Рандеву через миры.

Ночи здесь были бесконечно длинным. Я лежала на больничной койке, укрытая тонким, почти прозрачным одеялом и смотрела в потолок. Тяжелые, воспалённые веки давили вниз отчего глаза слипались, а мышцы лица ныли от напряжения. Делаю медленный вдох, а выдох ещё медленнее. Не успеваю посчитать до трех, как резко наступает темнота. Сознание отключалось без плавного перехода. Ни снов, ни картинок, ни даже ощущения падения как при сонном параличе. Просто пустота. Чёрная. Густая. Звенящая. В пустоте мне было спокойно. В пустоте не было страха. В пустоте… мне было привычно. Это было уже что-то родное для меня, даже ближе матери. А потом такой же резкий рывок. Я открывала глаза, моргала, не понимая, что меня насильно и грубо выдернуло из пустоты. Сердце колотилось где-то в горле, мешая нормально дышать. В ушах шумело так, что я не слышала собственных мыслей и чувств. Ладони горели, виски сжимались и разжимались, по позвоночнику бежала мелкая дрожь прямо от копчика до затылка. Я пыталась сесть на кровать, но тело не слушалось, получалось просто хватать ртом воздух как немощная рыба на суше. Больничная одежда промокла насквозь, волосы прилипли ко лбу и шее. Холодно. Холод пробирал до души, глубокий, костный, будто кто-то засунул мне под кожу кусок глыбы. А потом началась дрожь. Я чувствовала как каждый позвонок, как каждая косточка вибрировала в так дрожи и моему сердцу. Пот остывал на коже. Становилось ещё холоднее. Через пять минут — или через двадцать пять? — я перестала понимать время. Тело начинало успокаиваться, а дрожь стихала, сердце билось уже не так отчаянно, причиняя боль ребрам и дыхание медленно выравнивалось. Я гладила пальцами край простыни, чтобы почувствовать хоть что-то реальное. Глаза снова тяжелели и сознание резко покинуло меня. И снова меня встретила пустота. Чёрная. Густая. Но уже не звенящая. Без звуков и такая плотная, что закладывает уши. И снова рывок из пустоты. И снова пустота. И снова рывок. И так по кругу раз семь. Я хваталась за горло, за грудь, царапая ногтями и проверяла: дышу ли? Сердце бьётся? Кровь ещё течёт? Пришлось облокотиться на локоть, потому что что-то мне не очень хорошо…. Меня вырвало. Маленькими, горькими комками прямо на подушку. Желчь обожгла пищевод, оставляя после себя привкус ржавчины. Блять, не успела отвернуться. Протираю губы тыльной стороной ладони. С губ сползает вязкая слюна, смешанная с желчью, и тянется ниточкой к запястью. Той же ладонью скидываю мокрую, пахнущую кислятиной подушку на пол и она падает с влажным шлепком. Провожу рукой по месту, где лежала подушка и понимаю, что блеванула ещё и на матрас. Жёлтое пятно расплывается по серой простыне, пропитывая ткань насквозь и оставляя мокрый след и кислый резкий Запах ударяет в нос. Да ебанный ты… Тяжело дыша и прокручивая проклятия в голове, я осторожно, чтобы лишний раз не задеть ребра, переворачиваюсь на другую сторону кровати. Прохлада этой стороны дарит спокойствие и ощущение безмятежности. Надо бы открыть окно, потому что в палате воняет потом, рвотой и моим собственным одиночеством. Запах оседает на зубах, на языке, на нёбе, но мне так лень вставать, что я просто прикрыла глаза, втягивая в свое тело остатки прохлады с матраса. Хотелось плакать, но даже сил на слезы не было. Хотелось, чтобы меня пожалели, но жалеть некому. Никогда не кому. С закрытыми глазами Я Ждала пустоту. Потому что в пустоте было не страшно. В Пустоте не было даже меня самой.

