Начало

‎Первый луч света, пробивавшийся сквозь толщу воды у окон, был не солнечным, а зеленоватым и призрачным. Гарри открыл глаза, и на него медленно опустилось осознание, что он проспал. Он лежал неподвижно несколько секунд, прислушиваясь к тишине. Её нарушал лишь мягкий шелест воды за стеклом да отдалённые, приглушённые шаги где-то в коридоре. ‎ ‎Он резко сел на кровати. Спальня была пуста. Две другие кровати были аккуратно застелены, а на месте Тома не было и следа. На тумбочке рядом с его собственной кроватью лежала сложенная школьная мантия. Сердце Гарри неприятно ёкнуло. Он проспал их первое утро в Хогвартсе? Он представил, с каким ледяным презрением Том должен был наблюдать за его безмятежным сном, прежде чем молча удалиться. ‎ ‎Он оделся с лихорадочной поспешностью, стараясь не думать о том, что Том делает сейчас и с кем. Схватив мантию и наскоро поправив очки, он выскочил из спальни в общую гостиную Слизерина. ‎ ‎И тут же замер. У камина, в глубоких кожаных креслах, сидели трое. Том, с идеально прямой спиной и тем же выражением холодной, собранной уверенности, что и вчера. Напротив него расположились двое его новых приятелей – Эйвери и Лестрейндж. Они о чём-то оживлённо беседовали. ‎ ‎– И я говорю отцу, – в это самое время произносил Эйвери, – что это полная чушь, новый указ Министерства… –А мой отец считает, – перебил его Лестрейндж, – что как раз давно пора навести порядок. Полукровки плодятся как… ‎ ‎Том что-то говорил тихим, ровным голосом, и они слушали, кивая, с неподдельным любопытством на лицах. ‎ ‎Гарри почувствовал укол ревности, такой неожиданный и острый, что он едва не отшатнулся. Он стоял в проходе, чувствуя себя незваным гостем, лишним в этой уже сложившейся компании. ‎ ‎Том заметил его первым. Его тёмные глаза скользнули по Гарри, оценивающе и быстро, задержавшись на незастёгнутой мантии и растрёпанных волосах. Но вместо насмешки или упрёка в его взгляде мелькнуло нечто иное, почти что удовлетворение. Он легко поднялся с кресла. ‎ ‎– Гарри. Я уже начал думать, что ты решил проспать наше первое утро, – произнёс он, и в его голосе не было и тени укора, лишь лёгкая, вежливая констатация факта. Он подошёл к Гарри и жестом поправил воротник его мантии, его пальцы были быстрыми и безразличными, как у портного, проверяющего работу. – Мы ждали тебя, чтобы отправиться на завтрак. ‎ ‎Эйвери и Лестрейндж переглянулись. Это простое движение, этот жест почти что собственнической опеки со стороны Риддла по отношению к Поттеру, сказал им о многом. ‎ ‎– Извини, – пробормотал Гарри, чувствуя себя ребёнком. – Я не слышал… –Не беда, – отрезал Том, уже поворачиваясь к выходу. – Пойдём. Я не намерен опоздать на первое занятие из-за твоей любви к долгому сну. ‎ ‎Завтрак в Большом зале был таким же шумным и обильным, как и помнил Гарри, но атмосфера за столом Слизерина разительно отличалась от гриффиндорской. Здесь не было шумного обмена тостами и громкого смеха. Беседы велись тихо, сдержанно, с расчётом. Взгляды были оценивающими. Гарри чувствовал на себе любопытные, а подчас и враждебные взгляды. «Поттер в Слизерине» всё ещё был аномалией, которую предстояло объяснить. ‎ ‎Именно за завтраком Эйвери, разливая себе апельсиновый сок, негромко, словно между делом, бросил ту самую фразу, которой Гарри бессознательно ждал. ‎ ‎– Кстати, Поттер, мы вчера кое-что уточнили, – начал он, обращаясь больше к Тому, чем к самому Гарри. – С Чарльзом Поттером, тем, что на седьмом курсе? Он из главной ветви семьи. И он, и его родители уверены, что он – единственный