Начало

‎Ливень барабанил по запыленному оконному стеклу, за которым мир расплылся в серую, водянистую муть. Капли, словно слепые пауки, сползали по стеклу, сливаясь в ручьи и застилая жалкий вид на мокрый асфальт и промокший до последнего листка палисадник Вула. В комнате было душно и темно, лишь тусклый свет от потолочной лампочки-груши боролся с непогодой, отбрасывая желтоватые, тревожные тени. ‎ ‎Гарри лежал на спине на узкой железной кровати, которая по праву силы и страха считалась кроватью Тома Риддла. Он смотрел в потолок, покрытый трещинами, словно картой неизведанных миров, и слушал. Не дождь, не завывание ветра в водосточной трубе. Он слушал ровный, холодноватый, безупречно четкий голос, что звучал рядом. ‎ ‎Том сидел на краю своей кровати, спиной к Гарри, прямой как стрела. В его длинных, тонких пальцах была зажата потрепанная книга в темном переплете – «Великие математические принципы», украденная из публичной библиотеки. Он читал вслух, не для Гарри, а скорее для самого себя, чтобы зафиксировать и упорядочить информацию, озвучивая ее. Монотонный поток слов о теоремах и законах был убаюкивающим, почти гипнотическим. Но Гарри не нуждался в убаюкивании. Каждый нерв в его теле был натянут струной. Сегодня был его день рождения. Ему исполнялось одиннадцать. ‎ ‎Он ждал не подарков, не торта. Он даже не столько ждал заветных конвертов из желтоватого пергамента, уже много лет виденных лишь в воспоминаниях. Нет. Больше всего на свете он ждал того, кто их принесет. Человека с полулунными очками на орлином носу, с длинными серебряными волосами и бородой, убранной за пояс. Человека, чьи пронзительные голубые глаза видели его мертвым и нашептали ему единственный шанс все исправить, отправив в это прошлое, в это тело, в это начало. Альбуса Дамблдора. Его Дамблдора. ‎ ‎Он мысленно репетировал эту встречу сотни раз. Что скажет? Как посмотрит? Сможет ли старый мудрец, даже в этом времени, увидеть в нем того самого Гарри, того, кто прошел через все? ‎ ‎Внезапно Том замолчал на полуслове. Его спина напряглась. Гарри тоже услышал – внизу, сквозь шум дождя, пробился чужой, уверенный голос и суетливые, заискивающие ответы миссис Коул. Шаги. Не топот детских ног, не тяжелый грузный шаг няньки. Два набора шагов: легкий, почти неслышный, и четкий, мерный, полный незримого авторитета. Они приближались по коридору. ‎ ‎Том медленно закрыл книгу, положил ее на одеяло и повернулся к двери. Его лицо было маской спокойного любопытства, но глаза, черные и глубокие, горели хищным, настороженным вниманием. Он тоже чувствовал, что происходит что-то выходящее за рамки убогой рутины Вула. ‎ ‎Сердце Гарри заколотилось где-то в горле. Он здесь. ‎ ‎В дверь постучали – негромко, но властно. Прежде чем кто-либо успел ответить, дверь открылась. На пороге стояла миссис Коул, вся какая-то взъерошенная и не по себе. А за ее спиной, заполняя собой все пространство узкого проема, был Он. ‎ ‎Гарри замер. Он был... моложе. Борода и волосы были не серебряными, а темно-рыжими с проседью, словно выгоревшее на солнце золото. Он был одет не в роскошные фиолетовые мантии, а в длинный темно-зеленый дорожный плащ, с которого на пол стекали струйки дождевой воды. Но глаза... Полулунные очки скрывали их выражение, но Гарри знал их цвет. Голубые, как лед на рассвете. ‎ ‎– Риддл, Поттер, – голос миссис Коул дрожал от непонятного волнения. – Это... к вам