Рандеву через миры.

Вздрагиваю, приходя в себя. Ну надо же, я жива. Какое-то тупое удивление, да? Я медленно пытаюсь открыть глаза, но это бесполезно, глаза предательски не слушаются и посылают меня в пешее эротическое. Попытка за попыткой, но глаза все ещё протестуют и не открываются. Было так хреново, что хотелось не открывать глаза в принципе и не просыпаться. Хорошо, ещё одну попытку никто не отменял. Стараюсь вновь открыть оба глаза, но получается открыть только один, второй глаз вообще открываться отказывается, принципиально так прилип к нижнему веку. Ладно, это тоже уже успех. Лежу, щурюсь одним глазом на этот белый потолок, мыслю мысли и думаю думы, приходя к неприятным выводам и воспоминаниям. И только сейчас замечаю, что дышать было тяжеловато и чувствовалось, что ребра чем-то стянули, да так плотно, что мне кажется, ещё чуть чуть и они сомкнуться между собой. При каждом вдохе ткань бинтов трётся о кожу, и под ними что-то влажно ходит туда-сюда. Голова была ватная, а во рту язык присох к нёбу коркой, и когда пробую провести им по зубам, слышу сухой шелест, а ещё было ощущение, будто мне в рот кошки нагадили. Я усмехаюсь, потому что всегда ненавидела подобное «клише» в книгах и смеясь, закатывала на это глаза, но в реальности оказалось, что все так оно и есть, и по другому назвать это сложно. Всё тело ощущалось как одно сплошное пятно синяка: ни нормально вздохнуть, ни пошевелить даже пальцем. Горло дерёт, будто я всю ночь орала благим матом на концерте «Короля и Шута», хотя концертов от них я никогда не дождусь. Глотать даже слюну было больно, невидимое в горле стекло застряло, и каждое движение отдаётся тошнотворным спазмом. Осматриваю одним глазом комнату, не оставляя попыток открыть и второй. На самом деле этот глаз уже болит от напряжения и непривычки. Так… что мы имеем? Потолок. Белый. Явно не мой. Жёлтые стены с подтеками и трещинами. Тоже не мои. И пахнет так специфически, знаете, этой смесью хлорки, лекарств и чужого горя. Ладно, окей, хорошо, неужели кто-то вызвал скорую и они приехали? А сколько времени прошло? Как там моя собакена? От последнего вопроса самой себе стало дурно и в груди заныло от боли. Даже не в переносном смысле, а реально что-то болеть начало. Я закрываю открытый глаз, жмурюсь, стараясь нормально открыть оба глаза и у меня это получается. Начинаю дышать часто, хотя понимаю, что так делать нельзя, но переживания подкатывают к горлу, а легким срочно нужен воздух. Лежу, смотрю в одну точку, часто дыша и вдруг думаю: а мое ли это вообще тело? Звучит, конечно, как бред сумасшедшего, но тело ощущалось чужим, не подвластным мне. Шевелю мизинцами на руках, которые на удивление начинают меня слушаться, а я прям физически представила, как посылаю сигнал от мозга к руке, представляя себя Умой Турман из «Убить Билла» — Охуеть, — выдохнула я своим-не своим голосом, — Я тебя чувствую, — я от удивления улыбаюсь и рот мигом перекашивается от напряжения и боли в мышцах щек. Дальше пошло легче. Шевельнула вторым пальцем, потом третьим. Это было странное отвратительное чувство, будто я заново учусь пользоваться собственным телом. Сухожилия перекатывались под кожей туго и несмазанно, мне казалось, что я даже слышу как они скрипят. Левая рука отозвалась хуже. Я даже испугалась на секунду, вдруг паралич? Но потом вспомнила, что в меня стреляли. Может, в левую сторону больше прилетело. Пальцы слушались, но как-то нехотя и с трудом. Я вдыхаю побольше воздуха через боль, слыша как трещат то ли мои ребра, то ли туго затянутые бинты, хер их пойми. Делаю конечный вдох, задерживая дыхание и на выдохе с кряхтением и шипением пытаюсь принять сидячее положение. Позвоночник предательски