Начало

‎Оставшиеся две недели в Вуле текли неестественно ровно, словно густой, застывший сироп. Гарри и Том по-прежнему были неразлучны: вместе доедали овсянку за обшарпанным столом в столовой, вместе выходили во двор, избегая других воспитанников, и даже читали, сидя в молчаливой компании на своих кроватях. Но между ними пролегла невидимая, но ощутимая стена. ‎ ‎Гарри никак не мог прийти в себя после дня в Косом переулке. Давящая тяжесть одинокой тайны съедала его изнутри. Он ловил на себе взгляд Тома – не прежний, полный странного, почти собственнического доверия, а новый: холодный, аналитический, сканирующий. Том не задавал вопросов вслух. Он изучал. Он собирал факты, как всегда это делал: молча и методично. И каждый взгляд, каждый момент напряженного молчания были для Гарри мучительнее любого допроса. ‎ ‎Он чувствовал, что безвозвратно испортил что-то хрупкое и ценное. Тот миг в комнате, когда Том, пусть неловко, но искренне, попытался его поддержать, показал свою уязвимость, – был растоптан его же, Гарри, неестественным поведением. Теперь Том снова отступил в свою крепость из высокомерия и подозрительности, и Гарри отчаянно хотел, но не мог найти моста обратно. Как рассказать, что ты из будущего? Что твой собеседник – будущий величайший темный волшебник всех времен, а ты – его жертва и палач в одном лице? ‎ ‎Утро первого сентября было хмурым и прохладным. На вокзале Кингс-Кросс царила привычная суматоха. Их проводил незнакомый преподаватель Хогвартса – суховатый мужчина в строгом плаще, который, бросив на них оценивающий взгляд, лишь кивнул в сторону барьера между платформами девять и десять, произнеся: «Прямо сквозь нее, и не раздумывайте». Сказав это, он растворился в толпе, словно его и не было. ‎ ‎Том, сжав ручку своего старого, потертого чемодана, выпрямился. Его лицо было маской холодной уверенности, но Гарри, знавшим каждую его черту, видел легкое напряжение вокруг губ и невероятную, хищную концентрацию в глазах. Он смотрел на кирпичную кладку так, словно пытался силой воли разгадать ее секрет. ‎ ‎Гарри, не говоря ни слова, решительно шагнул вперед. Ощущение было таким же – легкое покалывание, и вот они уже стоят на залитой паром платформе девять и три четверти. Алый паровоз Хогвартс-экспресс шипел и выпускал клубы белого дыма, который смешивался с прохладным воздухом и голосами сотен учеников и их семей. ‎ ‎И тут Гарри увидел это. Украдкой, краем глаза, он наблюдал, как Том замер на мгновение, и его железная самодисциплина дала крошечную трещину. Его темные, всегда такие оценивающие и скептичные глаза, расширились. В них вспыхнул не просто интерес, а чистое, безудержное восхищение. Он смотрел на паровоз, на готические буквы «Хогвартс Экспресс», на сов, проносившихся над головами, на родителей, что что-то напутствовали своим детям, – и в его взгляде читалась не просто жажда этого мира, а жажда сделать его своим, присвоить, поглотить. Это был взгляд голодного хищника, который наконец-то вышел на охоту. Длилось это всего секунду. Мгновение спустя его лицо снова стало гладким, непроницаемым камнем, но Гарри уже успел увидеть. И это зрелище было одновременно пугающим и щемяще-печальным. ‎ ‎Они нашли пустое купе и загрузили вещи на багажную полку. Том сел у окна, его поза была идеально прямой, а взгляд устремлен на мелькающие за стеклом пейзажи, но Гарри понимал, что тот на самом деле наблюдает за всем, что происходит в коридоре: за смеющимися студентами, за бегающими первокурсниками, за торговцами сладостями. ‎ ‎Поезд тронулся. Гарри чувствовал, как нарастает знакомое напряжение – напряжение невысказанного. Он уставился на свои руки, избегая взгляда Тома, который, казалось, физически жёг ему щеку. ‎ ‎Внезапно дверь купе с скрипом отъехала. На пороге стояли два мальчика. Они были