정신병*

      Тишина оглушает.       Глухая, вселенская, словно вакуум. Та самая, что бывает лишь в промежутке между реальностью и сном, когда тело еще лежит в постели, а душа уже расплетается в пар.       Джиюн открывает глаза. Вокруг темно, но тьма, обступившая ее, живая, с красными всполохами, как кровь под веками. Где-то вдалеке пульсирует свет. Девушка не ищет его источник взглядом. Она кожей чувствует — пространство неважно. Оно не держит. Оно дышит вместе с ней.       Под ногами не твердый пол. Может, мягкая простыня? Может, листва? Может, теплые волны Желтого моря? Джиюн уверенна в одном: ее тело проснулось раньше разума.       Затем приходит голос. Бархатный, медленный, слишком знакомый. Он утверждает:       — Ты вернулась. Не думал, что это возможно.       Джиюн не слышит шагов — только движение воздуха за спиной, как будто пространство сжалось, и все вокруг подалось к ней следом.       Его пальцы не касаются ее. Тепло проходит вдоль шеи, по позвоночнику, замирает на пояснице. Но вместо прикосновения — отступление. И шепот на коже:       — Ты хотела увидеть меня снова.       Она дрожит. Не от холода, а потому что знает ответ.       — Убирайся! Оставь меня в покое! Ненавижу! — Джиюн не произносит ничего из этого.       Она должна повернуться, ударить, убить. Но тело — предатель. Оно млеет лишь от иллюзии его сквозного взгляда. Оно помнит, как длинные тонкие пальцы касались ее лица, помнит, как сухие губы пробовали на вкус ее поцелуи. И просит еще, пока разум плавает между желанием и волей.       — Почему молчишь? — спрашивает беззвучно, но его голос гремит в голове.       В интонации проникает мороз, жалящий легкой усмешкой. Холод, который ей отлично знаком. Джиюн сотрясает от ужаса, ведь пугает иное — когда она успела привыкнуть к этим изменениям?       — Разве тебе нечего сказать мне, м?       За спиной ощущение присутствия — тяжелое, густое — оживший кошмар уже обрел плоть и точит когти. Глаза бегают, метаясь по пустоте, пытаясь найти лицо, которое она не видит, но не может забыть, хотя прошло столько времени…       — Ты дрожишь, — снова ласково. Голос теплый, обволакивающий, ставший почти родным, — не надо, не бойся.       Страх? Ах, если бы это был он.       Она слышит, как собственное сердце колотится в груди — вот-вот пробьется сквозь мышцы и кости и прыгнет в чужие ладони. Она должна ненавидеть, проклинать, отторгать всем существом. Да, Джиюн должна бояться, ведь Он отнял у нее целый мир.       Но она поднимает руки и заводит назад, пальцы сами путаются в его длинных волосах. Чудовище приближается, и мурлычет в шею.       "Исчезни!"       — Прикоснись, — шепчет она.       Разрешение звучит, как признание, как капитуляция, как петля на шее и выбитая из-под ног табуретка.       Он касается, он только этого и ждал. Все вокруг вспыхивает болезненным облегчением, а следом — обжигает стыдом.       Ладонь скользит по ее спине.       Медленно.       Легко.       Ее тело откликается волнением — не мыслью и не этикой. Спина выгибается, бедра подаются назад, в животе расходится жаром, тягучим огнем, пожирающим угли.       В ней словно борются двое, словно сумасшедшая здесь именно она. Мир вокруг не настоящий — Джиюн уверена — и это аргумент не в пользу трезвого рассудка, который дохлой рыбой трепыхается где-то на периферии. Разве можно противостоять соблазну, если знаешь, что мираж рассыплется в пепел, когда откроются веки? В этой фантасмагории она сама себе судья.       — Не стыдись, — шипит на ухо, искушая, — здесь нет морали. Только правда.       Он касается ее плеча губами. Не торопится. Ведь его цель — не взять, а довести до точки, где она сама попросит.       — Скажи, чего ты хочешь. Хоть раз честно. Во сне можно, правда, Джиюн?       Окружение вибрирует. Пространство обнимает ее невидимыми руками и укладывает в колыбель. Она все еще не понимает, где находится. Но и это не пугает. Как будто потеря ориентации — часть запретного ритуала.       Теперь она лежит, а он стоит у ее ног. Неясный силуэт, размытый, как тень. Но глаза — яркие, контрастные. Лед и пламя. Она не понимает, кто перед ней.       Добрый?       Злой?       Оба?       