наследник мужского пола в своём поколении. Так что твоё появление… стало сюрпризом. – Он улыбнулся узкой, холодной улыбкой. – Очень интересным сюрпризом. ‎ ‎Гарри молча ковырял вилкой омлет, чувствуя, как под пристальным взглядом Тома кожа на его спине горит. Он просто пожал плечами, делая вид, что это его не касается. ‎ ‎Том, однако, не стал оставлять эту тему. Он отпил глоток чая, его движения были изысканно неторопливы. – Генеалогические древа – штука запутанная, – произнёс он гладко, и его голос прозвучал как приговор. – Ветви отмирают, забываются, чтобы потом неожиданно дать росток. Вероятно, семья Гарри просто предпочла не афишировать своё существование. По какой-то причине. ‎ ‎Последняя фраза повисла в воздухе тяжёлым, невысказанным вопросом. Эйвери и Лестрейндж согласно кивнули, явно впечатлённые эрудицией и логикой Риддла. Гарри же почувствовал, как в его животе похолодело. Том не просто защищал его. Он строил теорию. Версию. И любая версия, созданная умом Тома Риддла, рано или поздно потребует доказательств. ‎ ‎Их первым уроком было зельеварение. По дороге в подземелья Том шёл рядом с Гарри, его тёмная голова была слегка наклонена, а на губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка. Эйвери и Лестрейндж, шедшие чуть поодаль, давали им иллюзию уединения. ‎ ‎– Они рассказали мне кое-что чрезвычайно полезное, Гарри, – заговорил Том, и в его тихом голосе звучала редкая нота – почти что воодушевление. – О том, как всё устроено здесь. О важности связей. О том, что сила – это не только магия, но и влияние. ‎ ‎Гарри молчал, глядя под ноги на холодные каменные плиты. Он слушал этот голос, такой знакомый и такой чуждый, и слышал в нём первые, едва уловимые ростки того, что однажды превратится в маниакальную идею о чистоте крови и праве властвовать. ‎ ‎– И они заметили нас, Гарри, – продолжил Том, и его голос стал твёрже. – Нас. Двух сирот из Вула. Они видят потенциал. Они предлагают дружбу. Это не та слепая, глупая привязанность, что царит на других факультетах. Это стратегия. И мы должны быть частью этой стратегии. ‎ ‎Гарри хотелось крикнуть, что это не дружба, что это расчёт и что всё это приведёт лишь к боли и разрушению. Но он лишь молча кивнул, сжав руки в карпах мантии. ‎ ‎Кабинет зелий пах точно так же, как и всегда: странной смесью горьких трав, металла и чего-то неуловимого, мистического. Гораций Слизнорт, ещё не такой тучный, но уже с пышными усами и влажными, блестящими глазами, встретил их радушно, но его взгляд сразу же выискивал тех, кто выделяется. ‎ ‎На этом уроке Гарри позволил себе быть самым заурядным учеником. Он нарочно замедлялся, слегка путал порядок действий, добавлял ингредиенты не в самый идеальный момент. Его итоговое зелье получилось вполне сносным, но не более того. Он видел, как Слизнорт, проходя мимо, кивнул ему с вежливым одобрением, но без особого интереса, прежде чем переместиться к соседнему котлу. ‎ ‎Котлу Тома. ‎ ‎Том варил не просто зелье. Он творил. Его движения были выверенными, точными, почти музыкальными. Он не смотрел на инструкцию; казалось, он чувствовал процесс на интуитивном уровне. Его зелье получилось идеальным – прозрачным, переливающимся именно тем цветом, который указан в учебнике, с безупречным паром. Слизнорт замер рядом, разглядывая работу, и на его лице расцвела восторженная улыбка. ‎ ‎– Браво, мистер Риддл! Потрясающе! Безупречно! Для первокурсника – просто невероятно! Да вы прирождённый зельевар! – Он похлопал Тома по плечу, а его глаза уже забегали в поисках других