***

В какой-то момент мой мир перевернулся с ног на голову, перемешался между собой в непонятные краски, а пустота превратилась в свет. Я чувствую босыми ногами пол. Пальцы поджимаются от холода, ногти царапают шершавую плитку, но тело не может удержать собственный вес и я бы могла упасть на колени, ободрав их о стерильную плитку, но что-то — или кто-то — не дал мне упасть, грубо схватив за предплечье. Чувствую себя безвольной тряпичной куклой, которая не может управлять собственным телом. Потому что так оно и есть, я не могу встать даже на ноги и нормально вздохнуть, мир все ещё плыл, стены наклоняются, пол уходит из-под ног, и каждый раз, когда я закрываю глаза, меня тянет обратно в пусто. Тошнота вновь подкатывала к горлу уже привычным комомс привкусом ржавчины. За другое плечо меня точно также схватили и куда-то поволокли. Я еле поспевала, даже нормально не встав на ноги, аятки скользили по кафелю, носки цеплялись за стыки между плитками. Голоса и лица смешались, я не понимала, что происходит и куда меня ведут, но и сил сопротивляться у меня нет. Я вертела головой, стараясь хоть что-то увидеть, запомнить, но зрение подводило. Глаз зацепился за мужчину слева. Его черные волосы были длинные, убранные в высокий хвост, а лица было не видно из-за маски в форме… даже не понимаю кого. Единственное что я понимала — меня куда-то вели. На допрос? Уже? А сколько прошло дней? Не знаю сколько мы шли, мозг нормально не функционировал. Ощущение, что меня чем-то напичкали, чтобы превратить в овоща. Блядство, знала же, что не надо принимать их лекарства, но допустила глупую мысль, что… Он бы не позволил им меня отравить. Зря. Очень зря. Теперь вот мучаюсь опять из-за своей наивности и глупости. Идиотка. Вечно ты лезешь в петлю с надеждой на верёвочку.

***

Комната, куда меня привели была хуже, чем я ожидала. А ожидала я кабинет. Обычный кабинет как был у меня. Стол, стулья, шкафы, возможно, даже диван, или одностороннее зеркало как в фильмах. Вместо этого серое помещение, похожее подвал. Голый бетон, по стенам пятна неизвестного происхождения, запах старого пота и железный привкус в затхлом. воздухе. Посередине тяжёлый металлический стул с креплениями на подлокотниках и подножках. Напротив табурет для допрашивающего. И всё. Но я ощущаю, или же это моя паранойя, выжженная годами работы, что стены здесь не просто стены. За ними кто-то есть. Я постаралась сглотнуть, но рот и горло были настолько сухими, что я, кажется, просто поцарапала гортань своими действиями. — Посадите. Мужчина, который ждал меня внутри, не представился. Я прищурилась и старалась вглядеться в его лицо, насколько это позволяло моё состояние. Лет сорок или пятьдесят, сложно сказать по изрезанному шрамами лицу. Ввалившиеся щёки, повязка на голове, скрывающая волосы. Одежда простая, почти бедная, но я цепляюсь за наплечники с металлическими вставками, которые говорят о боевом ранге. Жаль, что я не понимаю их ранги. Глаза его усталые, жестокие, с маленькими зрачками, которые смотрели на меня так, будто я созналась во всех грехах мира и не только, осталось только казнить. Мне помогли сесть. Вернее втолкнули в спину на кресло. Те же двое в масках, что вели меня по коридору, грубо усадили на стул, с силой пристегнули запястья к подлокотникам, что я почувствовала, как перекрывается кровь. Тот, что со шрамами, схватил меня за затылок, заставил смотреть прямо. — Смотри на меня, — велел шрамированный, — Пока разговариваем, смотришь мне в глаза. Пришлось подчинилась. Конечно же пришлось. Я старалась сохранить Дыхание ровным и расправить плечи насколько это было возможно в моем состоянии. Так я покажу, что готова к диалогу. — Только я задаю здесь вопросы. Ты отвечаешь, если хочешь остаться целой, — наш зрительный контакт длится несколько секунд, как бы подтверждая, что я услышала его, а после он гадко, максимально мерзко усмехается