정신병*

      — Всю жизнь я старался соответствовать чьим-то ожиданиям: притворялся, лгал, терпел, чтобы выжить, а когда понял, к чему это меня привело, было слишком поздно. Я стал монстром, Джиюн.       — Выбор есть всегда. Ты сделал неправильный.       — Возможно.       Он медленно моргнул, длинные ресницы отбросили мягкую тень на точеные скулы. Джиюн на мгновение залюбовалась. Мужчина обладал изысканной красотой, которая отлично бы вписалась в каст исторической дорамы. Тюремные стены ему не шли — она помнила. В той бетонной коробке бывший наставник выглядел инородно, почти вопиюще неправильно.       — Я всегда думал, что у меня не было и шанса прожить свою жизнь иначе. Даже когда вырос и стал смелее, чтобы подать голос. Даже когда пытался закончить все, он забирал контроль раньше.       Пальцы в задумчивости коснулись сетки шрамов на запястье. Донхён не старался привлечь внимание. Жест был непроизвольным и напоминал, скорее, привычку, реакцию на неприятные воспоминания. Джиюн поджала губы. Его тело… сколько еще оно хранило шрамов?       — И лишь когда встретил тебя, я понял, что действительно могу со всем покончить. Ты подарила мне эту силу. Научила по-настоящему чего-то желать. Стремиться к жизни, а не к выживанию. Я так безмерно хотел быть тем, кто имеет право быть рядом с тобой. Хотя понимал, что это невозможно.       Он осторожно приблизился. Замер на расстоянии вытянутой руки.       — Скажи, Джиюн, как мне следовало поступить? В какой момент?       — Ты мог рассказать мне.       — Рассказать? — он улыбнулся надломлено, печально, — и что бы ты сделала? Приняла бы? Простила?       Еще один шаг. Она не отступила, как не отступала и раньше.       — Ты бы даже не дослушала, я ведь знаю тебя. Ты — огонь, который вопреки дождю и ветру разгорается сильнее. Ты — эмоция в моменте. Ты — та, кто идет напролом даже с дулом у виска, и та, кто разводит костер прямо в моем кабинете.       Он улыбнулся.       — Если бы я сказал тебе правду, боюсь, ты бы сожгла там и меня. Вот это было бы зрелище.       Джиюн нервно усмехнулась. Зрелище действительно могло получиться захватывающим. Она бы пригласила Минхёка полюбоваться.       В ответ на ее скупую улыбку его собственная стала теплее. В уголках глаз появились морщинки.       Джиюн одернула себя. Странный разговор. Странные шутки.       — Поэтому я лгал, и тем самым воровал твое внимание. Крупицы тепла.       Она не ответила, лишь опустила взгляд, когда он наклонился к ее лицу.       — Я благодарен. В своей гнусной, никчемной жизни я не смел и мечтать о том, что однажды испытаю что-то подобное. Я любил тебя неправильно. Но так, как умел. А ты… Ты никогда не признаешься в этом даже сама себе, верно?       А затем его голос обрел внутреннюю силу, словно ветер, медленно закручивающий волны в смерч. Пальцы подцепили ее подбородок, заставили заглянуть в глаза. Безумные. Страшные.       — Однажды я уже сказал тебе, что не сдамся так просто. Если ты планировала сбежать, забыть, жить дальше, то совершила большую ошибку, подпустив меня ближе. Знаешь, что бывает, когда приручаешь зверя? Теперь я не отступлю. Ты сделала мне самый большой подарок, Джиюн. Дала смысл, желание цепляться за жизнь и свободу, пока не остановится сердце. Еще никогда на своей памяти я не хотел жить так сильно, как хочу сейчас. Из-за тебя.       Она не помнила, когда он пришел впервые. Сначала во снах. Потом стал появляться и вне — тихим шепотом в висках, случайной мыслью, которая не звучала ее голосом. Образом в тенях, который не исчезал, даже если моргнуть. Стоял у двери, не входя, и смотрел на нее так, будто знал что-то важное. Или вглядывался в панорамное окно ее спальни, когда дождь барабанил по стеклам. Его лицо мелькало среди массовки на съемочной площадке. Среди постояльцев кафе, куда она забегала купить кофе, выезжая из дома. Однажды Джиюн увидела его в толпе фанатов с кепкой, надвинутой на пол-лица. И все равно узнала — по слабой улыбке, скользнувшей по тонким губам.       