талантов, которые можно было бы добавить в свою коллекцию. ‎ ‎Гарри отвернулся, чувствуя горький привкус во рту. Он мог бы заткнуть за пояс любого на этом уроке. Годы мучительных занятий под присмотром Синистра и гениального, хоть и невыносимого Снейпа, научили его большему, чем любое школьное пособие. Но он не мог этого показать. Не сейчас. Не ему. ‎ ‎Так и потекли дни. Том с жадностью губки впитывал всё, что мог предложить Хогвартс, и всё, что могли предложить ему такие как Эйвери и Лестрейндж. Он активно заводил знакомства, и всегда тащил за собой Гарри, представляя его как своего самого близкого соратника, «мистера Поттера». Гарри чувствовал себя марионеткой, актёром, играющим в пьесе, режиссёром которой был Том. ‎ ‎Он пытался подыграть, но его отчуждённость и тихая, непроизвольная неприязнь к большинству слизеринцев, унаследованная из прошлой жизни, были заметны. Он был вежлив, но холоден. Отвечал на вопросы, но никогда не начинал разговор первым. В то время как Том искусно маневрировал в паутине школьной политики, Гарри оставался на её периферии, молчаливым и наблюдательным тенью. ‎ ‎Как-то раз Эйвери, которого звали Элдред, попытался завести с ним беседу у озера. –Слушай, Поттер, а откуда твои родители вообще? С какой ветки? Гарри,смотря на воду, буркнул, не оборачиваясь: –С самой дальней. Та, что уже почти отсохла. Неинтересно. –Ну, я же просто… –Спроси у Риддла, – отрезал Гарри. – Он у нас за двоих думает. ‎ ‎Элдред Эйвери фыркнул и отошёл, пожав плечами. После этого к Гарри с личными вопросами почти не лезли. ‎ ‎Прошёл месяц. Осенний воздух в Шотландии стал резким и холодным. Гарри уже знал, что Слизнорт не просто присматривается к Тому – он им очарован. Том стал его любимчиком, его восходящей звездой. И Гарри с обречённой уверенностью ждал неизбежного. ‎ ‎Оно случилось одним хмурым ноябрьским утром. За завтраком к их концу стола приблизились трое старшекурсников. Двое из них Гарри узнал – Абраксас Малфой, с платиновыми волосами и надменным выражением лица, и высокая, статная девушка с холодными чертами и идеально гладкими тёмными волосами – Вальбурга Блэк. Третий, менее заметный студент, нёс небольшой свёрток пергамента. ‎ ‎Малфой что-то сказал Тому, и тот, не меняя выражения лица, кивнул. Свиток был вручён ему. Весь стол Слизерина затих, наблюдая за этой сценой. Получить приглашение в клуб слизней на первом курсе было невероятно, неслыханно. ‎ ‎Том развернул приглашение, пробежал по нему глазами и снова кивнул, на этот раз с лёгкой, почти что снисходительной улыбкой. Он что-то ответил Малфою, и тот, кивнув в ответ, отошёл со своей свитой. ‎ ‎Том повернулся к Гарри. В его глазах горел холодный, ликующий огонь. Он не сказал ни слова, просто положил пергамент на стол между ними. Приглашение было адресовано «Мистеру Тому Риддлу», а внизу мелким почерком было приписано: «Разрешите также ожидать присутствия мистера Поттера. Профессор С.». ‎ ‎Гарри посмотрел на своё имя, написанное изящным почерком Слизнорта, и почувствовал… ничего. Ни радости, ни гордости. Лишь тяжёлую, усталую пустоту. Он вспомнил вычурные, наполненные лицемерным смехом приёмы Слизнорта, его подобострастие перед знатными семьями и пренебрежение к тем, кто не мог быть ему полезен. ‎ ‎Гарри просто кивнул, отодвигая тарелку с почти нетронутым завтраком. –Поздравляю. Ты этого хотел. ‎ ‎В свободные от занятий и от постоянного, утомительного кружения вокруг Тома часы Гарри бродил по замку в одиночестве. Он поднимался на знакомые башни, где ветер гулял с удвоенной силой, и смотрел на