В его глазах нет сдержанности, но он не приближается. Только наблюдает.       — Твое тело так откровенно, а ты все еще молчишь.       Она приподнимается. Постель (если это постель) мягко отзывается под ней, словно создана из теплого тумана. По коже — капли. Пар? Пот? Его дыхание, которым пульсирует пространство? Что бы то ни было, ей нравится, как оно стекает вдоль позвоночника.       Лишь сейчас приходит осознание — она обнажена перед ним. Абсолютно. Бесстыдно. Он видел ее все это время. Влажный воздух скользил по телу, но она не чувствовала, а теперь ощутила жар от взгляда.       Мужского. Ясного. Жадного.       Ее первая реакция — прикрыться. Руки тянутся к груди, к животу, к коленям. Слишком много себя, он не должен видеть ее такой. Но мужчина тут же перехватывает запястья. Нежно, без боли, без давления — только контроль.       — Нет, — произносит твердо, — не прячься.       Он держит ее ладони, пока она смотрит в сторону, и лишь когда дыхание сбивается — приближается. Наклоняется, шепчет в висок:       — Я вижу всю тебя, Джиюн…       В голосе восхищение. Такое, какое случается у тех, кто впервые прикасается к чуду.       — Ты так прекрасна, — трепетно, почти ранимо.       Губы мажут по щеке.       — Я бы хотел смотреть на тебя вечно.       Джиюн замирает, и только сердце стучит до дрожи в кончиках пальцев.       — Я знаю, что недостоин. Но ты позволила. Ты всегда позволяла мне слишком много.       Он опускается на колени, не разрывая зрительного контакта. Ребром ладони касается ее бедра, как будто проверяет: она уже горит или только тлеет?       — Этот мир сделан из твоих желаний. Разреши ему вести. Освободись.       Она хочет закричать, что все это чертовски неправильно. Что этот голос не имеет над ней власти. Что ее нельзя трогать так точно. Но вместо слов — сбитое дыхание. Вместо запрета — протяжный стон. А он сидит у ее ног, готовый быть растерзанным невысказанной яростью. Смотрит, склонив голову, как пес, которому не нужно ничего, кроме касания ее руки.       Она тянется навстречу ладонями, грудью, бедрами. Материя сзади меняется, становится мягче, горячее. Под ней проступает… движение? Мир шевелится под ее спиной будто живой.       Он все еще внизу, все еще смотрит. И медленно ведет пальцами выше, скользя по внутренней стороне бедра.       Не спеша.       Не сразу.       С паузами.       — Здесь?       Она шумно втягивает воздух — слова не нужны.       Джиюн не замечает, когда закрывает глаза. Может, от перенасыщения. А может — чтобы не видеть того, что она позволяет ему делать. Зато тело видит все. Оно помнит касание даже там, где его уже нет.       Мужчина медленно поднимается, колено продавливает мягкость ее ложа. Нависает. Джиюн чувствует щекой нахальную ухмылку — маятник снова качнулся в обратную сторону. От таких виражей у нее захватывает дух. Нормально ли ощущать себя во власти обоих сразу?       — Тебя пугает то, насколько хорошо я тебя чувствую? Или заводит? Я никогда не касался женщин так, но тебя в своих объятиях представлял ежеминутно.       Она выдыхает, и с этим выдохом из ее груди уходит последняя выдержка.       — Если бы ты только знала, Джиюн, что было в моих мыслях…       Он скользит губами вверх по плечу. Жадно пьет с нее тепло. Ведет к впадине между ключиц — туда, где рождается дрожь. Вторая ладонь сжимает грудь, и Джиюн резко выгибается, как если бы тело пронзил электрический разряд.       — …ты бы сбежала, а не пыталась меня найти.       Пространство меняется. Влажность воздуха становится интенсивнее. Пульсация красного — быстрее. Под ее телом ткань слегка поднимается. Нечто держит ее, как чашу, как жертву, как подарок.       Ладонь на бедре теперь не осторожная. Теперь уверенная. Пальцы заходят выше, где кожа нежнее, где тепло становится мокрым, а желание — очевидным. Джиюн скребет ногтями по несуществующим простыням, ищет за что уцепиться, пока окружение стремительно скатывается в бездну.       Его губы снова на коже — дразнят томными поцелуями шею, грудь, соски, дрожащую линию живота.       — Такая настоящая...       Кажется, что он рисует по ней огнем, и каждый миллиметр этого пути — новый пик, в который она не знала, что способна подняться.       