном носком ботинка миссис Коул. Его ум лихорадочно работал: Доктор. Осмотр. Опять будут тыкать, слушать, заставлять говорить глупости. Когда же я вырасту? ‎ ‎Он украдкой посмотрел на Тома, идущего слева. Тот смотрел прямо перед собой. Его лицо было гладким, как маска. Но в глубине темных глаз, казалось, мерцал холодный, расчетливый огонек. Он не боялся доктора. Он, возможно, не боялся вообще ничего здесь. Он просто… существовал. Ожидая. Чего? Гарри не знал. Но это ожидание было куда страшнее детских страхов. ‎ ‎Они прошли мимо открытой двери в прачечную. Оттуда вырвался клуб пара и грохот машин. Гарри на мгновение задержал взгляд на вращающихся барабанах, на горах белого белья. Монотонная, грохочущая мощь. Хоть что-то движется, – подумал он с тоской. Его рука непроизвольно сжала палец миссис Коул сильнее. Она не одернула его. Просто продолжила шагать, ведя их по стерильному, бесконечному коридору Вула, где время для Гарри текло как густой мед, а его душа рвалась в грозовой вихрь действия, которого не было и, казалось, не будет никогда. Начало было долгим, тихим, и каждый день в нем был битвой с невидимыми стенами собственного тела и непостижимой загадкой мальчика, идущего рядом. ‎ ‎Коридор Вула казался бесконечным. Скрип шагов миссис Коул по натертому до блеска линолеуму, шарканье маленьких башмачков Гарри и почти бесшумное скольжение Тома – единственные звуки в этом царстве тишины и запаха дезинфекции. Гарри, все еще крепко вцепившись в большой палец миссис Коул, пытался шагать шире, подражая ее размашистому шагу. Каждое движение отдавалось слабым эхом в пустом пространстве. Его взгляд скользил по стенам: выцветшие картины с улыбающимися детьми, которые никогда не улыбались в реальных стенах Вула, строгие таблички «Тишина», «Чистота – залог здоровья». ‎ ‎Доктор Смит. Мысль вызывала знакомое раздражение, смешанное со скукой. Осмотры были рутиной: холодный стетоскоп на груди, резиновый молоточек по коленке, яркий свет в в глаза, заставляющий морщиться. И вопросы. Вечные, глупые вопросы, на которые его взрослый разум бунтовал, а детский язык не мог выговорить ничего сложнее «да» или «нет». ‎ ‎— Скоро… доктор? — выдавил Гарри, поднимая голову к профилю миссис Коул. ‎ ‎— Скоро, Гарри, — ответила она, не глядя вниз. Ее голос был ровным, как поверхность пруда в безветрие. — Не торопись спотыкаться. ‎ ‎Том шел слева, его рука лишь слегка касалась ладони миссис Коул, будто он боялся запачкаться. Он смотрел прямо перед собой, его взгляд был устремлен куда-то в невидимую точку на горизонте коридора. Гарри поймал себя на мысли, что поза Тома напоминала солдата на параде – прямая спина, поднятый подбородок, полное отсутствие суетливости. Он не боится. Он презирает. Всех. И доктора тоже. Эта мысль вызвала странный холодок вдоль позвоночника. В его прошлой жизни Волдеморт презирал все, что не служило его величию. Видимо, корни уходили глубоко. ‎ ‎Они миновали дверь в столовую. Оттуда доносился слабый запах сегодняшнего обеда – вареная капуста и что-то мучнистое. Гарри сморщил нос. Вспомнились пиры в Большом Зале, аромат пирога с патокой, йоркширского пудинга, тыквенного сока… Голоден? – спросил бы Рон, протягивая тарелку с пирожками. Гарри почувствовал, как желудок предательски заурчал. Он не был голоден по меркам Вула – его кормили регулярно. Но он был голоден по вкусу, по изобилию, по теплу общего застолья. ‎ ‎— После доктора – полдник, — сказала миссис Коул, словно уловив его мысль или урчание. — Сегодня… особый день для кого-то. ‎ ‎Гарри нахмурился. Особый день? В Вуле не праздновали дни рождения. Даты рождения были лишь строчками в регистрационной книге, часто приблизительными. Его собственная дата – 13 августа – была записана с той даты когда его нашли. Просто день. Как и все остальные. ‎ ‎Дверь в кабинет доктора Смита была открыта. Запах лекарств и чего-то спиртового стал сильнее. Доктор Смит, полноватый мужчина с усталыми глазами за толстыми очками, сидел за столом, что-то записывая. ‎ ‎— А, вот и наши юные джентльмены, — произнес он без особой радости, откладывая ручку. — Миссис Коул. Риддл, Поттер. Заходите. ‎ ‎Процедура прошла предсказуемо. Холодные инструменты, монотонные команды, короткие вопросы к миссис Коул о поведении, аппетите, сне. Гарри отвечал односложно, когда спрашивали его. Том молчал, выполняя указания с ледяной точностью автомата. Его темные глаза смотрели сквозь доктора, будто видя что-то