гость. Профессор... Дамблдор, кажется. Хочет поговорить. ‎ ‎Дамблдор шагнул вперед, и миссис Коул, будто отодвинутая невидимой силой, отступила в коридор. Он улыбнулся, но это была не та теплая, лучистая улыбка, которую помнил Гарри. Это была вежливая, отстраненная, формальная улыбка визитера. ‎ ‎– Добрый день, – его голос прозвучал бархатисто и спокойно, заглушая шум дождя. – Простите за вторжение в ваш... укромный уголок. Миссис Коул любезно разрешила мне побеседовать с вами наедине. По очереди. Это займет не больше нескольких минут. ‎ ‎Том встал. Его движения были плавными и исполненными врожденного достоинства, которое всегда сбивало с толку воспитателей. ‎ ‎– Конечно, сэр, – сказал он без тени волнения. – Я готов. ‎ ‎Дамблдор кивнул и жестом пригласил его выйти. Прежде чем переступить порог, Том бросил быстрый, оценивающий взгляд на Гарри – взгляд, полный вопроса и предостережени. ‎ ‎Дверь закрылась. Гарри остался один в комнате, наполненной гулом дождя и грохотом собственного сердца. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Несколько минут. Всего несколько минут, и он увидит его. Настоящего его. ‎ ‎Он прислушивался к малейшему звуку из-за двери, но сквозь ливень нельзя было разобрать ни слова. Только низкий, спокойный гул голоса Дамблдора и отрывистые, четкие ответы Тома. Ждать было пыткой. Каждая секунда растягивалась в вечность. ‎ ‎Прошло минут десять. Наконец, дверь скрипнула и открылась. Первым вышел Том. Он был бледен, но на его щеках горел лихорадочный румянец. Его темные глаза, обычно такие холодные и нечитаемые, теперь сияли лихорадочным, почти слепящим блеском, как два куска обсидиана, в которые ударило солнце. В его изящных, обычно таких спокойных руках, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью, он сжимал конверт из плотного желтоватого пергамента. Гарри увидел знакомый зеленый почерк, адрес и печать с гербом Хогвартса. ‎ ‎Том почти не видел его. Он прошел через комнату, уставившись на письмо. Он не сказал ни слова, но вся его поза, каждый мускул на его лице кричали о торжестве, о победе, о том, что наконец-то свершилось нечто, чего он всегда ждал, всегда знал, что заслуживает. Он сел на свою кровать, положил письмо на колени и уставился на него, словно боясь, что оно исчезнет. ‎ ‎Дверь снова была приоткрыта. В проеме возникла высокая фигура Дамблдора. ‎ ‎– Мистер Поттер? – произнес тот же бархатный, вежливый голос. – Ваша очередь. ‎ ‎Гарри поднялся. Ноги были ватными. Он чувствовал на себе взгляд Тома, внезапно оторвавшийся от письма и ставший острым, аналитическим. Он вышел в коридор, и Дамблдор закрыл дверь, оставив их одних в пустом, полутемном проходе. ‎ ‎– Пройдемте? – Дамблдор указал на небольшую нишу у торца коридора, где стоял одинокий стул и горшок с засохшим растением. – Здесь нам никто не помешает. ‎ ‎Гарри кивнул, не в силах вымолвить слова. Они остановились. Дождь продолжал свой бесконечный стук по оконному стеклу в конце коридора. ‎ ‎Дамблдор внимательно посмотрел на него. Гарри видел свои отражения в полулунных очках. Он видел, как взгляд профессора скользнул по его лицу, по очкам, по слишком большей, чужой одежде. Он ждал. Ждал признания, удивления, может даже намека на улыбку в уголках этих глаз. ‎ ‎Но ничего не было. Лишь вежливый, отстраненный интерес. ‎ ‎- Меня зовут Альбус Дамблдор, – начал профессор, доставая из внутреннего кармана плаща