Почему-то она не удивилась и не вздрогнула, когда голос рассек тишину пустой квартиры в первый раз. Будто знала: этот момент настанет.       — Ты правда веришь, что Минхёк не знал о намерениях отца? Подумай, Джиюн. Сделать заказ и послать сына в агентство, которое мечтал уничтожить…чтобы помочь тебе, моя отчаянная безумная героиня, разоблачить Эдема. Тем самым убрав исполнителя. Ни одна ниточка не приведет к нему, кроме моих показаний. Но и те можно не брать во внимание, ведь деньги могут многое, очень многое. И рты следователям затыкают прекрасно. Поверь, я знаю. Преступник наказан. Чисто сработано.       — Я верю ему.       — Мне ты тоже верила.       В ночи, когда Кастиэль задерживался на репетициях, а тишина по квартире тянулась липкими пальцами, Джиюн включала музыку, оставляла свет в коридоре. Словно маленькая девочка, прогоняющая монстров из-под кровати.       — Как Сонхва? Вы все еще общаетесь? Добрый мальчик, наблюдать за ним было сплошным удовольствием, особенно зная маленький секрет о его… наследственности. Я все ждал, когда в нем проявится хоть одна черта, присущая матери. Все же яблоко от яблоньки. Прекрасно знаком с этим на собственном примере.       — Сонхва не такой.       — Что ж, здесь… вынужден согласиться.       Иногда он сидел в ее любимом кресле в той же позе и с тем же взглядом, как она запомнила с их сеансов в агентстве.       — Кстати, в продолжении темы наследственности… Джин Туён прекрасный актер, ты имела честь убедиться в этом лично. Кажется, у тебя даже закрались сомнения на его счет. Однако… ты поверила и ему. Боже, Джиюн, ты просто прелесть! Стоит вызвать в тебе жалость, и ты тут же включаешь режим спасателя. Ты ведь знаешь, что он посещал ресторан? С отцом и без него.       — К поступкам отца Туён не имеет никакого отношения.       — Конечно, как скажешь. Мои слова против его… я в проигрышной позиции. Да и актером оказался куда хуже.       Иногда не появлялся вовсе, а просто нашептывал:       — Твои подруги — те еще особы. Знаешь, что говорила о тебе Ария? Я сейчас раскрою тайну личного сеанса, так что давай это будет нашим маленьким секретом? Впрочем, я ведь и не врач даже. Она завидовала. Никак не могла принять, что место лидера после смерти Союн досталось тебе. Но, наверное, ты и сама догадывалась об этом? Она злилась, в ее глазах ты была самым слабым звеном группы. Ария радовалась всякий раз, когда ты оступалась. Иногда провоцировала намеренно. Потом стыдилась, и так сильно хотела, чтобы я ее пожалел…       — Хватит.       — Что, даже не послушаешь про Ёну? Хотя там и говорить нечего. Просто ведомая овечка.       А иногда доводил до точки кипения, когда Джиюн затыкала уши, лишь бы не слышать. Но, конечно, это не спасало.       — А Кастиэль… Ха, признаюсь, тут уже личное… Если бы знал, как все обернется, не позволил бы отцу забрать его из клуба ни за какие деньги. Слышишь, Джиюн? Ты только моя.       Она не была до конца откровенна, говоря о степени своей нездоровости. Признаваться в таком было страшно даже врачу.       Что это сулило? Перевод на более сильные препараты, которые превратят ее в тень себя настоящей без права на полноценную жизнь и работу? Разговоры, в которых ее будут убеждать, что происходящее с ней «нормально», просто психика так интерпретирует травму?       Нет.       Она не пойдет по стопам Лина, она способна удержать контроль над своим разумом. Джиюн столько пережила, она не может сломаться, когда все закончилось. И она не станет скрывать свое состояние, даже если это ведет к неудобствам.       Психотерапевт отвечала:       — У вас создается ощущение, что Донхён — не просто воспоминание, а часть вас самой, как заноза в душе. Он появляется в моменты одиночества, напряжения, виной становится ассоциативная память: свет, запах, слова, обрывки прошлых ощущений. И это не бред, не галлюцинация, а прожитая боль, оставившая отпечаток в сознании. Не бойтесь этого, Джиюн, вы не безумны.       