простиравшиеся до горизонта угрюмые шотландские горы. Он спускался к озеру, наблюдая, как гигантский кальмар лениво покачивает щупальцами в чёрной воде. ‎ ‎Он вдыхал воздух, ещё не пахнущий пеплом и страхом, и пытался запечатлеть в памяти это чувство – чувство хрупкого, обманчивого мира. Он наслаждался моментом, зная, что за стенами этого замка, в большом мире, часы уже отсчитывали последние секунды до того, как Европа погрузится во тьму. И он, Гарри Поттер, застрявший в теле одиннадцатилетнего мальчика, сирота из Слизерина, был бессилен что-либо изменить. Всё, что ему оставалось – это пытаться удержать от падения в пропасть одного-единственного человека. И с каждым днём эта задача казалась всё невыполнимей. ‎ ‎Декабрь опустился на Хогвартс тяжёлой, инеевой пеленой. Башни замка походили на засахаренные пряники, а воздух звенел от колючего мороза. Для большинства учеников это означало предвкушение Рождества, весёлой суеты и каникул. Для Гарри – это означало лишь смену декораций. ‎ ‎Учёба окончательно отошла для него на десятый план. Зачем корпеть над учебниками, когда каждая страница, каждая формула уже были заучены до дыр за семь лет по настоянию Гермионы? Он выполнял задания механически, почти не вдумываясь, выводя знакомые runes и составляя зелья с ленивой точностью опытного аптекаря. Его работы были безупречны, но лишены какого-либо блеска или энтузиазма. Профессора, видя его оценки – всегда «П» или «В» –, пожимали плечами и ставили галочки. Способный, но нерадивый ученик. Обычная история. ‎ ‎Его единственной точкой концентрации, его главным и по-прежнему неудачным проектом оставался Том Риддл и его растущая свита. Гарри наблюдал за ними со стороны, как этнограф за племенем аборигенов, отмечая ритуалы, иерархию и язык. Эйвери, Лестрейндж, чуть позже к ним присоединились Нотт и Малфой. Они вились вокруг Тома, как спутники вокруг новой, яркой звезды, а он, холодный и невозмутимый, принимал их поклонение как нечто само собой разумеющееся. ‎ ‎Иногда, глядя на их одиннадцатилетние, старающиеся казаться взрослыми лица, Гарри мысленно смеялся. Они всего лишь дети. Маленькие, напыщенные аристократы, играющие в большую политику. И он, Гарри, проживший целую жизнь, сражавшийся с тем, во что они только начинали превращаться, не мог всерьёз воспринимать их интриги. ‎ ‎Его главной опорой была мысль о тех одиннадцати годах, что они с Томом провели бок о бок в Вуле. Гарри видел проблески чего-то иного – не той маниакальной жестокости, что проявится позже, а скорее холодного, отчуждённого любопытства к миру. Он вспоминал, как они вдвоём зачитывались украденными из библиотеки книгами, как строили теории о мире за стенами приюта. Он, Гарри, уже тогда, сам того не ведая, вкладывал в Тома крупицы сомнений, семена иного взгляда на вещи. Он был его единственным другом, его равным. И эта связь, эта история, казалась Гарри прочным фундаментом, на котором можно было что-то построить. Или, по крайней мере, что-то удержать от падения. ‎ ‎Поэтому он позволял себе иногда, очень осторожно, подкидывать в общие разговоры семена сомнений. ‎ ‎Как-то раз, незадолго до каникул, они сидели в гостиной Слизерина у камина. За окном метель завывала, а в камине потрескивали поленья. Эйвери, развалясь в кресле, с пренебрежением отозвался о каком-то однокласснике-полукровке, который не смог правильно произнести сложное заклинание. ‎ ‎– Естественно, чего ещё ожидать, – фыркнул он. – Грязь в крови всегда даёт о себе знать. ‎ ‎Том не сказал ничего, лишь поднял взгляд от книги, которую