более интересное на стене позади него. ‎ ‎— Риддл развит не по годам, — констатировал доктор Смит, записывая что-то. — Спокоен, послушен. Слишком послушен, пожалуй. Поттер… — он взглянул на Гарри, который в этот момент вертелся на стуле, пытаясь разглядеть модель скелета в углу. — …энергичен. Чересчур. Но в пределах нормы для его возраста. Здоровы оба. ‎ ‎Миссис Коул кивнула. Гарри почувствовал легкое облегчение – значит, сегодня не будут заставлять пить противное лекарство «для укрепления». Он спрыгнул со стула, едва доктор кивнул, что осмотр окончен. ‎ ‎— Спа-сибо, — пробормотал он из вежливости, которую считал необходимой, даже в Вуле. ‎ ‎Доктор Смит лишь хмыкнул. Том уже стоял у двери, ожидая. ‎ ‎Возвращались тем же путем. Гарри снова ухватился за палец миссис Коул, но теперь его мысли были заняты полдником. Особый день… Что это могло значить? ‎ ‎Когда они вошли в столовую, атмосфера была чуть менее монотонной, чем обычно. Дети уже сидели за длинными столами, перед каждым – кружка теплого молока и скучный сухой крекер. Но на столе у миссис Барч, разливавшей молоко, стояла маленькая тарелочка. На ней лежал один-единственный шоколадный кекс. Небольшой, слегка помятый по бокам, но с явной капелькой глазури сверху. Для Вула это был шедевр кулинарии. ‎ ‎Миссис Коул подвела Гарри и Тома к их местам за столом. Гарри уселся рядом с Эмили, которая уже осторожно обмакивала крекер в молоко. Его взгляд прилип к кексу. Шоколадный… ‎ ‎— Внимание, дети, — голос миссис Коул, редко повышаемый, заставил даже самых шумных замолкнуть. Она взяла тарелочку с кексом. — Сегодня тринадцатое августа. По записи в нашей книге, сегодня Гарри Поттеру исполняется три года. ‎ ‎В столовой воцарилась тишина. Дети смотрели то на миссис Коул, то на Гарри, то на кекс с немым любопытством. Никаких «ура», никаких песен. Просто констатация факта. ‎ ‎— Мы не празднуем дни рождения, — продолжила миссис Коул тем же ровным тоном. — Но есть традиция. Ребенок, у которого день рождения по нашим записям, получает… вот это. — Она поднесла тарелочку к Гарри. — С днем рождения, Гарри. ‎ ‎Она поставила тарелку перед ним. Запах шоколада, настоящего, пусть и дешевого, сладкого и горьковатого одновременно, ударил Гарри в нос. Он уставился на кекс. Три года? В его сознании он был семнадцатилетним, потом двухлетним в этом теле… а теперь три? Время текло, затягивая его все глубже в эту реальность. И этот крошечный кекс был единственным признаком того, что день как-то отличается от других. ‎ ‎— Спа-сибо, — прошептал он автоматически, его голос дрогнул. ‎ ‎Он взял кекс крошечными руками. Он был теплым, мягким. Гарри отломил маленький кусочек. Шоколадная глазурь растеклась на пальцах. Он поднес его ко рту. ‎ ‎Первое ощущение – сладость. Настоящая, сильная. Затем – глубокая, чуть терпкая нотка какао. Текстура была не идеальной, слегка резиновой, но… это был шоколад. Настоящий шоколад. ‎ ‎И вдруг память нахлынула с такой силой, что у него перехватило дыхание. Не праздник в Большом Зале. Не торт от миссис Уизли. Более личное, более теплое. ‎ ‎Темная, холодная комната после урока защиты от Тёмных искусств. Он весь дрожал, его зубы стучали, а в ушах все еще стоял жуткий, пронзительный вопль дементора. Он сидел на краю кровати в гостевой комнате Сириуса, не в силах согреться. И тогда дверь тихо приоткрылась. Вошел Римус Люпин. Его лицо было усталым, но глаза – добрыми и понимающими. Он не стал спрашивать, не стал читать нотаций. Он молча протянул Гарри большую плитку шоколада, завернутую в золотую фольгу. ‎ ‎«Возьми, Гарри», – сказал он тихо, его голос был хрипловатым, но удивительно успокаивающим. «Лучшее средство после встречи с дементором. И вообще... просто помогает». Гарри взял плитку. Она была тяжелой, теплой от руки Римуса. Он отломил квадратик. Шоколад растекся во рту густым, бархатистым потоком, согревая изнутри, прогоняя ледяной ужас. Сладкий. Горький. Утешительный. ‎ ‎«Спасибо, профессор», – прошептал он тогда. ‎ ‎Слезы – горячие, неожиданные – навернулись на глаза Гарри. Он быстро опустил голову, чтобы никто не увидел. Крошечный кусочек кекса вдруг стал огромным комком в горле. Он пытался сглотнуть, но ком стоял. Римус… Добрый, израненный Римус, который знал цену страху и всегда находил слова... и шоколад. Шоколад как спасательный круг. А где он сейчас? Где-то в этом огромном мире, но... он еще не родился. Как и Джеймс Поттер. Как и Лили Эванс. Как и