уже в мантиях Хогвартса, и по их уверенным, чуть надменным позам было видно, что они явно не первогодки, хотя и не казались намного старше. ‎ ‎– Здесь свободно? – бросил один из них, высокий и худощавый, со светлыми, почти белесыми волосами и острым подбородком. Его взгляд сразу же прыгнул с Тома на Гарри, задержавшись на его знаменитых очках и растрепанных волосах. ‎ ‎– Кажется, да, – ответил Том ледяным, вежливым тоном, которым он всегда говорил с воспитателями. Его глаза мгновенно считали мантии, оценили качество ткани их чемоданов, уловили нотки аристократизма в их голосах. ‎ ‎Мальчики ввалились внутрь, шумно расположившись напротив. –Я – Эйвери, – представился блондин, кивнув на своего спутника, коренастого мальчика с темными волосами и насупленным выражением лица. – А это Лестрейндж. Вы первокурсники? ‎ ‎– Да, – ответил Том, и в его голосе появилась та самая, едва уловимая металлическая нотка, которая делала его простые ответы весомыми и значительными. – Том Риддл. А это Гарри Поттер. ‎ ‎Эффект был мгновенным. Лестрейндж, до этого лениво осматривавший купе, резко выпрямился. Эйвери приподнял бровь. – Поттер? – переспросил Эйвери, и его взгляд стал пристальным, изучающим. – Это интересно. Я знал, что у Поттеров родился сын, но все думали... – он запнулся, поймав предупреждающий взгляд Лестрейджа, но любопытство взяло верх. – Мы просто не слышали, чтобы он был... старше. Вы из какой ветви семьи? ‎ ‎Гарри почувствовал, как у него похолодело внутри. Он молчал, не зная, что сказать. Солгать? Но он был к этому не готов. ‎ ‎– Мы выросли не в магическом мире, – гладко, без единой запинки, вступил Том. Его глаза сузились, превратившись в две черные щелочки. Он уловил напряжение и мгновенно взял инициативу в свои руки. – Приют. Но фамилия Поттер, конечно, на слуху. Я читал, что это одна из Старших Двадцати Восеми? Чистокровных семей. ‎ ‎Он произнес это не как вопрос, а как утверждение, в котором он абсолютно уверен. И в то же время это был идеально замаскированный крючок с наживкой. ‎ ‎Лестрейндж фыркнул, но кивнул, явно впечатленный осведомленностью «сироты из приюта». –Да, так и есть. Именно поэтому и удивительно видеть здесь... – он жестом обозначил Гарри, – еще одного Поттера. Очень неожиданно. ‎ ‎Гарри видел, как взгляд Тома, все еще устремленный на Эйвери и Лестрейнжа, стал остекленевшим, отстраненным. Он уже не слушал их пустые уточнения о генеалогии. Его невероятный, стремительный ум уже получил ключевую информацию и начал работу. «Чистокровная семья. Значит, мощная магическая кровь. Значит, наследие. Значит, потенциал. И он скрывал это. Он, его единственный друг, который знал дорогу в Косой переулок, который не удивился магии, у которого странная палочка-сестра... он скрывал свое происхождение». ‎ ‎Гарри видел, как пальцы Тома, лежавшие на коленях, чуть сжались. Видел, как изменился ритм его дыхания – стал чуть более ровным, чуть более контролируемым. Он уже что-то надумал. Составил новую, пересмотренную теорию о Гарри Поттере. И Гарри с ужасом понимал, что любая теория, рожденная в голове Тома Риддла, будет подозрительной, циничной и опасной. Он не мог ничего сказать, не мог объясниться. Он мог только сидеть и молча наблюдать, как стена между ними растет, превращаясь в неприступную крепость. ‎ ‎Эйвери и Лестрейндж, не чувствуя подвоха, продолжили расспрашивать, в основном обращаясь к Тому, чьи манеры и речь так контрастировали с его скромным происхождением. Они говорили о Хогвартсе, о факультетах, и Гарри ловил себя на том, что Том уже умело извлекал из них информацию, сам почти ничего не рассказывая. ‎ ‎Путь до Хогсмида занял целый день. Небо за окном постепенно потемнело, сменив дневной свет на вечерние сумерки, а затем и на чернильную ночную тьму. Наконец, поезд, с грохотом и шипением, начал замедлять ход. ‎ ‎– Прибываем, – сказал Лестрейндж, поднимаясь. – Удачи, новички. Увидимся в замке. ‎ ‎Они вышли, оставив Гарри и Тома вновь в гнетущей тишине, теперь усугубленной тяжестью новых, невысказанных подозрений. Том медленно поднял голову и посмотрел на Гарри. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но в глубине черных глаз плескалось что-то холодное и непроглядное. ‎ ‎– Похоже, нам предстоит много интересного, Гарри, – произнес он тихо, и его голос звучал как скользящий по льду стальной клинок. – Очень много. ‎ ‎Лодки скользили по черной, как чернила, воде озера, оставляя за собой лишь легкую рябь, тут же поглощаемую мглой. Замок Хогвартс вырастал перед ними во всем своем готическом величии – башни, устремленные в звездное небо, бесчисленные окна, светящиеся теплым, приветливым светом. Воздух был наполнен запахом свежей воды, ночного ветра и чего-то неуловимого – магии, надежды, трепета. ‎ ‎Гарри сидел в одной лодке с Томом и парой других первокурсников, но не видел ни их восторженных лиц, ни сверкающих огней замка. Он чувствовал лишь ледяную тяжесть на душе. Том, напротив, впитывал каждую деталь. Его лицо было бледным и отрешенным в лунном свете, но глаза, черные и бездонные, горели таким интенсивным огнем, что, казалось, могли прожечь саму тьму. Он смотрел на замок не как на дом, а как на крепость, которую предстояло завоевать. ‎ ‎В Большом зале, под звездным небом-потолком, сотни свечей парили в воздухе, а глаза студентов с любопытством и безразличием следили за выстроившимися первокурсниками. Гарри стоял, затаив дыхание, слушая, как профессор Армандо Диппет, маленький и добродушный на вид волшебник, зачитывает фамилии. Он украдкой посмотрел на стол преподавателей. И увидел его. ‎ ‎Альбус Дамблдор сидел не в центре, а чуть левее. Его темно-рыжие с проседью волосы и борода казались еще темнее в тусклом свете. Он оживленно беседовал с соседом – строгой женщиной в остроконечной шляпе, вероятно, профессором по зельеварению. Он улыбался, кивал, его полулунные очки сверкали, отражая пламя свечей. Он выглядел… обычным профессором. Увлеченным, умным, но абсолютно не подозревающим о трагедиях, которые еще только должны произойти, и о мальчике, который стоял внизу и чья судьба так тесно переплелась с его собственной в другом времени. Он не посмотрел на Гарри ни разу. ‎ ‎– Риддл, Том! – раздался голос Диппета. ‎ ‎Том шагнул вперед с невозмутимым видом короля, идущего на коронацию. Он сел на табурет, и Распределяющая шляпа едва коснулась его головы, как ее надрез распахнулся и громко крикнуло: «СЛИЗЕРИН!» ‎ ‎Столешницы Слизерина оглушительно захлопали. Том сошел с табурета с легкой, едва заметной улыбкой торжества и направился к своему новому дому, его встречали одобрительные кивки и оценивающие взгляды. ‎ ‎Сердце Гарри бешено колотилось. Его очередь приближалась. Он молился, чтобы шляпа отправила его куда угодно – даже в Гриффиндор, где ему придется постоянно оправдываться перед призраком собственного отца. Только не в Слизерин. Только не к нему. ‎ ‎– Поттер, Гарри! ‎ ‎Гарри, с ногами, налитыми свинцом, подошел и надел шляпу. Пахнущую пылью и древностью ткань нахлобучили ему на глаза. ‎ ‎– О-о-о, – прозвучал у него в голове знакомый, насмешливый голос. – Снова ты. Как интересно. ‎ ‎Ледяная волна ужаса ударила по Гарри. Он замер внутренне. ‎ ‎– Дорогой мальчик, я сижу на головах студентов вот уже больше тысячи лет. Ты – новое вино в старых мехах. Очень, очень старых мехах. И какое на этот раз у нас настроение? ‎ ‎– Только не Слизерин! – отчаянно подумал Гарри. Мне нельзя в Слизерин! Отправь меня в Гриффиндор! В Когтевран, куда угодно! ‎ ‎–Гриффиндор? – Шляпа фыркнула. Нет, в прошлый раз это было ошибкой. Я тогда поддалась твоему настоянию, твоему страстному желанию