хрустит позвонок за позвонком, растягиваясь. Живот напрягается и внутри него что-то перекатывается и смещается, возвращаясь на место. На мгновение мир расплывается, а потом резко сходится в фокус, и от этого резкого перехода к горлу подкатывает тошнота. Я повторно осматриваю комнату, которая все ещё частично расплывается и пестрит белыми точками. Ебутся мишки, как же это было тяжело и сложно. Начинаю часто-часто дышать от трудности. Голова как-то странно закружилась, а между ребер и в груди стало что-то простреливать и болеть. Да ебанный… Но додумать мысль мне не дала открывающаяся в палату дверь. Еле-еле, слыша как что-то хрустит в шее, поворачиваю голову и смотрю на входящую ко мне женщину-блондинку. Вот сучка, она даже не в медицинском халате! Осматриваю ее. Не похожа она на врача, если честно, только если на пациентку пластического хирурга, с такими та сиськами при довольно-таки худеньком (ну или фигуристом) теле. Взгляд цепляется за то, как туго ткань её странной кофты, похожей на кимоно, обтягивает грудь. Я мысленно усмехаюсь от этого зрелища. Следом за ней забегает заходит ещё одна женщина с блокнотом в руках и также без халата. Даже удивительно. — Ну что, очнулась? — громко говорит блондинка. Ее голос отражается от стен и летит мне в уши, создавая боль и пульсацию в голове. Если бы я могла, я бы заткнула уши пальцами. Я закатываю глаза в надежде, что боль от этого утихнет. Вместо этого глазные яблоки давят на глазницы изнутри, и боль становится только острее. Меня резко хватают за подбородок, больно поднимая голову к потолку. Шея хрустит снова, теперь громче, и что-то в ней щёлкает, как сустав. Пальцы у бабищи твёрдые и горячие, и ногти с красными ногтями впиваются в щёки с двух сторон. Глаза резанул белый свет. Я сморщилась, чувствуя крепкую хватку этой женщины на своих щеках. Она светит фонариком мне в глаза, видимо, проверяя реакцию зрачков или что врачи там делают. Я слежу за светом, а перед глазами помимо белых точек теперь появились фиолетовые круги. — Да не жмурься ты! Открой глаза нормально! — бубнит женщина, поворачивая мою голову из стороны в сторону. Я терпеливо молчу, но злость внутри бурлила и простилась наружу. Где-то под рёбрами закипает горячая волна, пальцы на здоровой и действующей руке сами собой сжимаются в кулак, и ногти впиваются в ладонь. — Так, Шизуне, помоги мне, — приказывает блондинка второй женщине. Та как-то нервно и в спешке, даже напугано, подбегает ко мне и они вдвоем пытаются задрать вверх медицинскую рубашку. Ладони второй женщины прохладные и чуть влажные, когда она хватается за край моей рубашки. От контраста проходят мурашки по коже. Я сижу, сжав челюсть, потому что боль в ребрах и спине отзывается неприятной силой, а эти две клуши не совсем уж аккуратно обращаются со мной. Имя второй женщины странное, конечно. Иностранкам что ли… интересно откуда. Таджичка? Индуска? По спине проходит тепло с легким покалыванием и поглаживанием, и боль начинает постепенно проходить, будто мне вкололи обезбол и приложили грелку. Стало сразу хорошо и легко, а мысли постепенно приходили в порядок, облегчая голову. Я спокойно выдыхаю, радуясь, что мышцы постепенно расслабились, ушло то напряжение, которое сохранялось долгое время. Тёплая волна растекается от позвоночника к лопаткам, и я чувствую, как плечи опускаются сами собой, принося облегчение. Но как только я ощущаю лёгкость, приходит новое, тяжёлое чувство. Этот дискомфорт, не исчезающий с моим выдохом, будто пытается надавить на грудь. — Динамика восстановления положительная, хотя и замедленная. Регенерация тканей идёт в соответствии с ожиданиями, без осложнений. Процесс стабильный, но требует больше