второй, абсолютно идентичный конверт. – И я принес вам вот это. ‎ ‎Он протянул письмо Гарри. Тот взял его автоматически. Пергамент был шершавым на ощупь, настоящим. Волшебным. ‎ ‎– Я преподаватель школы под названием Хогвартс, – продолжил Дамблдор тем же ровным, объясняющим тоном, который он использовал, должно быть, и для Тома. – Я имею честь преподавать там трансфигурацию. Мы предлагаем вам место в нашем учебном заведении. Обучение – бесплатное, все необходимые книги и снаряжение можно приобрести в специализированном магазине, адрес которого прилагается. Для семей, испытывающих... материальные затруднения, существует фонд помощи. ‎ ‎Он делал паузы, давая информацию усвоиться. Гарри молчал, сжимая конверт в руке, и смотрел на него. Внутри все медленно и неумолимо замирало, превращалось в лед. ‎ ‎– Я понимаю, что все это может прозвучать несколько необычно, – улыбнулся Дамблдор, и в этой улыбке не было ни капли тепла, лишь вежливость. – Магия, волшебство... для человека, выросшего в немагической среде, это должно быть шоком. Но уверяю вас, все это абсолютная правда. Вы – волшебник, мистер Поттер. ‎ ‎Это был не его Дамблдор. ‎ ‎Это был просто профессор, исполняющий свою работу. Вежливый, компетентный, но абсолютно... чужой. ‎ ‎Гарри почувствовал, как по его лицу расползается ледяная маска. Внутри было пусто и тихо. Все его ожидания, все надежды на мгновенное узнавание, на тайный знак, на то, что он не один в этом времени – все это рухнуло в одно мгновение, рассыпалось в прах под ровным, безличным взглядом из-за полулунных очков. ‎ ‎– У вас, я вижу, есть вопросы? – спросил Дамблдор, заметив, вероятно, его остекленевший взгляд. ‎ ‎Гарри заставил себя покачать головой. Голова двигалась тяжело, будто была выточена из свинца. ‎ ‎– Нет, сэр, – его собственный голос прозвучал хрипло и глухо. – Все... понятно. ‎ ‎Дамблдор слегка склонил голову набок, изучая его. Взгляд его стал чуть более пристальным. ‎ ‎– Вы удивительно спокойно это воспринимаете, мистер Поттер. Мистер Риддл, к примеру, был... более экспрессивен, хотя и пытался это скрыть. Вы что-то знали о своем происхождении? ‎ ‎Гарри сглотнул комок в горле. ‎ ‎– Догадывался, – выдавил он. – Иногда... случались странные вещи. ‎ ‎– Ах, вот как, – Дамблдор кивнул, и его выражение смягчилось на грамм, будто Гарри только что подтвердил какую-то его теорию. – Необъяснимые явления. Классический признак. Что ж, это облегчает задачу. В таком случае... – Он сделал паузу. – Вам не кажется, что ваша дружба с мистером Риддлом также основана на этом взаимном... узнавании? На ощущении своей инаковости? ‎ ‎Вопрос застал Гарри врасплох. Он прозвучал слишком проницательно, почти по-старому. Но интонация была все той же – клинической, исследовательской. ‎ ‎– Возможно, – пробормотал Гарри, опуская глаза на конверт. ‎ ‎– Интересно, – произнес Дамблдор, и в его голосе послышались нотки неподдельного, академического любопытства. – Два столь одаренных молодых волшебника, нашедших друг друга в таком месте... Это большая редкость. Я рад, что у вас будет друг, с которым вы отправитесь в этот новый мир. ‎ ‎Он говорил правильные слова, но они звучали фальшиво. Это была не радость, а констатация удачного стечения обстоятельств. ‎ ‎– Да, сэр, – безжизненно ответил Гарри. ‎ ‎Казалось, Дамблдор что-то еще хотел сказать, спросить, но потом передумал. Он поправил плащ. ‎ ‎– Что ж, тогда на сегодня