Начало

Столовая Вула гудела привычным послеобеденным гулом – стук ложек о жестяные миски, шарканье ног по полу, сдержанный шепот и хлюпанье молока. Гарри сидел, уставившись не на свою порцию: кружку теплого, почти пресного молока и сухой, рассыпчатый крекер. Его внимание целиком поглотил предмет, стоявший перед ним на отдельной маленькой тарелочке. Шоколадный кекс. Опять. Небольшой, с чуть продавленным боком и единственной каплей засахарившейся глазури на макушке. Девять лет. Девять таких кексов, отмечавших его пребывание в этом мире. ‎ ‎Но Гарри смотрел не на кекс. Его зеленые глаза, за стеклами очков, были прикованы к мальчику, сидевшему слева. Том Риддл. Девять лет. Он казался вытянувшимся за последний год, обретая угловатую худощавость, но детская округлость еще не совсем покинула его щеки. Его темные, как смоль, волосы были аккуратно зачесаны назад с помощью воды. Лицо бледное, почти прозрачное на фоне темной рубашки приюта. Но больше всего Гарри всегда завораживали его глаза – пронзительные, темные, как бездонные колодцы. Сейчас они были устремлены не на еду, а на потрепанную книгу в темном переплете, лежащую рядом с нетронутым крекером. «Король Артур», – успел мельком прочесть Гарри на корешке. Том погружен в мир рыцарей и мечей, игнорируя реальность столовой. ‎ ‎Гарри почувствовал легкое движение рядом. Том медленно поднял голову от книги. Не резко, а словно с некоторым усилием, отрываясь от далеких берегов Камелота. Его темные глаза, казалось, фокусировались на Гарри с небольшой задержкой, будто переводя объектив с магического мира на реальный. Он посмотрел прямо на Гарри. Ни тени улыбки не тронуло его строгие губы. Ни капли тепла не появилось в этом глубоком, темном взгляде. Но это и не была та ледяная пустота, та стена абсолютного безразличия, которая встречала Гарри в первые годы. Теперь в этом взгляде читалось что-то иное: нейтральное, оценивающее, осознанное. Он видел Гарри. Он видел кекс. Он понимал момент. ‎ ‎Рот Тома чуть приоткрылся. Звук, который вышел, был чистым, четким, лишенным каких-либо эмоциональных вибраций, как удар камертона: ‎ ‎– С днем рождения. ‎ ‎Не «С днем рождения», теплое и радостное, а именно «С днем рождения». Формально и сухо. Как запись в регистрационной книге приюта: «Поттер, Гарри. Дата рождения: 13 августа 1926». Констатация факта. Но факта, озвученного сознательно, направленно, Гарри. ‎ ‎Прогресс на лицо, черт возьми, – пронеслось в голове Гарри с горьковатой, но искренней иронией. Годы навязчивости, годы быть «чудиком», который лезет к «другому чудику», годы терпеливого сидения рядом в молчании... и вот оно. Сухое, как пустыня, но личное поздравление. ‎ ‎– Спасибо, Том, – ответил Гарри. Его голос был спокойным, без тени детской обиды на отсутствие тепла. В нем звучала признательность за сам факт. За эти три выверенных слова, которые были дороже любого шумного «ура» от других детей. Они были знаком их мира, их странной связи. ‎ ‎Он взял шоколадный кекс пальцами. Он был теплым, мягким, чуть влажным на разломе. Знакомый, глубокий запах какао ударил в нос. На миг перед глазами встал призрак: Римус Люпин, усталый, но добрый, протягивающий большую плитку шоколада в золотой фольге. Горечь подступила к горлу. Еще очень долго ждать. Он проглотил комок, сосредоточившись на здесь и сейчас. ‎ ‎Аккуратно, стараясь не помять, Гарри разломил кекс пополам. Липкая шоколадная глазурь потянулась, как паутинка. Он не колеблясь протянул большую