времени, — говорит старшая женщина, обходя меня. На мгновение мне показалось, что ее руки светились зеленым светом, но когда я моргнула, он исчез. Видимо, меня глюкнуло, а голова в норму не пришла. Или пришла не до конца. Или не в ту норму. Но мне кажется, что если бы всё было так просто, я не чувствовала бы пустоты, заполняющей меня с каждым вдохом. Я слегка кивнула на ее слова и смотрю в стенку, но лишь бы не на неё и не на ее огромные сиськи. Она, наверно, таким нарядом всех мужиков в больнице закошмарила. Сомневаюсь, что ей стыдно, наверно, наоборот, гордость за такую… широкую и большую душу. Ее голос говорил что-то на фоне, перемешиваясь с голосом второй женщины. Слова склеивались друг с другом, превращаясь в белый шум. Я их не слушала, копаясь в своих мыслях и воспоминаниях, из-за чего у меня разболелась голова. Я поморщилась, прикрывая глаза и выдыхая воздух, чувствуя как мои ребра смыкаются, но уже не принося ту боль. Сквозь бубнеж теток слышу как вновь открывается дверь. Я открываю один глаз, чтобы посмотреть кто вошел, но от удивления резко открываю и второй, быстро выпрямляя спину и втягивая воздух, что аж живот прилип к позвоночнику. Я задерживаю кислород в легких, боясь пошевелиться. Грудную клетку пробивает короткой, острой вспышкой, но я её почти не замечаю. Ребра начинают ныть от нагрузки, а в горле что-то чешется мелко, навязчиво. В дверях стоял как обычно невозмутимый он. Его серебрянные волосы были все такие же взлохмаченные, а взгляд, под которым залегли тени, стал ещё более уставшим. Его руки были убраны в карманы штанов и я заметила, что большой палец, который выглядывал из кармана, поглаживал ткань в каком-то нервном импульсе. Спина чуть сгорбленная, из-за чего он казался меньше и ниже, чем я его помню, но от того не менее привлекательным. Черная маска так и осталась его вечным спутником, плотно обтягивая нижнюю половину лица, и я вдруг поняла, что не помню, как выглядят его губы. а на теле появился странный темно-зеленый жилет, больше похожий на модифицированный бронежилет. Сердце в моей груди стало биться с такой скоростью, что я слышала его удары в своей голове. Бум, бум, бум. Удары отражались в висках, в зубах и на кончиках пальцев. Бум, бум, бум. И, кажется, его слышала не только я. Вторая женщина бросила на меня быстрый взгляд, и я на секунду испугалась, что сейчас кто-то спросит, не плохо ли мне. Я с тяжелым звуком выдыхаю воздух длинным, с низким горловым стоном и не могу получить желанный кислород обратно в лёгкие. Грудная клетка поднимается и замирает на половине, будто забыла, как надо дышать. Я открываю рот, но воздух не идёт. Лёгкие сплющились изнутри. это невозможно. это невероятно. это невозможно. Слова застревают в голове, повторяясь, как заезженная пластинка. — Какаши, спасибо, что соизволил прийти, — устало говорит блондинка, потирая переносицу. Её палец давит на переносицу с такой силой, что кожа вокруг краснеет. Имя, названное ею, резануло слух и прошло через мозг, активируя что-то неприятное и противное. Сердце бьется ещё быстрее и мне кажется ещё чуть-чуть и я упаду в обморок. К горлу подкатывает тошнотворный ком, я сглатываю, с трудом проталкивая слюну. — Йо, — он поднимает одну руку, приветствуя находившихся в комнате людей. Жест ленивый, расслабленный, но я замечаю, как пальцы на секунду сжимаются в кулак и тут же разжимаются. Я слежу за каждым его движением, за каждым его дыханием с голодной жадностью. Слежу даже за тем, как на его шее чуть заметно пульсирует жилка, когда он слегка приподнимает голову. Стараюсь уловить все, что можно, даже в моем состоянии. А Какаши в это время даже не смотрит в мою сторону. — Немного задержался, я… — продолжает