все. В письме вы найдете полный список всего необходимого. Мы ожидаем вас первого сентября на вокзале Кингс-Кросс. Платформа девять и три четверти. Не волнуйтесь, – он улыбнулся своей формальной улыбкой, – вас проводят. Всего доброго, мистер Поттер. До встречи в Хогвартсе. ‎ ‎Он кивнул, развернулся и пошел по коридору прочь, его шаги быстро затихли. Гарри так и стоял, сжимая в руке свое письмо, и смотрел ему вслед, пока темно-зеленый плащ не растворился в полумраке. ‎ ‎Он медленно, как робот, вернулся в комнату. Том все еще сидел на кровати, но теперь он вскрыл конверт и с жадностью читал содержимое, его глаза бегали по строчкам, впитывая каждое слово. Он даже не посмотрел на Гарри, когда тот вошел. ‎ ‎Гарри дошел до своей кровати и сел на жесткий матрац. Он положил нетронутое письмо рядом с собой и уставился в стену. В ушах стояла тишина, оглушительная после шума дождя. Пустота внутри была настолько сильной, что, казалось, поглощает все звуки, все чувства. Он был абсолютно один. Снова. Все его жертвы, его смерть, его прыжок во времени – все это было лишь для него. Никто, абсолютно никто не знал и не понимал, кто он и что ему пришлось сделать. Даже он. ‎ ‎Прошло несколько минут. Том, наконец, оторвался от своего письма. Он аккуратно сложил его, вложил обратно в конверт и положил под подушку с таким видом, будто совершал священный ритуал. Только тогда он повернулся к Гарри. ‎ ‎Его сияющие глаза заметили нетронутый конверт, остекленевший взгляд и бледное, потерянное лицо друга. Триумф в его взгляде мгновенно сменился настороженностью, а затем – странным, неловким пониманием. ‎ ‎– Гарри? – его голос прозвучал непривычно тихо, без обычной холодной уверенности. – Что с тобой? Он же тебе про школу рассказывал? ‎ ‎Гарри медленно перевел на него взгляд. Ему потребовалось усилие, чтобы сфокусироваться. ‎ ‎– Да, – его голос был шепотом. – То же самое. ‎ ‎– Но тогда... – Том нахмурился. Он явно ожидал бурной радости, изумления, тысяч вопросов. Он получил это от Дамблдора и не мог понять, почему Гарри реагирует иначе. Он видел только разочарование и боль, и это не вписывалось в его картину мира. – Мы едем! Мы уезжаем отсюда! Навсегда! – он произнес это с такой страстью, с такой надеждой, что Гарри екнуло сердце. Для Тома это было абсолютным счастьем. ‎ ‎– Я знаю, – просто сказал Гарри. ‎ ‎Том замолчал. Он смотрел на Гарри, и его острый ум, всегда настроенный на сканирование слабостей и уязвимостей, на этот раз, казалось, дал сбой. Он видел, что его друг не разделяет его восторга, и это его беспокоило. Смущало. Может быть, даже ранило. ‎ ‎Он медленно поднялся с кровати, подошел и сел рядом с Гарри. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он несколько секунд молча смотрел на него, а потом, неловко, почти по-детски, обнял его за плечи. ‎ ‎Гарри замер. За все их годы странной дружбы Том никогда не проявлял такой физической близости. Объятия были немного скованными, угловатыми, но в них не было фальши. ‎ ‎– Мы уезжаем вместе, – сказал Том, и его голос, обычно такой четкий и металлический, сейчас звучал приглушенно и горячо прямо у него над ухом. – Мы будем учиться магии. Вместе. Нас больше никто не тронет. Никто не посмеет назвать нас уродами. Мы... мы будем сильными. Вместе. ‎ ‎Он говорил это с такой верой, с такой страстной, жадной надеждой, что лед внутри Гарри дал маленькую трещину. Это был не его Дамблдор. Это