половину Тому, держа ее на ладони. ‎ ‎– На, – сказал он просто, глядя Тому в глаза. – Поделюсь. ‎ ‎Том замер. Его темные глаза перешли с лица Гарри на липкий, неровный кусок в его руке. Взгляд был не брезгливым, а скорее аналитическим. Он взвешивал предложение. Он не морщился, не отворачивался. Просто оценивал. Потом его взгляд снова поднялся на лицо Гарри. На его открытый, ожидающий взгляд. ‎ ‎Ни слова отказа. Ни привычного, отточенного «Глупо». Том медленно протянул руку. Не хватая, а с осторожной точностью. Он взял предложенную половину кончиками пальцев, явно стараясь минимизировать контакт с липкой глазурью. Его движения были экономичными, лишенными суеты. Он положил кекс рядом со своей нетронутой тарелкой, на чистый край скатерти. ‎ ‎– Спасибо, – произнес он. Голос все так же был ровным, сухим, как страницы его книги. Ни капли тепла. Но он сказал. И он взял. ‎ ‎Затем Том сделал нечто удивительное. Он отломил маленький, аккуратный кусочек от своей половины. Поднес его ко рту. Откусил. И начал жевать с тем же сосредоточенным, почти научным видом, с каким он впитывал строки Библии или легенд о Камелоте. Он не смаковал, не улыбался сладости. Он анализировал. Текстуру, вкус, ощущения. Но он ел. Предложенное Гарри. ‎ ‎Уголок рта Гарри дрогнул в легкой, едва заметной ухмылке. Он откусил от своей половины. Сладость какао разлилась по языку, но настоящий вкус был другим – облегчением, хрупкой надеждой, странным удовлетворением. Это не была победа над Томом. Это было признание их связи, пусть и выстроенной на сухих формулировках и молчаливом согласии. ‎ ‎Они ели молча, бок о бок. Два островка тишины в шумном море столовой. Два «чудака». Джекки, сидевший напротив, фыркнул, громко чавкая своим крекером. Он толкнул локтем соседа, мальчика поменьше. ‎ ‎– Глянь-ка, – прошипел Джекки, достаточно громко, чтобы было слышно через стол. – Подарочки друг дружке делают. Настоящие чудики. – Он скривился, изображая брезгливость. – Шоколадку делят, как последнюю краюху. Странные. ‎ ‎Сосед неуверенно хихикнул. Гарри услышал. Ему было плевать. Абсолютно. Его «странность» была его силой здесь, его щитом. Он поймал взгляд Тома. Тот, казалось, вообще не услышал Джекки. Он был погружен в процесс медленного, осознанного потребления шоколада и текст своей книги, лежавшей рядом. Но когда он закончил жевать свой маленький кусочек, его глаза на долю секунды встретились с глазами Гарри. И в этой мгновенной точке соприкосновения не было ни смущения, ни злости на насмешку. Было лишь... равнодушие к Джекки и признание этого момента здесь, за столом, с Гарри и его половиной кекса. ‎ ‎Он взял салфетку и аккуратно вытер кончики пальцев, на которых остались микроскопические следы шоколада. Его лицо оставалось непроницаемым. Но Гарри знал. Знакомство Тома с теплом, пусть и выраженным через липкий кекс и сухие слова, состоялось. И для Тома это значило гораздо больше, чем он мог или хотел показать. Гарри был его странным, навязчивым, но единственно приемлемым исключением из правила одиночества. И в этом была их общая, молчаливая победа над приютом. ‎ ‎После обеда наступало время занятий. Не настоящей школы, а обязательных уроков чтения для старших обитателей Вула. Миссис Эверард, сухонькая старушка, напоминающая высохшую щепку, уже ждала их в специальной комнате. Ее губы были вечно поджаты в тонкую ниточку неодобрения, а в костлявых руках, как неотъемлемая часть ее существа, покоился толстый том Библии в потертом черном переплете. Комната дышала затхлостью и пылью, оседающей на жестких деревянных скамьях, которые больно впивались в непоседливые детские спины. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое грязное окно, высвечивал миллионы пылинок, танцующих в затхлом воздухе. ‎ ‎Гарри и Том вошли почти синхронно. Без слов они направились к своему привычному месту у окна. Гарри – чуть шаркая подошвами, Том – бесшумно, как тень. Они сели рядом, плечи их почти соприкасались – вынужденная близость, ставшая за годы нормой. Гарри почувствовал знакомый холодок от Тома, будто тот излучал не тепло тела, а прохладу мрамора. ‎ ‎Миссис Эверард откашлялась, звук был похож на скрежет сухих веток. Ее костлявый палец, открыл Библию на закладке. Страницы шуршали, как осенние листья. ‎ ‎– Продолжим Книгу Бытия, – объявила она голосом, лишенным всякой теплоты. – Глава четвертая. Каин и Авель. Гарри Поттер, начни читать, пожалуйста. С того места, где остановились. ‎ ‎Гарри вздохнул внутренне, не меняя выражения лица. Он ненавидел эту обязательную рутину. Ненавидел монотонное бубнение вслух, где единственной целью было правильное произношение каждого слога, а не понимание древних историй о зависти и убийстве. Но сопротивление было бесполезно. Он поднялся, ощущая, как все взгляды в комнате устремились на него. Книга лежала перед миссис Эверард, ему приходилось читать по памяти. Он сделал шаг вперед, к воображаемой кафедре. ‎ ‎– «...И был Авель пастырь овец, а Каин был земледелец, – начал Гарри, заставляя свой голос звучать ровно и четко, почти монотонно. Он намеренно сглаживал интонации, маскируя взрослое понимание текста за завесой детского послушания. – Спустя несколько времени, Каин принес от плодов земли дар Господу. И Авель также принес от первородных стада своего и от тука их...» ‎ ‎В уме же картина рисовалась ясная: дым жертвенников, зависть Каина, несправедливость избранности Авеля. Братоубийство. Зависть. Грех. Как же это было актуально здесь, в этих стенах, где борьба за внимание потенциальных родителей, за лучший кусок и даже за простое признание была ежедневной нормой. И где рядом сидел его личный «Каин», еще не поднявший руки, но уже носящий зерно той же зависти и гнева в своем холодном сердце. ‎ ‎Едва он дочитал до описания жертвоприношений, голос миссис Эверард, резкий и не терпящий возражений, разрезал воздух: ‎ ‎– Достаточно. Садись, Поттер. – Она даже не взглянула на него, ее пальцы уже скользили по пожелтевшей странице в поисках следующего отрывка. – Том Риддл, продолжай. «И призрел Господь на Авеля и на дар его...» ‎ ‎Том встал. Движение было плавным, исполненным грации. Его спина – идеально прямая, подбородок слегка приподнят. Он не сутулился, как другие дети на этих неудобных скамьях. Он словно рос из самой скамьи, как изваяние. Когда он заговорил, голос его был чистым, звонким, но в нем не было ни капли тепла или детской неуверенности. Он звучал как холодный, отполированный металл. ‎ ‎– «...