говорить, но ему не дает договорить женщина. — Да-да, все как обычно, — блондинка старается сохранить спокойный и ровный тон в голосе, делая вдох. Вторая женщина рядом с ней стала нервничать ещё больше, наблюдая за начальницей. Её пальцы комкают край блокнота, сминая бумагу в мелкие гармошки. Кажется, что я сейчас начну нервничать следом. Напряжение в комнате становится плотным. — Давай ближе к делу, — женщина, чье имя я до сих пор не знаю, подошла ближе ко мне, продолжая смотреть на мужчину. Ее каблуки цокают по полу, — Ты в состоянии объяснить, что с тобой произошло? — мне на плечо с силой падает женская тяжелая рука и пальцы специально сжимают, причиняя боль, давит, показывая кто тут главный и что лучше мне ответить. Я слегка морщусь, сжимая зубы. Скулы сводит от напряжения, и я чувствую солёный привкус во рту. Кажется, прикусила щеку изнутри. Смотрю на Какаши молящимся взглядом, пытаюсь мысленно достучаться до него. Внутри меня все кричит. Он же смотрит на меня с холодной отстраненностью, отрешенно. В груди неприятно кольнуло от раздражения. Понятно. Мне полагаться не на кого. Понятно. Мне никто не поможет кроме меня самой. Понятно. Я сглатываю вязкую слюну и выдыхаю воздух боли, стараясь сконцентрироваться с мыслями, чтобы не подставить ни его, ни себя. В голове шумно и пусто одновременно. Блять, опять я думаю о других даже после такой подставы. — Я… — голос хрипит от долгого молчания. Связки вибрируют с трудом, и первый звук выходит сиплым, почти беззвучным, — я не уверена, не хочу подставить невинного человека, — увиливаю от ответа и, что самое главное, нельзя смотреть на женщину, которая сильнее сжимает моё плечо, — мне он кажется знакомым, но я не помню почему. Если хочешь скрыть правду, надо не сказать всё правды! Верно? Верно! Внутри всё дрожит мелкой дрожью. Я стараюсь контролировать пальцы на руке, которой я опираюсь на кровать, потому что они сами собой хотят начать выстукивать какой-то рваный ритм по простыне. Но нет, надо держаться. Какаши хмурится и я не понимаю, это он не одобряет, что я сказала или наоборот ожидал другой ответ? или он думает над своим ответом? Его брови сдвигаются на миллиметр, и на переносице залегает короткая вертикальная складка. Я вглядываюсь в неё, будто там написана подсказка. — Хорошо, — ровно говорит мой (ка)лечащий врач и наконец-то убирает руку с плеча. Пальцы отрываются от кожи по одному, сначала мизинец, потом безымянный, средний и на том месте, где они были, остаётся пульсирующее, горячее пятно. Я невольно выдыхаю с облегчением, так громко, что мне становится стыдно. Плечо ноет тупой, ноющей болью, и я чувствую, как кровь приливает обратно к сжатому месту, разливаясь покалывающим теплом. Блондинка смотрит на Какаши. Я тоже уперлась в него взглядом, прожигая мыслннно в нём дыру и проклиная всем на свете. Я с таким упорством смотрела на него, что создалось ощущение, будто у меня лопнули глазные капилляры, а челюсть непроизвольно сжимается сама собой, и я чувствую, как желваки заходили под кожей. А Какаши было всё равно на наши взгляды. А Какаши было все равно на наши взгляды, он смотрел куда-то в окно и думал о своем. Большой палец его правой руки всё так же гладил край кармана снаружи с монотонностью, как часы, будто он отсчитывал секунды до конца этого разговора. — Шизуне, запиши ее через три дня к Яманако, — спокойно говорит врач, встряхивая волосами. Пряди падают на плечи, и одна застревает на воротнике, но она не обращает на это внимания. Мне приходится внимательно проследить за реакцией Какаши, за тем, как его неприкрытый повязкой глаз расширяется в удивлении, а затем и то, как сильно нахмурились брови. Если бы я могла понять, что все