Верно, это пройдет.       Неважно, сколько времени понадобится, чтобы забыть. Она переступит через это, продолжит жить полной, насыщенной жизнью. Создаст новые счастливые моменты, которые выдавят кошмар из ее тела и памяти. Она не одна.       Джиюн смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Слишком тусклая кожа, слишком выразительные синяки. Как будто кто-то взял кисть и прорисовал на лице усталость со всей тщательностью художника-реалиста.       Прошла неделя.       Он больше не снился.       То ли из-за того, что Джиюн без согласования с врачом принимала дополнительную пилюлю, то ли из-за того, что держалась на кофеине и выматывалась на съемках до такой степени, что проваливалась в сон без сновидений.       Да, он больше не снился. Но застрял внутри желчью, которая не выходила даже с возобновившимися приступами тошноты.       Кастиэль беспокоился. Солнечным утром пятницы Джиюн больше напоминала покойницу — даже косметика не справлялась с последствиями ее усталости. Но она снова нанесла макияж, почистила зубы, проглотила таблетки. Все давно стало привычным.       Кас встретил ее робкой улыбкой. Ему пора было быть в агентстве — расписание забито с рассвета, — но он всегда ждал ее на кухне с чашкой свежеприготовленного кофе, с этой невесомой искренней заботой, от которой Джиюн, порой, чувствовала себя еще более виноватой.       Поцелуй в щеку, взаимный обмен «добрым утром».       Ритуал.       Без слов.       Они держались за него, будто это была гарантия нормальности. Но Джиюн знала, что они не в порядке. И никогда не скажут об этом, чтобы не ранить друг друга.       Иногда она задавалась вопросом, зачем мучает его? Зачем выпросила шанс возобновить отношения? И не находила в себе смелости признаться, что на тот момент это была отчаянная попытка не остаться в одиночестве.       Она любила его. По-своему. И все же — иначе, чем любил ее он. И стыдно было от того, что Хёнджун, кажется, это прекрасно понимал.       И все равно варил кофе.       И ждал.       И не требовал.       А она… да, она пользовалась его добротой.       Всякий раз Джиюн трусливо гнала прочь эти мысли, потому что они неизбежно вели к самокопанию, в котором она и так увязла по горло.       Чашки были не из набора. Одна с трещиной у ручки — ее, вторая с облупившимся рисунком сценического микрофона — его фанатский мерч трехлетней давности. Вещи, в которых жизнь теплилась больше, чем в ней — невыспавшейся и истощенной.       — Вечером я улетаю, могу оставить тебя за главную?       Джиюн выдавила неловкую улыбку. Пару дней назад она едва не сожгла кухню, пробуя себя на кулинарном поприще. Хотела устроить сюрприз — ужин при свечах, вино, ее первая попытка запечь что-то сложнее картошки. Все закончилось сработавшей сигнализацией, гарью и мукой в волосах. Жалкое зрелище. Кас ничего не сказал тогда, просто открыл окна, рассмеялся, поцеловал в макушку и заказал еду из ресторана.       — Не переживай, обещаю, что не приближусь к духовке до твоего возвращения.       Хёнджун лукаво ухмыльнулся и, потянувшись через стол, легонько щелкнул ее по носу.       — Уговор. Приготовим что-нибудь вместе? Устроим праздничный ужин в честь окончания нашего тура.       — Конечно. Волнуешься?       — Волнуюсь. Но, честно, я уверен, что все пройдет замечательно.       — Так и будет.       Он поцеловал ее на прощание, задержавшись рядом чуть дольше, чем позволял себе обычно. А Джиюн внезапно не захотела отпускать, как будто предчувствуя, что, если он оставит ее надолго в этот раз, случится нечто ужасное.       — Возвращайся скорее, — выдохнула она, сжимая Каса в крепких объятьях.       Парень слегка опешил, а затем потянулся за очередным поцелуем.       — Может быть, позвонить менеджеру и все отменить? Подумаешь, Япония…       Она рассмеялась.       — Нетушки, господин айдол, придется отдуваться за свою популярность.