а на Каина и на дар его не призрел, – начал Том. Каждое слово он произносил не просто четко, а с весом, с неожиданной глубиной. Он не читал – он декламировал, вкладывая в древний текст холодную, аналитическую силу. – Каин сильно огорчился, и поникло лице его. И сказал Господь Каину: почему ты огорчился? и отчего поникло лице твое?» ‎ ‎Том сделал едва заметную, но ощутимую паузу. Его темные глаза, до этого устремленные куда-то в пространство над головами других детей, скользнули в сторону. Не прямо на Гарри, а чуть мимо, на серый камень стены. Но это был не случайный взгляд. В нем читалось значение, намерение. Гарри почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Том читал не для миссис Эверард, не для скучающих одногруппников. Он читал… для себя? Или, что было страшнее, для Гарри? Следующие слова прозвучали с особой, подчеркнутой силой, почти как заклинание: ‎ ‎– «Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? а если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе...» ‎ ‎Еще одна микроскопическая пауза. Воздух в классе сгустился. Даже Джекки перестал ковырять в носу. ‎ ‎– «...но ты господствуй над ним...» ‎ ‎Слова «ты господствуй над ним» повисли в тишине комнаты. Они прозвучали не как совет, а как приказ. Как непреложная истина. Как девиз. Над грехом. Над слабостью. Над завистью. Над страхом. Над всем, что делает человека слабым, уязвимым, человечным. Гарри сжал кулаки под столом. Это было обращено в будущее. В его, Тома, будущее. ‎ ‎– Превосходно, Риддл, – отозвалась миссис Эверард, и в ее сухом голосе впервые прозвучали нотки одобрения. Ее устраивала безупречная дикция и полное отсутствие «ненужных» эмоций. – Садись. Джекки, продолжай. Следующий абзац. ‎ ‎Том сел. Его лицо оставалось непроницаемой маской, каменным и бесстрастным. Но Гарри, сидевший в сантиметре от него, увидел мельчайшую деталь: кончики пальцев Тома, лежавшие на краю скамьи, на мгновение сжались, впиваясь в грубую древесину. Секундное напряжение, тут же отпущенное. Он был взволнован. Не текстом, не похвалой миссис Эверард. А идеей. Возможностью. Силой, заключенной в этих словах: «Ты господствуй над ним». ‎ ‎Он примеряет это на себя, – с ледяной, беспощадной ясностью осознал Гарри. Прямо сейчас. Как плащ. Как корону. Это не просто слова из книги. Это его кредо. Его будущий путь. И он только что провозгласил его вслух. Это было страшнее любого детского проказничества Вула. Это был первый камень в фундаменте Темного Лорда, заложенный под присмотром миссис Эверард и старой Библии. И Гарри был единственным, кто это понял. ‎ ‎*** ‎ ‎В спальне было темно и тихо. Только сопение других мальчишек да скрип пружин в соседней кровати. Гарри лежал на спине, глядя в потолок, где слабый свет фонаря с улицы рисовал причудливые тени. ‎ ‎Мысли кружились, как летучие мыши. День рождения. Сухой кекс и такое же сухое «С нем рождения». Половина кекса, принятая без отказа. Занятия. Том, читающий о Каине и Авеле с таким… принятием идеи господства. Путь Тома был предрешен? Даже после всех его, Гарри, усилий? ‎ ‎И тогда всплыло другое воспоминание. Острое, как осколок. Несколько лет назад. Тому было… почти пять, когда произошёл его первый в жизни магический выброс. ‎ ‎Он казался еще меньше, хрупким и не по годам серьезным. Гарри, в своем взрослом сознании, уже тогда видел в нем не просто ребенка, а загадку, но эта осень все расставила по своим местам с жестокой ясностью. ‎ ‎Был промозглый, серый день. Дождь только что перестал сеять мелкую изморось, оставив после себя сырость, впитывающуюся в стены, в одежду, в кости. Старшие мальчишки – двое, которым было лет по семь-восемь, здоровенные для приютских мерок, Билли и Мик – слонялись по коридору возле кладовки, где хранились старые тряпки и сломанные игрушки. Они скучали, и скука их была злой, ищущей выхода. Их взгляды упали на Тома. Мальчик сидел на полу у окна, поджав ноги, и с недетской сосредоточенностью разглядывал паука, плетущего