не походить на Слизнорта. Но я видела, какой ты мог бы быть. Амбициозный. Решительный. И теперь… теперь все иначе. Твоя душа изменилась. Она повзрослела, побывала на краю и вернулась. В ней есть цель, куда более важная, чем личная слава. Великая цель. И ради нее ты готов на многое. Готов лгать, скрывать, манипулировать. Готов использовать любые средства. Разве не так? ‎ ‎–Но это же ради общего блага! – мысленно взмолился Гарри. ‎ ‎Слизерин не заботится о причинах, мой мальчик. Он заботится о качестве. А в тебе есть все, что нужно: честолюбие, решимость, блестящий ум и… о, эта жилка самопожертвования, но на этот раз не глупая и громкая, а тихая, отчаянная и по-настоящему опасная. Нет, я не могу снова ошибиться. Лучше поздно, чем никогда. Итак, не сомневайся же больше. ‎ ‎Шляпа крикнула на весь зал: «СЛИЗЕРИН!» ‎ ‎Тишина в зале была оглушительной. Никто не аплодировал. Слизеринцы смотрели на него с откровенным недоумением и недоверием. Поттер? В Слизерине? Это какая-то ошибка. Гарри механически побрел к столу в зеленых галстуках. Единственным, кто смотрел на него не с недоумением, был Том Риддл. Его взгляд был тяжелым, пронизывающим, полным глубочайшего, невероятного интереса. Шляпа что-то сказала Гарри. Что-то, что заставило его побледнеть и выглядеть так, будто он видел призрака. Том уловил это. И это было ценнее аплодисментов. ‎ ‎Гарри сел на скамью как можно дальше от Тома, уткнувшись взглядом в пустой золотой кубок перед ним. Он ничего не слышал. Речь Диппета о дружбе, традициях и волшебном пути прошла мимо его ушей. Он видел лишь насмешливый взгляд Дамблдора, который на секунду остановился на нем – взгляд профессора, отмечающего любопытный, но малозначительный факт: еще один Поттер, и какой необычный – попал в Слизерин. И этого было достаточно, чтобы сердце Гарри сжалось от боли. ‎ ‎Пир прошел для Гарри в тумане. Он механически клал еду на тарелку, но не мог проглотить ни куска. Том, напротив, сидел с идеально прямой спиной, вел с соседями сдержанную, вежливую беседу и казался душой компании – той ее темной, холодной частью, что уже начала формироваться вокруг него. Эйвери и Лестрейндж уже были там, по обе стороны от него. ‎ ‎Наконец, пир закончился. Старосты Слизерина поднялись, и толпа изумрудно-зеленых галстуков двинулась вглубь замка. Спускаясь по холодным каменным лестницам в подземелья, Гарри чувствовал, как тяжесть столетий давит на него. Они остановились перед голой каменной стеной. ‎ ‎– Чистота крови, – четко произнес старший, и стена разъехалась, открыв вход в длинную, низкую гостиную, освещенную зеленоватым светом, что лился из окон, расположенных прямо под потолком озера. За стеклами проплывали таинственные тени водорослей и странных существ. Комната была обставлена темной кожей, низкими креслами и резными деревянными столами. На каминной полке стояли портреты прошлых директоров Слизерина, которые смотрели на новичков с холодным любопытством. ‎ ‎Их чемоданы уже ждали их в углу. И вот тут, среди приглушенных разговоров, шепота о «Поттере в Слизерине», под зеленый, тревожный свет озерной воды, Гарри на мгновение отпустило. Он смотрел на пляшущие за стеклами отражения, на причудливые силуэты, и его накрыла волна ностальгии такой силы, что он забыл обо всем на свете. Он вспоминал уют гостиной Гриффиндора, треск огня в камине, разговоры с Роном и Гермионой… Он был так поглощен этим призрачным миром, что совсем забыл про Тома. ‎ ‎А Том не забыл про него. Пока Гарри витал в прошлом, Том уже успел обменяться парой точных, вежливых фраз с несколькими старшекурсниками, чьи семьи он уже упомнинал из прочитанных книг. Он кивал, улыбался своей холодной, идеальной улыбкой, но его внимание было приковано к Гарри. Он видел его остекеневший, отсутствующий взгляд, полную отрешенность и ту