~

      Кабинет был наполнен мягким светом. Приглушенная желтизна торшера разливалась по деревянному столику, на котором стояли аккуратные чашки с зеленым чаем. Джиюн сидела в кресле, закутавшись в кардиган и спрятав эмоции под тонкой вязью. Ноги подогнуты, плечи чуть сжаты.       Психотерапевт — госпожа Хан — подняла взгляд. Женщина средних лет, с чуть поседевшими висками и усталым, но добрым выражением лица. Она молчала, давая пациентке возможность начать. Это молчание было частью терапии.       Она к нему привыкла.       Чуть меньше года, каждую неделю.       Но за прошедшие десять минут Джиюн не произнесла ни слова, и тогда вступила доктор Хан:       — Мы давно не говорили о вашем наставнике.       Джиюн не вздрогнула внешне, хотя внутри затряслась от одного упоминания. Ее психотерапевт — чудесная женщина и замечательный специалист. Разумеется, ей хватило одного взгляда через порог, чтобы понять — что-то произошло. Снова.       — Я не хочу о нем говорить.       Доктор Хан мягко кивнула, заполняя паузу своим спокойствием, как бы напоминая: здесь нет спешки.       — Хорошо, — ее голос был невыносимо бережен, — не будем говорить о нем. Давайте поговорим о вас. О вас — и о том, почему вы не хотите его вспоминать.       Пауза.       — Что случилось, Джиюн? Вы много раз были на грани, но сегодня будто боитесь сами себя. Вы чувствуете ухудшение своего состояния?       Доктор Хан ждала. Не настаивала. Но ее глаза — как зеркало: отвести взгляд означало подтвердить. Признаться. Или попытаться солгать.       Джиюн поджала губы. Она не хотела говорить, не хотела признаваться в том, за что в мыслях обзывала себя самыми страшными словами. Ей было стыдно. Даже перед женщиной, которая в течение долгого времени помогала ей разбирать завалы пережитого кошмара.       — Он приснился мне.       — Донхён?       Голос психотерапевта прозвучал тише шороха, но в нем не было осуждения. Только присутствие. Она сделала небольшую пометку в блокноте — машинально, не отвлекая взгляда.       — Расскажете, каким был ваш сон? Что он делал? Или что делали вы? — вопрос, обернутый в ласковый тон, как хирургический надрез — не больно, но прямо в очаг вросшей заразы.       — Я не готова, простите.       — Не извиняйтесь. Ваше нежелание тоже часть разговора. Я уважаю его.       Психотерапевт разрешила короткую передышку, позволяя тишине осесть.       — Но я замечаю, что вы дрожите изнутри. Это был не просто сон, верно? А что-то, что осталось с вами после пробуждения. Я не хочу давить, но вы ведь знаете, как устроены наши сны после серьезных потрясений. Иногда это просто психика, которая застряла. Иногда — память, ищущая выход. А иногда — желание, которое мы запрещаем себе иметь.       Джиюн вскинула голову, глядя на женщину уязвлено. Неужели все настолько очевидно? Доктор Хан едва заметно прищурилась, почуяв истину, как акула — кровь.       — Что вы почувствовали, когда проснулись?       Джиюн разлепила сухие губы, выдохнула едва слышно:       — Вину, — спрятала кулаки в длинных рукавах одежды, — стыд.       — Вина — частая спутница выживших, а стыд часто появляется тогда, когда в нас борются несовместимые чувства. Когда человек, который причинил боль, неожиданно оказывается в наших фантазиях, — женщина чуть наклонилась, посмотрела в упор и будто бы сквозь тревогу — к самой сути, — Джиюн, вы не выбирали этот сон. Что бы в нем ни происходило, это не делает вас плохой. Сны — лишь один из способов, которыми психика говорит с нами.       