паутину в углу. Он был погружен в свой мир, отгороженный невидимой стеной. ‎ ‎– Эй, Риддл! – крикнул Билли, его голос гулко отдался в пустом коридоре. Гарри, проходивший мимо с тряпкой, замедлил шаг, насторожившись. – Чего замер, как статуя? Иди с нами! Поиграем! ‎ ‎Том даже не повернул голову. Его внимание всецело принадлежало пауку. Это было не игнорирование – это была полная погруженность, делающая внешний мир несущественным. ‎ ‎– Глухой, что ли? – фыркнул Мик, подходя ближе. Он был коренастым, с красными от холода ушами. – Или боишься? Маменькин сынок, боишься с настоящими пацанами поиграть? ‎ ‎Слова «маменькин сынок» в стенах Вула звучали особенно жестоко и очень глупо. Том наконец оторвал взгляд от паука. Его темные глаза медленно поднялись на Мика. В них не было страха. Было… недоумение. Как будто он смотрел на шумное, нелепое насекомое. ‎ ‎– Не хочу играть, – произнес он четко, без тени дрожи. Его голосок звучал удивительно ясно в тишине коридора. ‎ ‎– А мы хотим, чтобы ты играл! – Билли шагнул вперед, блокируя Тому путь от окна. Его ухмылка стала шире, злее. – Ты же у нас особенный, да? Чудик молчаливый. Покажи, на что способен! Или только пялиться умеешь? ‎ ‎Они начали его окружать. Гарри почувствовал, как сжимается желудок. Он знал, чем это кончится. Издевками, толчками, может, отобранной игрушкой. Он бросил тряпку и сделал шаг вперед. ‎ ‎– Оставьте его, – сказал Гарри, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя ему самому было лишь чуть больше пяти лет в этом теле. – Он не хочет. ‎ ‎– А ты чего вякаешь, Поттер? – огрызнулся Мик, не отводя глаз от Тома. – Тебе тоже достанется! ‎ ‎Билли протянул руку, не чтобы ударить, а чтобы грубо ткнуть Тома в плечо, вывести из равновесия, показать, кто здесь главный. Его толстый палец почти коснулся худенького плеча Тома. ‎ ‎И случилось Это. ‎ ‎Не громкий взрыв. Не вспышка света. Это был выброс. Волна… чего-то. Невидимая, но осязаемо-физическая. Воздух в коридоре вдруг стал ледяным и тяжелым, как свинец. Гарри почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом. Запахло озоном, как перед грозой, смешавшись с запахом сырости и пыли. ‎ ‎Билли вскрикнул – не от боли, а от чистейшего, животного ужаса. Его рука дернулась назад, как от удара током. Он отпрянул, споткнулся и грохнулся на пол, широко раскрыв глаза, полные немого кошмара. Мик замер на месте, его лицо побелело, как мел, рот открылся в беззвучном крике. Он не падал, но его всего трясло, как в лихорадке, а взгляд был прикован к Тому с выражением страха. ‎ ‎Источником волны был Том. Он стоял, прижавшись спиной к холодному подоконнику. Его маленькое тело было напряжено до предела, кулачки сжаты так, что костяшки побелели. Лицо… Лицо было искажено не гневом, а паникой. Абсолютной, слепой, неконтролируемой паникой. Его обычно бледное лицо стало мертвенно-белым, глаза – огромными, черными безднами, в которых плавал чистый, недетский ужас. Он не понимал, что произошло. Он испугался – испугался этой силы, хлынувшей из него, испугался реакции Билли и Мика, испугался самого себя. Его губы дрожали, но звука не было. Он был парализован страхом перед тем, что только что выпустил. ‎ ‎– Ч-Ч… ЧУДИЩЕ! – выдохнул наконец Мик, отползая назад по полу, не сводя глаз с Тома. – Он… он колдун! Черт! Чудище! ‎ ‎Билли, поднявшись на локтях, только кивал, не в силах вымолвить слово. Его трясло. Они оба, эти здоровенные для своих лет мальчишки, были сломлены одним всплеском