и окидывает меня взглядом, — Если мне не понравится твой ответ, то будет больно. Если покажется, что врёшь, то будет очень больно. — Я поняла, — Просипела скрипом голосом, о чем сразу же пожалело. Горло садануло с такой силой, что создалось ощущение, что оно просто треснуло, как сухая земля. В добавок я кивнула ему, ну, чтобы он точно убедился в моей понятливости. — И так… — Мужик делает шаг назад, но не садится на табурет, возвышая надо мной, — Откуда ты? С усилием мне приходится поднять голову, чтобы смотреть ему в глаза… И дается это очень тяжело, взгляд все ещё плывет и мужик плывет, так ещё и ебучая лампа светит прям в глаза… — Издалека, — Приходится напрягать голосовые связки, чтобы это произнести. Пидорасы, хоть бы воды дали. Даже на отравленную согласна. Мужик хмурится, слегка наклоняется вперёд: — Название. Мне приходится сделать вдох, натягивая бинты на ребрах, потому что предложение будет довольно-таки трудоемким. — Вы не знаете такого названия, — повторила я то, что решила для себя ещё в коридоре. — Мой ответ ничего вам не даст. Мужик слегка наклонил голову вбок и прищурился, анализируя меня и мою позу. Пауза затянулась на три удара сердца. А после он резко наклонился ко мне, надавливая пальцами мне между нижними ребрами. Целенаправленно так, зная, куда жать. Я шумно втянула в себя воздух, причиняя больше боли и прикусила язык до крови, чтобы не завопить. Зажмурилась, стараясь унять боль, но мысди путались, лишь усугубляя положение сосредоточением на этой самой боли. — А это уже мне решать, даст мне что-то твой ответ или нет, — шипит мужчина мне на ухо, — Я спросил один раз. Но тебе повезло, что я спрошу второй и тебе это обойдется: откуда ты? — Наверно из другого мира, — сказала я тихо, опуская голову вниз и зажмуриваясь, — Я не знаю, как сюда попала и куда это «сюда». И он продолжил. Вопросы сыпались один за другим. Где родилась, кто родители, есть ли муж, дети. Ответы короткие, насколько это возможно учитывая его вопросы. Не оправдывалась, не объясняла, не просила. Ровно то, что нужно, ни слова лишнего. А мужик молодец, хорошо все спрашивал, давил на этом: переспрашивал, задавая одни и те же вопросы, только сформулированные по другому; искал стыки, пытался запутать, перебивал на полуслове, менял интонации. От крика переходил к шёпоту, от шёпота к тишине, которая давила сильнее любых слов. Я держалась, насколько это позволяло мое состояние. Даже что-то умудрялась анализировать. Но мне было страшно. Пот скопился под мышками, холод образовался в кончиках пальцев, пульс задержался где-то в горле, но я держала лицо. — Знакома с Какаши? Вопрос упал как камень в болото. Я замерла на полсекунды. Не от неожиданности, а от понимания, что сейчас меня проверяют на ложь самым простым способом. На пульсе, на зрачках, на микродвижениях. Я не знаю, рассказывал ли он кому-то или нет… Пытаюсь вспомнить его характер, поведение, анализирую все время, проведенное вместе, что было когда-то. — Лицо знакомое, — ответила, глядя мужчине в глаза, — Но не помню откуда. — Правда? — Он мерзко улыбнулся, находясь около моего лица и я чувствовала вонь из его рта, — А он тебя помнит. Говорит, что нет. Но я-то вижу, как он на тебя смотрит. Интересно, почему? Хотя Хатаке молодец, не зря мастер маскировки, хорошо скрывает. Я промолчала. Промолчать как никак тоже ответ, но не тот, который ему нужен. Надзиратель задал ещё несколько вопросов вкруговую. Возвращался к Хатаке, к моему «другому миру», ко мне самой. Я отвечала. Держалась. Но внутри уже начинало трясти, разваливаться по кусочкам. Самообладание терялось. А я хотела, даже мечтала до скрежета в зубах, чтобы Какаши вошёл. Просто вошёл и сказал «стоп», или даже не сказал, а просто встал между мной и моим мучителем. Я метнула взгляд в сторону, на стену, за которой, я знала, кто-то есть. Но сейчас он был по ту сторону стены. И молчал.