был не его мир. Но Том... Том был здесь. Реальный, живой, и он держал его за плечо, и его глаза горели не одной лишь жаждой власти, но и радостью от того, что он не один, что с ним будет тот, кто понимает. ‎ ‎Гарри медленно, будто сквозь вату, поднял руку и сжал край плаща Тома. Он кивнул, уткнувшись лицом в его плечо, скрывая предательски затуманившееся зрение. ‎ ‎– Вместе, – тихо, хрипло выдохнул он. ‎ ‎И в этот момент, под вой ветра и стук дождя по крыше Вула, это было единственной правдой, за которую можно было ухватиться. ‎ ‎*** ‎ ‎Сон не шел к Гарри. Он лежал на спине, уставившись в потолок, по которому теперь плясали отблески фонарей с мокрой улицы – оранжевые, размытые, беспокойные. Внутри него бушевала странная, противоречивая буря. Горечь от встречи с чужим, равнодушным Дамблдором медленно оседала на дно, тяжелым и холодным осадком. Но поверх нее, словно масляная пленка на воде, плавало новое, незнакомое ощущение – тепло там, где его никогда не было. Там, где всегда был лишь лед и расчет. ‎ ‎Он чувствовал на плече призрачное давление угловатой, неловкой руки Тома. Слышал его голос, сдавленный от непривычной эмоции: «Вместе». Это слово отзывалось эхом в его черепе, странным и пугающим. Том Риддл, говоривший о том, чтобы быть с кем-то вместе. Это казалось более невероятным, чем само его возвращение в прошлое. ‎ ‎Он ворочался, в голове проносились обрывки дня: блестящие глаза Тома, дрожащие руки, сжимающие конверт, и его собственное леденящее разочарование. Завтра. Завтра они уйдут отсюда. В Косой переулок. Ключ от сейфа в Гринготтс лежал у него под подушкой, холодный металлический кусочек будущего. Все оплатит фонд для сирот. Ирония судьбы – его, погибшего спасителя магического мира, и будущего Темного Лорда будут спонсировать на равных. ‎ ‎Сон, беспокойный и отрывистый, настиг его лишь под утро. ‎ ‎Его разбудило необычное ощущение – на него смотрели. Гарри взметнулся на кровати, инстинктивно хватая воздух, словно ища свою палочку под подушкой. ‎ ‎Том стоял посреди комнаты, уже полностью одетый. Его темные волосы были идеально приглажены, а дешевая рубашка застегнута на все пуговицы, вплоть до самой верхней. Он был собран, подтянут, и его черные глаза горели таким интенсивным, сконцентрированным ожиданием, что, казалось, высверливают дыру в реальности. Он смотрел на Гарри, словно рассчитывая, что тот должен был проснуться уже готовым к выходу. ‎ ‎– Уже почти восемь, – произнес Том, и его голос звучал ровно, но Гарри уловил в нем легчайшую вибрацию нетерпения. – Миссис Коул уже звала на завтрак. ‎ ‎Гарри, с трудом отлепляя веки, кивнул и поплелся к умывальнику. Вода была ледяной, но она помогла стряхнуть остатки тяжелых мыслей. Он чувствовал на себе пристальный взгляд Тома, который, казалось, подсчитывал каждое его движение, каждый потерянный секунд. ‎ ‎Завтрак в столовой прошел в невыносимом для Гарри напряжении. Том сидел с идеально прямой спиной, отодвинув тарелку с овсянкой, к которой даже не притронулся. Он не сводил глаз с часов на стене, а когда на них смотрела миссис Коул, он мгновенно переводил взгляд в окно, изображая спокойствие. Гарри ковырялся в своей порции, чувствуя, как нервное возбуждение Тома заряжает воздух вокруг, словно перед грозой. ‎ ‎Наконец, получив скупое напутствие от миссис Коул, они вышли за ворота Вула. Воздух был свежим после вчерашнего ливня, но Том, казалось, его не