неконтролируемой магии испуганного ребенка. ‎ ‎Том услышал. Слово «чудище» словно хлестнуло его по лицу. Его паника достигла апогея. Он метнулся, как загнанный зверек, пытаясь вырваться из угла. Его взгляд, дикий и безумный, упал на Гарри, который стоял ближе всех, замерший в ужасе и понимании. ‎ ‎– Том… – начал было Гарри, протягивая руку. Он хотел помочь. Успокоить. Сказать, что все в порядке, что он не чудовище. – Том, это нормально, это… ‎ ‎Но Том не слышал. Он видел только еще одного человека, еще одного свидетеля его ужаса, его «странности». Паника исказила его восприятие. С рычанием, больше похожим на всхлип отчаяния, Том толкнул Гарри изо всех своих маленьких сил. Толчок был несильным, но неожиданным. Гарри, и так стоявший неустойчиво, отшатнулся и упал на пол, ударившись локтем о холодный линолеум. ‎ ‎– Уйди! – прошипел Том, его голос сорвался на визг. – Уйди от меня! Чудик! Сам чудик! – Последние слова он выкрикнул уже не Гарри, а в пространство, Билли и Мику, которые уже карабкались прочь по коридору, оставляя его одного. Потом он рванул от окна, проскользнул мимо ошеломленного Гарри и исчез в темноте коридора, его быстрые, легкие шаги быстро затихли. ‎ ‎Гарри сидел на полу, потирая ушибленный локоть. Боль была ничтожной по сравнению с тяжестью на душе. Он видел ужас Тома. Видел его абсолютную беспомощность перед собственной силой. И видел, как эта сила, смешанная со страхом, оттолкнула его. С этого дня Том замкнулся окончательно. Он не просто игнорировал Гарри – он строил стену из льда и колючей проволоки. Его взгляд скользил по Гарри, как по пустому месту, или же в нем вспыхивал холодный, предупреждающий огонек, если Гарри осмеливался приблизиться. Слово «чудик», брошенное когда-то Миком, стало его неофициальным прозвищем среди детей, и Том, казалось, вобрал его в себя, как броню. Он стал еще более непостижимым, еще более одиноким. И Гарри понимал, что пробиться к нему теперь будет в тысячу раз сложнее. ‎ ‎Прошли недели. Месяцы. Гарри не сдавался. Он был «Гарри-чудиком», который упорно лез к «Тому-чудику». Он садился рядом в столовой, молча. Читал свою книжку у того же окна, в двух шагах от Тома. Подбирал и молча возвращал уроненный Томом карандаш. Ответом было ледяное молчание или односложное «Отстань». Отчаяние начинало подкрадываться к Гарри. Он видел, как Том все глубже уходит в себя, как его холодность становится не просто защитой, а сутью. Нужен был прорыв. Отчаянный шаг. ‎ ‎Однажды вечером они остались вдвоем в игровой. Остальные дети разошлись по спальням. Том сидел у окна, уже в сумерках, глядя на первые звезды. Гарри подошел. Не слишком близко. Он знал, что любой резкий шаг заставит Тома встать и уйти. ‎ ‎– Том, – тихо сказал Гарри. Его голос слегка дрожал. Он знал, что рискует всем. Если это не сработает… – Том, смотри. ‎ ‎Том не повернулся. Но Гарри знал – он слушает. Напряженно. ‎ ‎Гарри посмотрел на старого, потрепанного оловянного солдатика, валявшегося под скамейкой в другом конце комнаты. Он сосредоточился. Вспомнил чувство легкости, точности, власти над предметом. Вспомнил, как ловко летала его метла. Он протянул руку, пальцы чуть дрожали от напряжения и страха провала. ‎ ‎– Акцио солдатик, – прошептал он, вкладывая в слова всю свою волю, всю свою тоску по магии, по своему настоящему «я». ‎ ‎Произошло не мгновенно. Солдатик дернулся, перекатился на бок, потом, рывком, как будто его дернули за невидимую нить, понесся по полу. Не плавно, а подпрыгивая