Джиюн раздраженно отвернулась к окну. Казалось, эти беседы были закольцованы, каждый раз, каждый разговор — одна и та же мысль, но разными словами. За спиной год терапии, прием таблеток, работа на износ, чтобы не помнить, а результат — влажные фантазии о монстре, погубившем десятки жизней.       — Рядом со мной было много людей, — с нажимом произнесла она, глядя за стекло, — они поддерживали искренне и помогали бескорыстно. Утешали, когда было больно. Помогали обрести силы, когда я была готова сдаться. Он не был единственным. По правде говоря, он и наставником был не лучшим. Так почему… именно он застрял в моей голове?!       Доктор Хан не отвела взгляда, не вздрогнула от повышенного тона, не попыталась унять боль пациентки. Она осталась спокойной, как якорь в бушующем море.       — Потому что он — часть травмы. Самая острая, самая парадоксальная. Его образ — это не он сам. Это символ. Не всё, что застревает в нашей памяти, выбирается по справедливости. Психика — не судья и не моралист. Она выбирает то, что было насыщено сильнейшими эмоциями. Страх. Гнев. Ужас. И иногда… привязанность, которая зародилась еще до того, как все стало кошмарным.       Доктор Хан отложила блокнот, сцепила руки в замок.       — Он был частью вашего становления в какой-то момент. Когда мы теряем контроль, во сне или в глубокой уязвимости, мозг достает не тех, кто был «правильным». А тех, кто стал ядром конфликта. Вашим внутренним противоречием. Вы хотите стереть его. И я понимаю, почему. Но до тех пор, пока вы не проживете эту боль полностью, он будет приходить. Не как человек, а как узел в вашей памяти.       — Но как я должна сделать это?       — Медленно, — голос доктора зазвучал убаюкивающе. — Не как наказание. А как путь домой. Вы не обязаны понимать его. И тем более не обязаны прощать. Но выбирать — говорить об этом, чувствовать, разрешать себе испытывать даже самые постыдные эмоции — это и есть процесс проживания.       Она сделала акцент:       — Постыдное — не значит неправильное. Это просто то, что общество велит нам прятать. Но здесь, в этом кабинете, это не табу. Вы уже сделали самый важный шаг — начали говорить. Расскажите мне, Джиюн, что именно вызвало такую реакцию после пробуждения? Не сам факт близости, верно? А что-то глубже. Что именно ранило вас больше всего — в себе?       Она разомкнула губы. В глазах стояли слезы, но Джиюн упрямо не позволяла им сорваться. Призналась, будто на плахе перед казнью:       — Мне… хотелось остаться там. С ним.       Горло свело судорогой, она зарылась пальцами в волосы и потянула пряди до боли у корней.       — Я знаю, что это ужасно. Неправильно. Я знаю, что он сделал. Он отнял у меня Союн! И другие айдолы, боже… Столько людей, столько поломанных судеб… Он — чудовище. Так почему..? Почему?!       Джиюн зажмурилась, сжала зубы, напряглась всем телом, словно пыталась вытолкнуть из себя все те чувства, что копошились и выедали изнутри. Доктор Хан медленно выдохнула, но не шевельнулась — не отстранилась, не испугалась. Ее голос стал еще мягче, будто она говорила не с пациенткой, а с раненым ребенком:       — То, что вы не хотели просыпаться, не делает вас преступницей, Джиюн. Это значит, что что-то в этом сне дало вам обещание утешения. Пусть иллюзорного. Пусть страшного. Но мозг ищет выход, даже если путь — через тьму.       — И это не значит, что я действительно… чувствую к нему что-то?       — Нет, — доктор Хан покачала головой, — это может быть многое: зависимость, след травмы, эмоциональная привязанность, родившаяся в тот момент, когда вы были уязвимы и обнажены. Иногда наша психика цепляется за образ, который когда-то казался опорой, даже если на самом деле он ею не был. Вы не виноваты в том, что он укоренился внутри вас. Но вы в праве решать, что с этим образом делать.       Она помедлила, наблюдая за реакцией.       — Любовь рождается в свободе, в безопасности, во взаимности. У вас с ним не было ни одного из этих условий, верно? Значит, это не любовь. Это рана. Люди, склонные к манипуляциям, умеют чувствовать, кто перед ними. Донхён, вероятно, заметил вашу отзывчивость, доброту, веру в людей. И использовал это. Не обязательно осознанно, но использовал. А вы просто жили в том мире, где он еще не стал злодеем. Где он был вашим наставником, другом. Где вы хотели верить в лучшее. Это говорит о вас, Джиюн — не о нем. Вы были добры. Вы поступили так, как поступила бы любая чувствительная, честная душа, оказавшаяся рядом с человеком, который выглядел одиноким и потерянным. И в этом нет вашей вины.       Джиюн больше не сдерживала слез, позволяла им течь по щекам и подбородку.       — Скорее всего, вы действительно стали для него кем-то важным. Возможно, даже спасением. Но это не обязывает вас чувствовать к нему ничего. Не оправдывает его. Не стирает того, что он сделал. Иногда… даже чудовища умеют любить. Но это не делает их поступки менее чудовищными.       — Он заслужил гнить в тюрьме и не заслужил моей памяти.       Госпожа Хан чуть подалась вперед, но не нарушила личного пространства. Она не стала протягивать руку — понимала, что Джиюн не вынесет прикосновения. Вместо этого ее голос стал тише, словно тайна:       — Джиюн, память — не акт прощения. Желание — не индульгенция. Сон — не выбор. Люди, пережившие травму, иногда возвращаются туда не из любви к обидчику, а потому что там осталась часть их самих. В момент боли, страха, разрушения мы замираем. И если в том месте не случилось прощания, завершения… разум возвращается, как в незакрытую комнату.       Она посмотрела на Джиюн внимательно, не отводя взгляда:       — Он не заслуживает вашей памяти. Но вы заслуживаете исцеления. А оно не приходит тогда, когда мы прячемся. Оно приходит, когда мы позволяем себе вспомнить — и не разрушиться. Это не значит, что вы даете ему место в своей жизни. Это значит, что вы больше не убегаете от теней. Он приходит не потому, что вы этого хотите. Он приходит потому, что вы все еще боретесь. Ваш разум пытается обработать невозможное. И если вы отвернетесь, вытесните — он вернется снова. В другом образе. В другом сне.       Джиюн застыла, прикрыла глаза, выдохнула. Год назад она даже не представляла, насколько серьезно произошедшее отразится на ней. Как яд распространится по телу. Заразит мозг тяжелой болезнью, от которой нет лекарства, кроме времени и внутренней силы.       Часы на письменном столе отмеряли оставшиеся минуты приема. Доктор Хан молчала, позволяя Джиюн осмыслить результат сегодняшней беседы. Затем наклонилась к столику, взяла в руки чашку остывшего чая и задала вопрос.       Вопрос, который прозвучал, как выстрел в пустоте.       — Джиюн, вы думали о том, чтобы навестить его снова?