замечал. Он шагал быстро и решительно, его глаза были прикованы к Гарри. ‎ ‎– Ну? – спросил он, едва они свернули за угол. – Где этот... «Дырявый котел»? Ты знаешь дорогу? Ты сказал, что знаешь. ‎ ‎– Знаю, – кивнул Гарри, стараясь звучать уверенно. – Идем. ‎ ‎Он вел их знакомыми, но такими чужими теперь улочками Лондона. Город был другим – больше автомобилей старого образца, иная вывески, другие лица. Он шел на автопилоте, сердце сжималось от странного чувства дежавю, смешанного с тоской. А Том... Том шел рядом, и его восприятие было абсолютно иным. Он не видел грязи и серости – он видел путь к чуду. ‎ ‎Вот и он – ветхий, неприметный паб. «Дырявый котел». Гарри сделал шаг к двери. ‎ ‎– Здесь? – в голосе Тома прозвучало разочарование. Это было слишком обыденно, слишком заурядно. ‎ ‎– Доверься, – сказал Гарри и толкнул дверь. ‎ ‎Проход через шумный, темный паб, полный утренних посетителей, и вот они перед замурованным, на взгляд магглов, проходом во внутренний дворик. Гарри показал кирпич. ‎ ‎И тут случилось то, чего Гарри никогда не видел за все их годы странной дружбы. Том Риддл замер на месте. Полное, абсолютное оцепенение. Его идеальная осанка сломалась, он сделал небольшой, почти неуверенный шаг вперед. Его глаза, всегда такие узкие, оценивающие, теперь широко распахнулись. Он не мигал, боясь пропустить малейшую деталь. Его рот был приоткрыт. ‎ ‎Косая аллея. Она жила и гудела, как гигантский волшебный улей. Вывески кричали и манили, мантии волшебников развевались на ходу, совы проносились над головами с посылками в когтях, а из аптеки слизней доносилось горьковато-сладкое амбре сушеных трав и странных зелий. ‎ ‎– Идем, – Гарри тронул его за локоть, и Том вздрогнул, словно его вывели из глубокого транса. ‎ ‎Он пошел за Гарри, но его голова поворачивалась налево и направо, впитывая все: магазин волшебных шалов, где в окне взрывались разноцветные конфеты; лавку с глобусами, показывающими не страны, а созвездия; скорняжную мастерскую, где шкуры неведомых существ шевелились сами по себе. ‎ ‎– Это... реально, – прошептал Том, и в его голосе было нечто большее, чем изумление. Это было облегчение. Окончательное, бесповоротное подтверждение. Он не сошел с ума. Его мир расширился, и он оказался гораздо больше, гораздо чудеснее, чем он мог представить. ‎ ‎Гринготтс поразил его своим мраморным величием и гоблинами с умными, цепкими глазами. Процедура получения средств из фонда прошла быстро и без эмоций со стороны банкиров. Когда они вышли из банка, у каждого в кармане звеняще утяжелившемся от золотых галеонов, Том сжал монеты в кулаке, словно проверяя их твердость. ‎ ‎– Теперь палочка, – сказал Гарри, стараясь говорить как можно естественнее. – Без нее все остальное бессмысленно. ‎ ‎Они спустились по улице к той самой маленькой, потрескавшейся лавке. Вывеска потускнела от времени, но золотые буквы все еще читались: «Олливандер. Изготовитель лучших палочек с 382 г. до н.