и звеня о ножки стульев, но он летел! Прямо к протянутой руке Гарри. Он шлепнулся ему на ладонь, еще теплый от трения о линолеум. ‎ ‎В комнате воцарилась гробовая тишина. Гарри, затаив дыхание, сжимал солдатика в руке, не смея поднять глаз. Он слышал только стук собственного сердца. ‎ ‎Потом – шорох. Том встал. Гарри поднял голову, ожидая увидеть презрение, страх, желание убежать. Но на лице Тома… было изумление. Чистое, недетское, лишенное страха изумление. Его темные глаза, широко раскрытые, были прикованы к солдатику в руке Гарри. Он подошел. Медленно. Шаг. Еще шаг. Остановился в шаге. Его взгляд перешел с солдатика на лицо Гарри. В нем не было прежнего льда. Были вопросы. Миллион вопросов. И… признание. Признание того, что он не один. Что есть кто-то еще… странный. Как он. ‎ ‎– Как? – выдохнул Том. Одно слово. Но какое! В нем не было «чудик», не было «глупо». Было жгучее любопытство и проблеск чего-то, что могло быть… надеждой? Или просто интересом к необъяснимому. ‎ ‎– Я… я тоже могу, – тихо сказал Гарри, убирая солдатика в карман. – Иногда. Не всегда. Это… это часть меня. Как у тебя тогда. ‎ ‎Он не стал объяснять про магию, про волшебный мир. Сказал только самое важное: «Ты не один». ‎ ‎Том долго смотрел на него. Потом медленно кивнул. Один раз. Это был не кивок дружбы. Это был кивок признания факта. Признания их общей, опасной тайны. Стена не рухнула в тот момент. Но в ней появилась первая, едва заметная трещина. Дверь не распахнулась, но перестала быть наглухо заколоченной. С этого вечера Том перестал откровенно игнорировать Гарри. Его молчание стало менее враждебным, его взгляд – более оценивающим. Начался их долгий, медленный, осторожный танец сближения, шаг за шагом, слово за словом, приведший их к сегодняшнему дню, к разделенному кексу и сухому «С днем рождения». ‎ ‎Гарри открыл глаза. Тени на потолке снова были просто тенями. Дрожь от воспоминания о том леденящем выбросе и последующем отчаянии Тома медленно отступала, сменяясь усталостью. Он повернул голову на бок. В соседней кровати, в слабом свете фонаря, угадывался силуэт Тома. Он спал на спине, лицо обращено к потолку, черты смягчены сном. Выглядел почти… обычным мальчишкой. Никакой холодной маски, никакого господства. Только уязвимость сна. ‎ ‎Путь предречен? – снова спросил себя Гарри, глядя на спящего Тома. Он вспомнил панику в тех темных глазах пять лет назад. Вспомнил изумление и проблеск интереса позже. Вспомнил сухое «С днем рождения» и принятую половину кекса. Вспомнил, как Том сжал край скамьи, слушая о господстве над грехом. ‎ ‎Нет. Ничто не было предрешено. В Томе боролись силы – страх перед своей мощью и жажда контролировать ее, холодное одиночество и потребность в понимании, темное семя высокомерия и… крошечный росток чего-то иного, что пробился благодаря упорству Гарри. Борьба продолжалась. И Гарри был единственным, кто стоял на этой тонкой грани, кто видел обе стороны Тома Марволо Риддла. Его миссия не закончилась. Она только усложнилась. Но глядя на спящее лицо мальчика, в котором еще не было Лорда Волдеморта, Гарри знал – отступать нельзя. Ради будущего. Ради Джинни, Рона, Гермионы… и ради самого Тома, который однажды в панике назвал себя чудиком и толкнул протянутую руку. Он перевернулся на другой бок, спиной к Тому, закрыл глаза, пытаясь поймать ускользающий сон. Начало было долгим, темным, но в нем были и такие моменты, как сегодняшний кекс, которые делали борьбу не бессмысленной. ‎