***

За стеной-стеклом стояли четверо. Цунаде — Пятая Хокаге — скрестила руки на груди и смотрела на происходящее с растущим раздражением. Её губы сжались в тонкую линию, пальцы барабанили по предплечью. Она не любила, когда что-то шло не по её плану. А эта белобрысая девица в больничном халате, измазанная собственной кровью и блевотой, и не желающая ломаться, была сплошным «не по плану». Рядом Какаши, прислонившийся плечом к косяку, с книжкой в руке, но страницу не переворачивал уже пять минут. Иноичи стоял чуть поодаль, задумчиво поглаживая подбородок. И Шизуне, ведущая потокол допроса. — Она врёт? — спросила Цунаде, не оборачиваясь. — Нет, — ответил Иноичи, — Не врёт. Уклоняется, но не врёт. Её рассказ о другом мире… сомнителен, но… — он переводит взгляд на Какаши, хмурясь. — Тогда почему Ибики не может вытянуть из неё названия? — Потому что она профессионально уклоняется, — Яманако пожимает плечами, — Знает, как держать удар. Ибики давит, но она даёт ему ровно необходимый минимум. Не опасна, но и доверие не вызывает. Цунаде резко обернулась к Какаши: — Ты её знаешь. Не вопрос. Утверждение. — Лицо знакомое, — Какаши передёрнул плечом, копируя интонацию девчонки. Странно, что никто не заметил, как дрогнули его пальцы на обложке книги. — Я Вам уже говорил об этом… без протокола. — Вы оба знаете все, — отрезала Цунаде, — И мне надоело это представление, — Она шагнула к стеклу, вглядываясь в фигуру девчонки на стуле. Та сидела прямо, но уже чуть сгорбленно, явно сдавая позицию и было видно, что держится из последних сил. Пот на лбу скапливался, а губы бледные, но взгляд упрямый, цепкий. — Она знает больше, чем говорит, — сказала Цунаде, — И эта её манера отвечать… бесит. — У неё нет чакры, — Вмешивается Иноичи, — нет оружия, нет подготовки. Она гражданская. Из другого мира, если верить её словам, но гражданская. Тогда вопрос: как это вообще возможно? — Я и верю, но это не значит, что я доверяю, — Цунаде повернулась к нему, — Девчонку могли подменить, поменять память, да все что угодно… — Женщина хмурится, принимая решение, — Все таки ты должен это сделать. Иноичи помолчал. Помедлил, посмотрев за стекло. За стеклом у девчонки в очередной раз закончились силы и она опустила голову вниз, но Ибикит сжал её подбородок пальцами, заставляя смотреть прямо. — Но это будет травматично для неё. Она слаба, уверены ли Вы госпожа Цунаде, что она переживет это? Останется в своем разуме? Цунаде кивнула на стекло: — Смотри на неё. Она терпит, поэтому справится. Мне нужно знать, откуда она, кто её послал, и почему Какаши врёт мне в лицо, — Стреляет глазами в сторону Хатаке и грозно добавляет, — Ты счастливчик, что я до сих пор не отправила тебя за эту выходку под трибунал. Какаши не дрогнул. Только перевернул наконец страницу так ме-е-едленно, слишком осторожно. — Приказываю, — добавила Цунаде. — Иди. Иноичи вздохнул и направился к выходу. — Все бы могло обойтись, если бы Вы оба сказали мне правду. Какаши все услышал, конечно же слышал эти слова. И совесть начала грызть его.