Поцелуй на тазовой косточке. Рука стекает вдоль нагого тела, отводит бедро в сторону.       Больше не спрашивает — можно ли. Он знает: она уже дала согласие.       Его губы — ниже.       Пальцы — выше.       Они встречаются там, где Хон Джиюн теряет себя.       Прикосновение.       Импульс.       Стон.       Джиюн дрожит изнутри от сладкой боли и жажды. Он ласкает ее, будто извиняясь, будто каждое прикосновение — это «прости», сотканное из кожи и дыхания. Он не вторгается, а вливается, как ее собственное желание, вернувшееся в виде ответа. Пальцы проникают в самую суть, мешаются с влагой, скользят медленно, с бесконечной нежностью — словно каждый миллиметр внутри нее требует подтверждения:       Это правда ты?       Ты здесь?       Ты хочешь?       А она стенает и просит еще.       Горячий язык то касается, то уходит. Играет с источником ее похоти — учит хотеть больше, чем она привыкла себе позволять. Джиюн подается навстречу, бедра давно двигаются сами, умоляя прекратить эту пытку.       — Донхён…       Имя не становится звуком, оно растворяется в нарастающей пульсации между ног. Но он слышит.       И останавливается.       Снова меняется?       — Я здесь, — шепчет спустя мгновение, благоговейно целуя кожу на внутренней стороне бедер.       Затем укус.       Джиюн вздрагивает.       Теперь пальцы двигаются глубже, точнее, настойчивее. Он ведет ее за грань и — когда она почти готова сорваться — не позволяет.       — Видела бы ты то, что вижу я, Джиюн.       Внутри — жар. Снаружи — ток. А между ними она — дрожащая, просящая, разочарованная отнятой наградой. Он приподнимается на руках, нависает сверху снова — глаза в глаза.       — Вот ты какая, когда не притворяешься.       Губы на губах, поцелуй со вкусом собственного желания доводит до исступления. Его язык врывается в рот напористо и развязно, а затем — медленно, с пьянящей нежностью. Джиюн задыхается от жадности. Ее легкие больше не хотят кислорода, им нужен только Он.       Донхён касается твердо, с грубым намерением, от которого холодит кожу, но через миг — из той же крови и плоти тянется другой. Ласково, любовно, с тем трепетом, который ломает душу сильнее, чем удары.       Но это и было блаженством.       Один — как нож, второй — как поцелуй на ране. Один хотел разрушить, другой умолял выжить. И все это в одном теле, в одном взгляде, в одном толчке, что разбивает ее на осколки.       — Джиюн...       Он входит медленно, тонет в ее мокрой искренности, шепчет что-то на ухо, гладит бедро. В нем — утешение, забота, почти страх. А потом тянет за волосы, кусает губы до медного вкуса. И в нем же — только голод.       Джиюн запрокидывает голову и громко стонет в своей одержимости. Она стала алтарем, на котором встретились два бога: деструктивный и созидательный, и оба пируют ее телом.       Возбуждение мутирует в разнузданную похоть, оно — пограничное состояние, смесь запретного наслаждения и абсолютного унижения. Джиюн чувствует себя счастливой и грязной одновременно, и это… сводит с ума.       — Ты чувствуешь это, да?       Она тянет руки ему за плечи, ноги оплетают узкий торс, впаивая мужчину в себя. Движения — то плавные, как волны, то резкие, будто он хочет стереть с нее что-то, чего она сама уже не помнит. Джиюн не может выбрать, кто из них сейчас ей нужен больше.       Ей и не нужно выбирать.       Пространство размыто заданным ритмом. Она не замечает, как его рука ловкой змеей скользит к горлу, пальцы сдавливают шею, перекрывая кислород, и перед влажным взором остаются только глаза. Острые, злые.       Джиюн знает это прикосновение. Не потому, что он делал с ней это раньше, а потому что когда-то он сделал это с другой.       Эти глаза видела Союн перед смертью?       Его лицо искажается. От ярости, от боли, от муки.       — Ты… всё разрушила, Джиюн.       Казалось бы, вот оно — ужас, память, вспышка сознания. Она должна вырваться, закричать, вонзиться зубами в манящий изгиб, под которым стучит пульс. Но вместо этого тело ломается в сладкой агонии. Джиюн кончает судорожно, неистово, с криком, со слезами, с непростительным восторгом.       