Сириус, Ремус, Питер… Все они еще не существуют. Они – будущее. А он застрял в прошлом, в этом холодном настоящем, жующий жалкий кекс и плачущий по другу, который придет в его жизнь лишь через десятилетия. Если придет. ‎ ‎Он чувствовал, как по щеке скатывается теплая капля. Быстро смахнул ее тыльной стороной ладони, оставив шоколадный след. Поднял голову. Эмили смотрела на него с тихим любопытством. ‎ ‎— Вкусно? — шепнула она. ‎ ‎Гарри кивнул, не в силах вымолвить слово. Он откусил еще кусочек. На этот раз вкус был горьким. Горьким от тоски и одиночества. ‎ ‎Его взгляд скользнул по столу. Упал на Тома. Тот сидел чуть дальше. Он аккуратно, маленькими кусочками, ел свой крекер, запивая молоком. Его тарелка была пуста – никакого кекса, конечно. Его день рождения был в декабре. Том смотрел прямо перед собой, но Гарри поймал мгновенный, едва заметный взгляд, скользнувший по его тарелке со шоколадным крошевом. Взгляд был быстрым, как удар змеи, и совершенно пустым. Ни зависти, ни интереса. Просто констатация: У него есть шоколад. У меня – нет. И все. Никакой эмоции. ‎ ‎Он не понимает, – подумал Гарри с внезапной яростью. – Он не понимает, что этот кекс – не просто шоколад! Это память! Но ярость тут же сменилась волной бессилия. Как объяснить это Тому? Даже если бы он мог говорить связно, Том просто посмотрел бы на него своим пустым взглядом. Глупо, – сказал бы он. И был бы прав. Для этого места, для этой жизни. ‎ ‎Гарри доел кекс до последней крошки. Сладость на языке смешивалась с горечью в душе. Он посмотрел в высокое, пыльное окно столовой. Там, в сером лондонском небе, пролетал голубь. Букля… Но его верной совы не существовало. Еще не существовало. Ничего не существовало. ‎ ‎Но вдруг, сквозь горечь, пробился слабый, упрямый росток. Они родятся. Джеймс. Лили. Сириус. Римус. Питер. Рон. Гермиона… Джинни. Ее огненно-рыжие волосы, ее смех, ее решимость, ее любовь… Они родятся. Они придут в этот мир. И он будет там. Он вырастет. Он найдет их. Он обязан найти. Ради этого шоколадного кекса. Ради памяти о Римусе. Ради будущего, которое должно быть лучше, потому что он здесь и теперь, и у него есть знание, и он сделает все, чтобы спасти их всех. Сириуса от тюрьмы. Родителей – от… Он сглотнул ком. От Волдеморта. Который сейчас сидит напротив и аккуратно доедает крекер. ‎ ‎Надежда была крошечной, как этот кекс. Почти безумной, но она была. Она согревала сильнее шоколада. Он увидит их. Он увидит с Рона и Гермиону снова. Он найдет Джинни… если она захочет его знать, такого, каким он станет в этой жизни? Хотя к тому моменту уже будет старцем. Сомнение кольнуло, но он отогнал его. ‎ ‎Он выпил свое молоко до дна, чувствуя, как слабая энергия разливается по телу. Он поставил кружку и посмотрел на свои руки. Маленькие, с ямочками на костяшках. Но руки. Они вырастут. Станут сильными. Он поднял взгляд и поймал на себе взгляд Тома. Тот уже закончил есть и сидел, сложив руки на столе, все так же безупречно прямой. Его темные глаза смотрели на Гарри. Не сквозь него, а на него. С тем же холодным выражением, с которым он разглядывал лошадку в песочнице. Как будто Гарри был интересным, но непонятным явлением. ‎ ‎Гарри не отвел взгляда. Он смотрел в глаза будущему Лорду Волдеморту, трехлетнему мальчику в приюте Вула. И в глубине его собственных зеленых глаз, еще влажных от слез, но уже упрямых, горел ответный огонек. Не страха. Не ненависти. Вызова. Я здесь. Я знаю. И я не дам тебе все испортить. На этот раз – нет. ‎ ‎Том моргнул. Один раз. Медленно. Затем он так же медленно отвел взгляд, как будто потерял интерес. Он снова уставился в пространство перед собой, в свою собственную, недоступную никому вселенную. ‎ ‎Гарри отодвинулся от стола. Полдник закончился. День рождения – тоже. Впереди были долгие часы до ужина, бесцельные игры, скрипящая чистота и тишина. Но внутри него что-то изменилось. Горечь шоколада смешалась с железной решимостью. Он пережил дементоров. Пережил Волдеморта. Он переживет и приют. Он вырастет. Он найдет их. Всех. Это был обет, запечатанный крошечным шоколадным кексом и памятью о человеке, который знал, что шоколад лечит не только от дементоров. Он встал. Его ноги, все еще неуклюжие, понесли его прочь от стола, к окну, где можно было смотреть на серое небо и верить, что где-то там, в будущем, его ждет письмо из Хогвартса. И друзья. И любовь. И это стоило того, чтобы начать все сначала. Даже здесь. Даже так. ‎