***

Сквозь шумы голове и в ушах, я услышала шаги за дверью. Дверь открылась. Мой мучитель отошёл в сторону, освобождая место другому сотруднику. Мужчины кивнули друг другу в знал приветствия или чего-то там, и разошлись. Вместо шрамированного перед мной встал мужчина со светлыми волосами, собранными в хвост. Я удивилась. от того, что сразу его узнала, так как видела мельком в коридоре госпиталя, когда меня вели на допрос. У него были странные глаза с едва заметной белой окантовкой зрачка. — Меня зовут Иноичи, — сказал он мягко, почти дружелюбно, — Извини, что так выходит. Ты не будешь сопротивляться? — Смотря что вы собираетесь делать? — Я усмехнулась и почувствовала, как внутри всё обрывается. Стало ещё страшнее от его дружелюбности. — Залезу к тебе в голову и Узнаю правду, — Он наигранно мягко улыбнулся. И тут мне стало по настоящему, просто пиздец как реально, страшно. Он обошел меня, но все же подошёл спереди почти в плотную, и поднял руки, чтобы положить ладони мне на виски, обхватывая череп длинными костлявами пальцами в круг. Я замерла от испуга и даже перестала дышать. — Смотри на меня, — сказал Иноичи тихо, — Не отводи глаз. И постарайся не кричать, — Он давил словами, разделяя их и от этого становилось невыносимо. Верните того мужика, пожалуйста! А потом во мне резко что-то сломалось. Я почувствовала, как в голову входит игла. Тонкая, ледяная, бесконечно длинная. Она пронзает череп, не встречая сопротивления, и там, внутри, начинает расползаться щупальцами. Я раскрыла глаза пошире в надежде, что это поможет сбавить боль, но кажется сделала только хуже. — Отпусти, — прошептала, но губы не слушались. Язык стал ватным, — Пожалуйста… Иноичи не ответил. Его глаза закрылись. Лицо стало отстранённым, почти медитативным и от этого ещё более жутким. Меня выворачивало. Не желудком, нет, хотя тошнота усиливалась, во рту появился горький привкус, а слюна скапливалась во рту, уже начиная стекать из уголков губ Меня вывернуло наизнанку прямо на ментальном уровне. Воспоминания хлынули потоком без спроса, без контроля, наполняя голову хаосом и болью. Сначала была прокуренная комната в общаге, где царил запах дешёвых сигарет и пережаренной картошки, которую жарили в кастрюле за неимением сковородки. Потолки в этой комнате были желтые от подтеков, на столе пепельница с бычками разных марок, а за тонкой стеной, на которой висели плакаты с панками и рок-группами, кто-то активно и очень громко трахался. Я смеюсь. Ещё молодая, пьяная и озорная от свободы, без страха и с мыслями, что весь мир у моих ног. Потом мой рабочий стол, заваленный папками с бумагами. На подоконнике хранится фикус, который никто не поливает, потому что я сама забываю. Фикус этот давно должен был сдохнуть, но стоит. Как и я. На стене висел график дежурств. Моя фамилия гордо красовалась везде. Я брала чужие смены, потому что дома было невыносимо находиться в собственной лжи «нормальности». Потому что если я останавливалась, то начинала думать и обманывает саму себя. Почему-то в воспоминаниях особый акцент был на матери, плачущая в трубку и утверждающая, что я тварь неблагодарная, хотя у меня через двадцать минут совещание и сюсюкаться мне с ней некогда. Но мать снова звонит, прямо во время чёртового совещания. Телефон вибрирует на столе, я накрываю его папкой и делаю вид, что не слышу, а через час, когда совещание заканчивается, вылетаю из кабинета самая первая, чтобы перезвонить, потому что вдруг что-то случилось? Вдруг она умерла? Вдруг…? После перед глазами черное пятно: первое дело и сразу убийство. Жертва лежит на железной каталке в холодном бездушном морге. Девочка, совсем ещё маленькая, яркая для такого места и не вписывающаяся в эту картину безжизненности. Глаза у неё были открыты за неимением век и почему-то не закатанные назад. Мне говорили, что жертве смотреть в глаза нельзя, но я смотрела. Долго, упорно, запоминая цвет глаз. Голубые, с коричневым ободком, как у соседской кошки, которую переехала машина у меня на глазах в семь лет. Тогда это была не просто кошка, это было животное, живое существо. И девочка перед мной - не просто труп. Человек. Со своей небольшой историей, родителями и друзьями. Если бы она могла вырасти, наверно, могла бы стать знаменитой фигуристкой. Или гимнасткой. Или психопаткой, позволяющей своему третьему сожителю насиловать падчерицу, лишь бы мужик был рядом. Но этого мы никогда не узнаем. Потому что эта девочка больше не вырастит ни в фигуристку, ни в гимнастку, ни в психопатку. Она будет лежать в маленькой гробу под толщей земли. И тут картинка резка меняется ярким светом. И тут… Какаши. Теплота в груди, тень от груши и наш смех при наблюдении за Леей. И наконец боль в груди, животе и спине. Темнота. Холод. И темное, пустое и бездушное небо, с которого падали снежинки и крутились в воздухе. Я не контролировала это и не могла остановить. — Всё, — прошептал Иноичи, но я уже ничего не слышала. Оказывается я все это время кричала, срывая горло и оглушая саму себя, тратя последние силы. Нос защипало и залило тёплым. Кровь хлынула на губы, попадая в рот и стекая на подбородок, на больничный халат. Я попыталась вдохнуть и захлебнулась собственной кровью. Живот резко скрутило, пришлось согнуться, грудь прижалась к коленям и меня вырвало. Желчью, пеной, чем-то чёрным и горьким прямо на колени, на пол, себе под ноги. Какой… позор. Блять, неужели даже в моем состоянии и положении меня волнует как я выгляжу? Какой пиздец. Иноичи отдёрнул руки и поморщившись, сделал шаг назад. Я обмякла, силы окончательно ушли. Голова упала на грудь, с губ свисала кровавая нитка вперемешку с пеной и слюнями. Воздух не шел и я не могла дышать: в горле стоял ком из рвоты и крови, и каждый вдох отдавался жжением. Кто-то подхватил иеня за плечи, не давая упасть со стула прям лицом в. лужу собственной кровавой блевотины. — Твою мать, — выдохнула я сквозь кашель, сплевывая комок кому-то под ноги, — Блять… Слова вышли мокрыми, хлюпающими. Я подняла голову и сквозь пелену и слёзы увидела его. Какаши стоял рядом со мной и именно он придерживал меня. Если бы были силы, я бы удивилась. Если бы были силы на анализ, я бы увидела, что он хмурится, а под маской сжаты губы. И что как-то слишком крепко он сжимает мои плечи. Иноичи стоял и смотрел на всю эту сцену, сжав губы, а я посмотрела на Иноичи. Потом на Какаши и так и остановила взгляд на нем. — Лицо знакомое, — повторила я как бредовое заклинание. И сплюнув кровь на пол, вновь провалилась в свою долгожданную пустоту. И пустота приняла меня. Конечно приняла, всегда принимала. Она укутала, заткнула мне уши и закрыла глаза. Спасибо, что не предаёшь. Хоть бы никто не выдернул меня из неё, пожалуйста. Только бы не выдернули.