самую, необъяснимую печаль, что была на него наведена в Косом переулке. И это его бесило. Это было слабостью, непозволительной слабостью, которую он ненавидел. Но это же и манило. Это была самая сложная и потому самая интересная загадка из всех, что он когда-либо встречал. ‎ ‎Старосты раздали расписания и указали на спальни. Гарри, как во сне, взял свой чемодан и побрел в указанный проход. Их было пятеро в комнате: он, Том и три других мальчика, чьих имен он даже не запомнил. ‎ ‎Комната была холодной и торжественной. Кровати с темно-зелеными балдахинами, резные тумбочки, еще больше окон в озеро. Гарри машинально начал распаковывать вещи, стараясь ни на кого не смотреть. ‎ ‎Том делал то же самое с противоположной стороны комнаты, его движения были беззвучными и точными. Другие мальчики, нервно перешептываясь, поспешили выйти, оставив их одних. ‎ ‎Тишина в спальне Слизерина была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь приглушенным шорохом воды за стеклянными стенами и трепетанием пламени в единственном светильнике. Зеленоватый свет озера отбрасывал на лица причудливые, подвижные тени, делая Тома еще более замкнутым и нечитаемым, а Гарри – еще более потерянным. ‎ ‎– Том, – повторил Гарри, заставляя себя держать этот ледяной, оценивающий взгляд. Его ладони вспотели, а сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя актером, выходящим на сцену без знания роли, где любая ошибка стоила бы всего. ‎ ‎Том не ответил. Он лишь медленно опустил палочку, давая понять, что слушает. Его молчание было тяжелее любых слов. ‎ ‎– Я… я должен извиниться, – начал Гарри, слова давались ему с трудом, будто он тащил их из самой глубины души. – За последние дни. За то, как я себя веду. Я веду себя как последний придурок, и я понимаю, почему ты… смотришь на меня так, как будто я тебе совершенно чужой. ‎ ‎Он сделал паузу, надеясь на какую-то реакцию. Но Том лишь слегка склонил голову набок, как ученый, наблюдающий за редким насекомым. Это молчание было невыносимым. ‎ ‎– Я просто… я перенервничал, – выдохнул Гарри, переводя взгляд на свои дрожащие руки. – Все это… Письмо. Этот мир. Дамблдор. Косой переулок. Это же с ума сойти! Одна минута ты никто – сирота из Вула, над которым все смеются, а следующая – тебе говорят, что ты волшебник, что есть целый мир, о котором ты не знал. Целый мир, Том! – он попытался вложить в свои слова искреннее, первобытное изумление, которое должен был бы чувствовать любой нормальный одиннадцатилетний мальчик. – Моя голова до сих пор кружится. Я не могу прийти в себя. Мне кажется, что я вот-вот проснусь на своей кровати, и все это окажется сном. ‎ ‎Он рискнул посмотреть на Тома. Тот все так же молчал, но в его глазах появилась едва уловимая трещина – не понимание, а скорее интерес. Его ум обрабатывал информацию, сравнивал ее с фактами. ‎ ‎– А эти ребята в поезде… Эйвери, Лестрейндж… – продолжил Гарри, стараясь, чтобы голос дрожал естественно. – Их разговоры о чистокровных семьях, о том, что я… что моя фамилия что-то значит. Откуда я мог это знать? Мы же с тобой всегда были вместе. Каждую секунду нашего детства. Мы читали одни и те же книги, смотрели на одни и те же стены. Откуда бы мне знать что-то, чего не знаешь ты? ‎ ‎Это был ключевой момент. Он апеллировал к их общему прошлому, к их изолированности от магического мира, к тому, что всегда делало их равными и что Том ценил больше всего – к их интеллектуальному превосходству над остальными, основанному на тех же самых знаниях. ‎ ‎– Я испугался, – признался Гарри, и в его голосе наконец прорвалась искренняя усталость и растерянность. Не нужно было притворяться – он и правда был уставшим и растерянным. – Испугался, что все это рассыплется, как карточный домик. Испугался, что это какая-то ошибка. А потом… потом я услышал, что