это значит…. Но всё это вместе складывается в неприятную картину. Я с трудом поворачиваю голову в сторону Шизуну. Женщина стоит с таким же удивлением, с силой сжимая ручку и блокнот. — Но Господа Цунаде! — О, наконец-то я узнала имя этой… сисястой женщины. И что-то мне не нравится ни ее имя, ни то, что до меня резко приходит осознание, что буквально на вытянутую руку от меня у стенки стоит Какаши. Я хмурюсь, сжимая левой рукой простынь, чтобы не утерять кусочки реальности. А реальности ли? А насколько все это реально? Шизуне явно хотела что-то ещё сказать, но не прервали: — Вам не кажется, что девчонка ещё слаба? — слышу голос Какаши и уже поворачиваю голову в его сторону. То, с каким пренебрежением он это сказал, то, с какой холодностью… вызвало мурашки по коже и легкое негодование. — Все будет нормально, — Цунаде отмахивается от Какаши, принимая спокойный и расслабленный вид, — Кто тут врач: я или ты? Если я сказала, что через три дня, значит за эти три дня она восстановится, — Блондинка говорит совершенно спокойно, поправляя волосы и воротник одежды. Пальцы её двигаются медленно, лениво, но я вижу на секунду, что они задерживаются на воротнике, сжимают его чуть сильнее, чем нужно. Шизуне что-то активно записывает, кивая. Какаши стоит несколько секунд напряженный, явно что-то обдумывая, а после пожимает плечами, принимая расслабленный вид. Я слежу за каждым находящимся в этой комнате человека так сильно, что начинают болеть глаза. Веки тяжелеют, в глазницах пульсирует тупая боль, и каждый раз, когда я моргаю, перед взглядом вспыхивают оранжевые круги. И мозги уже кипят от напряжения. Блондинка продолжает что-то говорить, но меня уже начинает тошнить от их голосов и от звуков. Я просто хочу сейчас остаться в тишине, внутри себя и все обдумать. Потому что явно то, что сейчас происходит со мной, нихуя не нормально. — Ладно, — Цунаде хлопает в ладоши. Звук резко отражается от стен и разносится по комнате. Я вздрагиваю, прижимая плечи к ушам сквозь боль и зажмуриваю глаза, — С тобой всё ясно, — Говорит она мне и со спокойной улыбочкой отворачивается от меня, — Шизуне, собирайся. Шизуне кивает и делает шаг к двери, но замирает на полпути, оборачиваясь на Какаши. Он всё так же стоит у стены, не двигаясь, только глаза следят за каждым движением Цунаде, будто не доверяя. — Какаши, — голос Цунаде звучит холодно, с металлической ноткой, — ты тоже свободен. Она даже не спрашивает. Она приказывает и приказ этот нельзя оспаривать. И я чувствую, как в груди снова закипает непонятное мне раздражение. Какаши не двигается, даже не моргнул, только переводит взгляд с Цунаде на меня, а потом обратно. Медленно, со свойственной для него ленивостью, словно у него целая вечность. — Я останусь, — его голос ровный, без эмоций. На мгновение я подумала, что он просит, но нет, он просто констатирует факт, — Ненадолго. Цунаде замирает. Я вижу, как её плечи напрягаются, мышцы под тонкой тканью одежды становятся каменными. Она медленно поворачивается к Какаши, и в её глазах вспыхивает что-то опасное, огненное. — Исключено, — отрезает она. — Она пациентка и ей сейчас нужен покой. — Я не спрошу её ни о чём важном, — Какаши чуть наклоняет голову, и прядь серебряных волос падает на лоб. Цунаде делает шаг к нему. Теперь они стоят друг напротив друга. Она, уперев руки в боки, а он — засунув руки в карманы. Воздух между ними звенит и искрит, я чувствую этот звон зубами, всем телом. И мне становится даже неловко, что я стала… частью их проблемы. Шизуне сжимает блокнот так сильно, что бумага начинает трещать. Она смотрит то на Цунаде, то на Какаши, и её губы шевелятся без звука, будто она молится или считает что-то про себя. — Пять