э.». ‎ ‎Колокольчик звякнул, когда они вошли. Воздух внутри был густым от пыли и тайны. Тысячи узких коробок, уходящих ввысь, к невидимому потолку. Гарри перехватило дыхание. Запах. Запах дерева, клея и чего-то неуловимого, магического – он был точно таким же. ‎ ‎Из глубины магазина, словно из самой тени, возник мистер Олливандер. Его большие, бледные глаза, похожие на два полных месяца, уставились на них поочередно. ‎ ‎– А, – прошептал он своим мягким, задумчивым голосом. – Давно я не видел в своем магазине сразу двух столь... интересных клиентов. ‎ ‎Гарри застыл. Он совсем забыл. Забыл эту деталь, затерянную в кошмаре прошлой жизни. ‎ ‎– С кем имею честь? – спросил Олливандер. ‎ ‎– Том Риддл, – отчеканил Том, его голос вновь обрел уверенность в этой, понятной ему атмосфере тайны. ‎ ‎– Гарри Поттер, – тише сказал Гарри. ‎ ‎Глаза Олливандера вспыхнули. Он скользнул к полкам, его длинные пальцы пробежали по коробкам. ‎ ‎– Для начала... мистер Риддл. Попробуйте. Граб и перо феникса. Десять с половиной дюймов. Довольно податливая. ‎ ‎Том взял палочку. Едва его пальцы сомкнулись вокруг рукояти, из кончика вырвалась искра теплого, золотистого света, озарившая его гордое, замершее в ожидании лицо. ‎ ‎– О, как интересно, – пробормотал Олливандер, выхватывая ее обратно. – Нет, нет... не совсем. Попробуйте эту. Тис, перо феникса. Тринадцать с половиной дюймов. Мощная. ‎ ‎Том взял палочку. И тут же по лавке прокатилась волна тепла, а с кончика палочки хлынул поток алых и золотых искр, устроивших в пыльном воздухе миниатюрный фейерверк. Том застыл, глядя на нее с благоговейным, почти пугающим восторгом. ‎ ‎– О да, – прошептал Олливандер, и его взгляд стал острым. – Очень, очень мощное сочетание. Необычное. Интересно... очень интересно... ‎ ‎Он повернулся к Гарри, и его бледные глаза пронзили его насквозь. ‎ ‎– Теперь вы, мистер Поттер. Полагаю... вот. Остролист и перо феникса. Одиннадцать дюймов. Упругая. ‎ ‎Гарри медленно протянул руку. Сердце бешено колотилось. Он знал, что произойдет. Его пальцы сомкнулись вокруг знакомой, родной рукояти. ‎ ‎Волна тепла, еще более мощная, чем у Тома, прокатилась по лавке. Золотистый свет озарил каждую пылинку, и Гарри почувствовал, как по его руке пробежало знакомое, живительное покалывание, которого он так долго был лишен. Палочка пела. Она узнала его. Даже здесь. Даже сейчас. ‎ ‎Олливандер замер. Он смотрел то на Гарри, то на Тома, его лицо было бледным и невероятно серьезным. ‎ ‎– Удивительно... – повторил он, и теперь это слово прозвучало зловеще. – Весьма интересно. Мистер Риддл, ваша палочка содержит перо феникса. Мистер Поттер, ваша палочка... тоже содержит перо феникса. И, что примечательно, это перья... от одного и того же феникса. Всего два пера тот феникс дал на изготовление палочек. И оба... сегодня нашли своих хозяев. И оба... в один день. И оба... в одном месте. ‎ ‎В лавке повисла гробовая тишина. Том смотрел на свою палочку, потом на палочку Гарри. На его лице играла целая гамма чувств: изумление, гордость, невероятное любопытство и... что-то темное. Связь. Еще одна связь с Гарри, но на этот раз не выбранная, а дарованная самой магией. Таинственная, глубокая. ‎ ‎– Что это значит? – тихо спросил Том, не отрывая глаз от палочки Гарри. ‎ ‎– Это значит, джентльмены, – так же тихо ответил Олливандер, – что ваши палочки – близнецы. Сёстры. Они произошли от одного источника. Это... большая редкость. И большая ответственность. ‎ ‎Он упаковал палочки, и они вышли из лавки в оглушительном молчании. Том был погружен в свои мысли, вращая в руках футляр, размышляя о странности судьбы. Гарри же чувствовал себя так, будто на него надели хомут. Сестры. Связанные навеки. Он купил не просто инструмент, он купил себе новую цепь, связывающую его с Томом Риддлом на самом глубоком, магическом уровне. ‎ ‎Они продолжили покупки, но