изучал. Его лицо было бесстрастным, но Гарри знал – он ждёт и слушает. ‎ ‎Гарри, лениво перелистывавший учебник по истории магии, который он и так знал наизусть, негромко возразил, даже не глядя на Эйвери: ‎ ‎– Странно. А по-моему, у него просто палочка плохо подобрана. Помнишь, у Олливандера были палочки из красного дерева и сердца дракона? Капризная комбинация. Моя, например, из остролиста и пера феникса. Тоже не самая простая. – Он сделал паузу, давая информации усвоиться. – А тот маглорождённый парень с Рейвенклоу, что на прошлой неделе всех обыграл в шахматы? У него, кажется, палочка из виноградной лозы и волос русалки. Говорят, очень послушная. Видимо, кровь тут ни при чём. ‎ ‎Он произнёс это максимально нейтрально, просто констатируя факты, как учёный. Эйвери раскрыл рот, чтобы что-то возразить, но не нашёл слов. Лестрейндж нахмурился. ‎ ‎– Но чистота крови – это основа магической силы, – твёрдо заявил он, уже защищая не столько свою точку зрения, сколько постулат, вбитый в него с детства. ‎ ‎– Конечно, – легко согласился Гарри, наконец поднимая на них глаза. В его взгляде мелькнула лёгкая, почти незаметная язвительность. – Я просто к тому, что даже с самой чистой кровью можно обладать палочкой, которая тебя ненавидит. И тогда никакая чистота не спасёт от провального заклинания. Как, впрочем, и от проигрыша в шахматы. ‎ ‎Том медленно закрыл свою книгу. Его чёрные глаза были прикованы к Гарри. ‎ ‎– Интересное наблюдение, – произнёс он своим ровным, безэмоциональным голосом. – Палочка – это инструмент. Логично предположить, что именно подбор и совместимость являются первичными факторами, а не происхождение. Однако, – он сделал небольшую паузу, и его взгляд стал острым, как бритва, – нельзя отрицать, что в старых, чистокровных семьях знания о магии и её тонкостях передаются из поколения в поколение. Что даёт им неоспоримое преимущество. ‎ ‎– О, несомненно, – снова согласился Гарри, поймав его взгляд. – Знание – сила. Но его можно получить из книг. Или найти учителя. Что, кстати, многие маглорождённые и делают, с жадностью навёрстывая упущенное. А некоторые чистокровные, – он многозначительно оглядел компанию, – почивают на лаврах и полагают, что одной генеалогии достаточно. ‎ ‎Эйвери покраснел. Лестрейндж сжал губы. Том же слегка улыбнулся, уголок его рта дрогнул на миллиметр. Это была не добрая улыбка. Это была улыбка человека, который увидел интересный ход в сложной партии. ‎ ‎– Ты всегда находишь нестандартный угол зрения, Гарри, – заметил он. – Это качество. ‎ ‎Разговор на этом заглох, но семя было брошено. Гарри видел, как Том потом, в тишине их спальни, размышлял над этим, его острый ум впитывал аргументы, чтобы позже переработать их, сделать своими. Он не отвергал слова Гарри. Он просто добавлял их в свою копилку, в свою сложную, постоянно evolving картину мира. ‎ ‎Их отношения с Томом оставались прежними – тесная, почти неразрывная связь, непонятная для окружающих. Они по-прежнему были неразлучны: вместе шли на занятия, вместе сидели в библиотеке, их кровати стояли рядом в спальне. Но если Том видел в их дружбе стратегический союз, платформу для будущего величия, то Гарри – тяжёлую необходимость, свою миссию и единственную ниточку, связывающую его с этим временем. ‎ ‎Он не был заинтересован в новых знакомствах. Его вежливое, но стойкое отчуждение стало его визитной карточкой в Слизерине. Его прозвали «Тихим Поттером» или «Тенью Риддла». Некоторые считали его высокомерным, другие – просто странным. Гарри было всё равно. Он уже прошёл когда-то