минут, — голос Цунаде звучит как приговор. Какаши молча кивает. Один раз. Это так на него похоже… Цунаде бросает на меня быстрый взгляд, а потом разворачивается и идёт к двери. Шизуне подпрыгивает на месте и бежит за ней, как нашкодившая собачонка. Дверь закрывается. Щелчок замка отдаётся в тишине, как выстрел. И мы остаёмся вдвоём. Тишина становится плотной, почти осязаемой. Я слышу, как стучит моё сердце слишком громко, слишком быстро; как воздух входит и выходит из моих лёгких с хриплым присвистом. Как где-то в коридоре затихают шаги Цунаде и Шизуне. Какаши не двигается. Он просто продолжает стоять у стены, прислонившись к ней плечом, и смотрит на меня. Просто смотрит. Не отводит взгляд и не моргает. Я же не смотрю на него, уперев свой взгляд куда-то в пол. По телу проходя. мурашки, озноб. Мне резко становится то жарко, то холодно. Но в итоге я не выдерживаю первой. — Чего ты хочешь? — голос хрипит, срывается. Я с трудом сглатываю. Горло сухое как наждачка. Какаши молчит ещё несколько секунд. Потом отклеивается от стены и делает медленный осторожный шаг ко мне, будто я могу испугать его, внезапно вскочить и начать брыкаться. — Ты в порядке? — спрашивает он и я по тупому моргаю, не понимаю. Он сейчас это серьёзно? Или прикалывается? — А ты как думаешь? — я киваю на свои бинты, на капельницу, на то, как я сижу на кровати, сгорбившись, будто старая бабка. Какаши останавливается в метре от меня. Теперь я вижу его вблизи. Глаза уставшие, с тёмными кругами под ними. И в них нет той холодной отстранённости, что была раньше. Там что-то другое. Что-то, от чего в груди становится тесно. Я часто моргаю, чтобы сбросить с себя наваждение и глупые мысли. Какаши молчит. Давит на меня своим молчанием, вынуждая сказать что-то нормальное, а не колкое. Я не знаю, что ответить. Правда слишком опасна, а ложь слишком глупа. Я сжимаю простынь в кулаке, чувствуя, как ткань впивается в ладонь. — А ты здесь при чём? — выдыхаю я. Злость просачивается в голос, и я не пытаюсь её скрыть. Я все ещё не осознаю всю реальность. Может, я салю? Какаши смотрит на меня долго. Очень долго. А потом делает то, чего я не ожидаю. Он садится на край моей кровати. Пружины скрипят под его весом, и я чувствую, как матрас проседает. Его рука была совсем рядом и я могла бы дотронуться до неё, если бы захотела. Чтобы убедиться в реальности происходящего. Он смотрит на меня, а я смотрю на него. Сердце пропускает удар. Потом второй. Потом начинает биться с такой силой, что я слышу пульс и шум в ушах. — Какаши, — говорю я, и это имя выходит хриплым, почти шёпотом. Он чуть заметно улыбается, я вижу, как край маски приподнимается, но взгляд его настолько холодный и серьезный, что не сопоставляется с общей картиной. — Что ты помнишь? — теперь его голос становится серьёзным, почти жёстким. Он подаётся вперёд, и я чувствую его теплое дыхание сквозь маску. Я замираю, чувствуя, как холодок ползёт по спине и молчу, не зная что сказать. Какаши резко оглядывается на дверь и также резко на окно. Потом снова смотрит на меня. — Молчишь? — Мужчина тяжело выдыхает и хмурится, что-то обдумывая. А после просто медленно встаёт. Его лицо снова становится непроницаемым, холодным. Он поправляет жилет и направляется к двери, не глядя на меня, даже не бросив в мою сторону прощального взгляда, — Отдохни хорошенько за эти три дня. Но на пороге он на секунду замирает, а после, будто взяв себя в руки, открывает дверь и выходит из палаты. Я остаюсь одна. Я смотрю на белый потолок и понимаю, что заснуть сегодня не получится. Потому что мне страшно. Хочется, чтобы кто-то обнял, погладил по голове, сказал, что все будет хорошо. Но этого не будет. Больше не будет.