они говорят о моей семье, и я подумал… а вдруг они что-то знают? ‎ ‎Он замолчал, исчерпав запас своих жалких, придуманных на ходу оправданий. Он стоял, чувствуя, как зеленый свет озера делает его лицо бледным и больным, и ждал приговора. ‎ ‎Том несколько секунд молчал. Его пронзительный взгляд, казалось, сканировал каждую пору на лице Гарри, каждую микроскопическую дрожь ресницы. –Страх, – наконец произнес он, и его голос был тихим, безжизненным, словно гладким камнем. – Это интересно. Я наблюдал за другими. За этими… – он легким движением кисти обозначил дверь, за которой скрылись их соседи, – они испытывали страх, смешанный с волнением. Их реакция была ожидаемой. Твоя… нет. ‎ ‎Он сделал шаг вперед, и Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок. –Ты не выглядел испуганным в Косом переулке, Гарри. Ты выглядел… узнающим. Ты шел с уверенностью, которой не может быть у того, кто впервые слышит о магии. Ты знал, где находится банк. Ты знал, где магазин палочек. Ты не удивился, когда Олливандер сказал о связи наших палочек. Испуг – это одно. А твое поведение… – он чуть заметно улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла, – оно было иным. Оно было неестественным. ‎ ‎Гарри похолодел внутри. Он провалился. Его ложь была слишком топорной, слишком примитивной для такого наблюдателя, как Том Риддл. ‎ ‎– Я не… – начал он, но Том прервал его, подняв руку. Его движение было плавным и властным. ‎ ‎– Ты не хочешь, чтобы я отдалялся, – повторил Том его же слова, и в его голосе вдруг появились странные, шелестящие нотки. – Потому что мы – вместе. Это твои слова. И мои. Мы – вместе. И то, что скрывает один из нас, рано или поздно станет известно другому. ‎ ‎Он произнес последнее слово с легким оттенком любопытства, смотря на свою палочку. Он не принял извинения. Он не поверил в полной мере. Но он дал отсрочку. Потому что загадка Гарри Поттера была для него намного более интересной, чем простая ссора. ‎ ‎– Я не отдалюсь, Гарри, – сказал Том, и его голос вновь стал гладким и холодным. – Но я буду наблюдать. ‎ ‎Он развернулся, положил палочку на тумбочку и начал расстегивать свой чемодан, демонстративно закончив разговор. Диалог был окончен. Гарри не добился прощения, но он добился чего-то большего – временного перемирия. Том не оттолкнул его. Он взял его под наблюдение. ‎ ‎Они молча готовились ко сну. Гарри, все еще дрожа внутри, надел пижаму и залез под холодное шелковое одеяло. Он лежал, уставившись в темно-зеленый балдахин над головой, слушая, как Том с другой стороны комнаты совершает свои идеально выверенные, бесшумные действия. Через несколько минут свет погас, и комната погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь призрачным свечением озера. ‎ ‎Гарри слышал ровное, спокойное дыхание Тома. Он сам не мог уснуть. В голове прокручивались слова, искались более удачные формулировки, более правдоподобные версии. Он понимал, что оказался на тонком льду, который в любой момент мог треснуть. Его миссия – отвести Тома от тьмы – начиналась не с грандиозных битв, а с тихой, изматывающей игры в кошки-мышки, где он был и кошкой, и мышкой одновременно. ‎ ‎– Гарри, – внезапно раздался тихий, без эмоциональный голос из темноты. ‎ ‎Гарри вздрогнул. –Да? ‎ ‎– Неважно, что ты скрываешь, – произнес Том, и его слова повисли в холодном воздухе, словно ледяные кристаллы. – Просто помни. Вместе – мы сила. Врозь – мы просто еще два сироты из Вула. Спи. ‎ ‎Гарри лежал и слушал, как по другую сторону комнаты его будущий враг и единственный союзник засыпает с абсолютно безмятежным, ясным разумом, в то время как его собственный ум метался в панике, пытаясь найти выход из лабиринта, который он сам и начал строить. Дорога обратно к доверию оказалась куда длиннее и опаснее, чем он предполагал.