Оргазм проходит сквозь нее, как острый клинок — наказание за грехопадение. Она бьется в объятиях монстра подстреленной птицей, сжимает его внутри себя, ощущая, как мужчина глубоко и горячо изливается следом. Клеймит.       — Я люблю тебя.       — Люблю…       — Прости.       — Не уходи.       Она вынырнула из кошмара с рваным вдохом. Легкие раскрылись хлопком, словно все это время она и впрямь тонула в омуте. Свет ударил по глазам первым. Даже сквозь занавески, даже сквозь ресницы. Он всегда безжалостен — утренний свет, вытаскивающий из снов, как из-под завала. Резкий, беспощадный, чистый.       В комнате было душно. Но простыни под ней были влажными не от жары. Сердце стучало неравномерно, гулко, всё никак не могло догнать реальность.       Она не сразу осознала, где находится. А главное — с кем. Прикрыла глаза ладонью, проклиная себя последними словами. Надавила на веки, пока не заболело.       Рядом на боку спал Кастиэль. Спокойный, по-утреннему милый, теплый. Его дыхание было ровным, почти бесшумным. Рукой он обнимал ее за плечи, как будто даже во сне держался, или оберегал.       Джиюн стиснула зубы и осторожно убрала его руку. Встала на цыпочках, по-женски плавно, привычно, стараясь не потревожить покой и умиротворение солнечной спальни.       Прошла в ванную, закрылась, прислонилась спиной к двери.       И зажала рот ладонью.       Это были не рыдания даже. А какое-то глухое, душераздирающее молчание с мокрым лицом, рваным дыханием и прокушенной до крови кожей. Без звука. Без права на звук в доме, который она делила с добрым, честным и любящим человеком.       Джиюн не знала, сколько прошло времени, прежде чем отпустило. Подошла к раковине. Включила воду. Подставила под ледяную струю саднящую ладонь. С ненавистью посмотрела на раскрасневшееся лицо в отражении.       Они не виделись почти год. С тех пор, как Джиюн в последний раз пришла к нему в изолятор и сидела напротив не в силах ничего ответить. Он смотрел на нее, как умирающий. А она смотрела, как палач. И ушла, когда он тянул к ней руки. Потому что так было правильно. Так было нужно. Он заслужил. Она поставила точку.       После — только терапия. Съемки. Интервью. Фанаты. Фальшивые улицы, на которых она в кадре играла любовь и рассказывала сценаристу, как правильно целовать в третьей серии, чтобы «зритель прочувствовал». Этому научил ее Туён — коллеги были в восторге. Несмотря на то, что господин Джин все еще находился в тени, пытаясь отмыться от семейного позора, его актерский талант высоко ценили в индустрии. Его уважали и ждали.       Сначала Джиюн казалось, что всё наконец закончилось. А потом началось это.       — Черт, — прошептала она и ударила ладонями по керамической раковине.       За прошедший год Донхён снился ей не раз и не два. Он тревожил ее мысли неустанно. Разговорами, признаниями, молчанием. Но никогда — так.       Сон был слишком реальным.       Она вспомнила, как он смотрел на нее. Будто был готов умереть, если она скажет, лишь бы еще раз вдохнуть запах ее волос. А она… она была не лучше. Даже когда на шее сомкнулась рука — не проснулась.       "Что за тварь, что за слабость, что за низость…"       Но между ног все еще пульсировало, отзывалось пустотой. И тело — словно после пожара. Сердце колотилось как сумасшедшее, не желая униматься, и болезненно стягивало грудную клетку.       Джиюн тронула губы пальцами, ощущая горечь того единственного поцелуя, с которого началось ее падение. Не во сне, а в холодной тесной комнате, где Эдему суждено было сгинуть.       Она вздрогнула и спрятала руку, как пойманная с поличным воровка, когда раздался тихий стук в дверь:       — Джиюн? Ты там?       Наскоро вытерев лицо полотенцем, отозвалась:       — Да. Проснулась пораньше, не хотела тебя будить. Скоро выйду.       Открыла шкафчик, высыпала на ладонь несколько цветных таблеток.       "Это пройдет", — говорила психотерапевт.       "Вы выбираете реальность".       Реальность…       Тогда как же объяснить то, что она не хотела просыпаться?       Если бог есть, он отвернулся от нее. Мораль? Она лопнула, как тонкий лед под горячим телом. Любовь? Это не любовь. Это заболевание.