Гарри делал это автоматически: котлы, стеклянные колбы, телескопы. Том постепенно возвращался в состояние первоначального восторга, его глаза снова горели, он впитывал каждую деталь, каждый звук. Он говорил, задавал вопросы, строил предположения – он был жив, по-настоящему жив, и Гарри видел в этом отсвет того мальчика, каким он мог бы стать. ‎ ‎И тут они прошли мимо нее. Магазин «Ежевичная сова». В витрине, как и тогда, много лет спустя, сидели несколько сов – ушастая, сипуха, мелкая неясыть. Они сонно клевали зерна, начищая клювы о жердочки. ‎ ‎И Гарри остановился. На одно мгновение. Перед его глазами встал образ: огромный, неуклюжий великан протягивает ему клетку с серой, сердитой, невероятно красивой совой. ‎ ‎ «С днём рождения, Гарри». ‎ ‎Ком в горле встал такой огромный, что стало трудно дышать. Хагрид. Рон. Гермиона. Все они... их еще нет. Они не существуют. Букля, его верная, преданная Букля, которая столько раз приносила ему вести, которая была его связью с миром... ее еще не купили, не подарят, она даже не родилась. Он стоял посреди толпы, чувствуя себя призраком, чужим в своем же прошлом, одиноким до самого нутра. ‎ ‎– Гарри? – раздался рядом голос Тома. Он уже прошел несколько шагов вперед и обернулся. Его лицо светилось возбуждением, он не заметил остановки друга. – Идем! Там впереди магазин, кажется, с мантиями! Ты что, засмотрелся на этих птиц? Они же обычные. ‎ ‎Гарри с силой сглотнул, заставил ноги двигаться. ‎ ‎– Да... просто показалось, – пробормотал он, догоняя Тома. ‎ ‎Остаток дня прошел в тумане. Гарри механически покупал необходимое, кивал, отвечал односложно. Он видел, как постепенно блеск в глазах Тома стал меркнуть, уступая место настороженности. Том видел, что Гарри не разделяет его восторга. Что он не удивлен, не потрясен. Он просто... делает покупки. Как будто ходит по знакомому супермаркету. ‎ ‎Они вернулись в Вул под вечер, нагруженные свертками. В их комнате Том с почти религиозным трепетом стал раскладывать свои свертки на кровати, разглядывая каждую вещь, ощущая текстуру мантии, вес котла. ‎ ‎Гарри молча сложил свои вещи в угол и сел на кровать, глядя в окно. ‎ ‎– Гарри, – наконец нарушил молчание Том. Его голос потерял радостные нотки и вновь стал ровным, аналитическим. – Ты сегодня... странный. С самого утра. Ты не выглядел удивленным. Ни в банке, ни в магазинах. Ты... ты знал, куда идти. Ты знал, как пройти в тот переулок. Ты даже не удивился, когда этот старик сказал про наши палочки. ‎ ‎Гарри закрыл глаза. Он чувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд. ‎ ‎–  Я просто устал, Том, – сказал он, и голос его прозвучал глухо и устало. – Очень устал. Все это... это большой стресс. ‎ ‎Он повалился на кровать, повернувшись к стене, демонстративно закрываясь от вопросов. ‎ ‎Он чувствовал, как Том еще несколько минут молча стоит посреди комнаты. Молчание было густым, тяжелым, полным невысказанных подозрений и обманутого ожидания. Потом послышались шаги, свет погас, и Том лег на свою кровать. ‎ ‎Но Гарри знал – он не спит. Он лежит в темноте и думает. Анализирует. Собирает кусочки пазла, который не складывается. И стена между ними, которая, казалось, давно пала, снова выросла – выше и прочнее, чем когда-либо. Но на этот раз она была построена не на презрении Тома, а на его растущем непонимании единственного человека, которого он, как ему казалось, наконец-то понял. ‎