через необходимость заводить друзей и наживать врагов. Сейчас ему было нужно лишь одно – наблюдать за Томом. ‎ ‎Каникулы приближались, и замок начал пустеть. Многие ученики разъезжались по домам. Гарри и Том, разумеется, оставались. Для них Хогвартс был единственным домом. ‎ ‎В один из таких тихих, почти безлюдных вечеров они вдвоём сидели в библиотеке. Том что-то конспектировал из древнего тома о невербальной магии, а Гарри делал вид, что читает «Магическую теорию» Адалберта Уоффлинга, на самом деле предаваясь воспоминаниям. ‎ ‎– О чём ты? – внезапно спросил Том, не отрываясь от пергамента. ‎ ‎Гарри вздрогнул. – Ни о чём. Скучаю. ‎ ‎– Ты странно выглядишь, когда скучаешь, – заметил Том, наконец поднимая на него глаза. Его взгляд был пронзительным. – Не так, как другие. Не томно. А… остро. Как будто ты ждёшь какого-то удара. ‎ ‎Гарри усмехнулся, откладывая книгу. – Может, я просто жду, когда ты дочитаешь и мы наконец пойдём ужинать. Я голоден. ‎ ‎– Врёшь, – мягко констатировал Том. – Но неважно. Я почти закончил. ‎ ‎Он снова склонился над книгой, и Гарри с облегчением выдохнул. Эти моменты были самыми опасными. Моменты, когда проницательность Тома пробивала его защиту и касалась самой сути – той вечной, изматывающей настороженности, с которой он жил. ‎ ‎В ночь перед Рождеством они с Томом оказались одни в почти пустой гостиной Слизерина. Даже Эйвери и Лестрейндж уехали к семьям. За окном, в тёмной толще воды, плавали загадочные существа, отражаясь в полированных деревянных панелях. ‎ ‎Том сидел в кресле у камина, его лицо было освещено, и он выглядел спокойным, почти умиротворённым. Таким Гарри видел его редко. ‎ ‎– Они все уехали к своим идеальным, чистокровным семействам, – произнёс Том задумчиво, глядя на огонь. – Оставляя замок нам. Символично, не находишь? ‎ ‎– Они скучают по родителям, Том, – пожал плечами Гарри, развалившись на диване. – Или по подаркам. Или по тому и другому. Не ищи глубину там, где есть обычная человеческая привязанность. ‎ ‎– Привязанность – это слабость, – безразлично заметил Том. ‎ ‎– Или источник силы, – парировал Гарри. – Смотря как на это посмотреть. ‎ ‎Том повернулся к нему, и в его глазах заплясали огненные блики. ‎ ‎– А у тебя есть к кому испытывать привязанность, Гарри? Ко мне? – спросил он, и в его голосе прозвучал невысказанный эксперимент. ‎ ‎Гарри встретил его взгляд без колебаний. – Мы с тобой – одно целое, Том. Мы всегда были вместе. Что бы ни случилось. Вместе – мы сила. Или ты забыл свои слова? ‎ ‎Он произнёс это с лёгкой насмешкой, но в его словах была непреложная истина, которую Том не мог отрицать. Их связь, какой бы токсичной она ни была, была самой реальной вещью в их жизни. ‎ ‎Том замер на секунду, а затем медленно кивнул, и на его лице вновь появилось то редкое, почти что человеческое выражение, которое Гарри ловил лишь изредка. ‎ ‎– Да, – тихо согласился он. – Вместе. ‎ ‎Они сидели в тишине, нарушаемой лишь треском огня и шепотом озера за стеклом. Два мальчика-сироты в огромном, почти пустом замке. Один – будущее воплощение тьмы, другой – его жертва и палач, застрявший в прошлом, чтобы попытаться всё изменить. И между ними – невидимая нить, сотканная из одиннадцати лет в приюте, из общих секретов, из невысказанных подозрений и странной, извращённой формы привязанности. ‎ ‎Гарри смотрел на Тома и думал, что, возможно, ещё не всё потеряно. Возможно, семена, которые он сеет, дадут ростки. Возможно, ему хватит времени. ‎ ‎А за стенами замка, в большом мире, часы продолжали свой неумолимый отсчёт. ‎