정신병*

      …Словно под ногами открылся люк, и Джиюн полетела вниз.       — Нет, — резко, почти испуганно. — Зачем?       Слишком быстрая реакция.       Слишком яркая.       — Зачем навещать того, кто и так не дает покоя? Он преступник, — она повторяла это из раза в раз, как заклинание.       Хах.       Такая лицемерка.       Как будто правда не думала об этом на протяжении многих месяцев. Не прокручивала момент их прощания — разговор, взгляд, с которым он проводил ее. Донхён знал, что она уйдет, но цеплялся до последнего, стоя на коленях, как грешник, ищущий прощения. Хотя прекрасно понимал, что не получит его.       «Не уходи так. Не уходи с ненавистью».       Но она ушла. И теперь расплачивалась? Что это, если не наказание?       Внезапно в голову проникла абсурдная мысль — может быть, он и не человек вовсе, а демон? Она дала разрешение, и он вошел в нее, как злобная сущность, заразившая безумием.       — Джиюн, — осторожно позвала доктор Хан, переключая внимание, — дело ведь не в нем, и не в том, что он сделал. А в вас. В том, что вы до сих пор запрещаете себе двигаться дальше. У вас остался незавершенный гештальт, и мозг продолжает цепляться. Потому что вы не дали себе договорить, не дали завершить эмоциональный контакт. Отсюда — сны, фантазии, ощущение присутствия. Ваш травмированный разум воспроизводит варианты неслучившихся бесед, используя память о Донхёне.       — Но я поставила точку, я все ему сказала!       — Боюсь, вы просто ушли и запретили себе возвращаться. Это немного иное.       — И что я должна делать?       — Поговорить. Просто. Без эмоций. Без свежих ран.       Джиюн откинулась на спинку кресла, и принялась рассматривать пальцы, спрятанные в рукавах. Она понимала, о чем говорила доктор Хан: в ту — последнюю — встречу, она действительно не ушла. Она сбежала. Обожженная вспыхнувшим между их телами пожаром. Напуганная эмоциями, которые вызвал их первый и единственный поцелуй. Ошеломленная глубиной своей тоски от предстоящей разлуки.       Джиюн ничего не ответила женщине, но внутри что-то сдвинулось. Высохли слезы, расслабились плечи. И вина, кошкой скребущая по ребрам, отпрыгнула куда-то в сторону. Легкие вдохнули воздух без дискомфорта, сдавливающего грудь.       Что, если она всё это время искала разрешения? Что, если кто-то должен был первым произнести: ты можешь.       Можешь увидеть. Можешь почувствовать. Можешь сгореть в этом огне, если правда хочешь.       Хоть на секунду.       Хоть раз.       Еще раз.       В этом нет ничего страшного.       Время сеанса истекло — часы издали электронную трель. Доктор Хан подошла к столу и выключила таймер. С улыбкой подытожила:       — Иногда единственный способ выбраться из петли — это пройти по ней до конца с открытыми глазами. Рискнете?       Шепот в голове источал довольство:       — Рискнешь, Джиюн?

      ~

      Тем же вечером она лежала на диване со сценарием в руках, перечитывая тот по сотому кругу. До выхода на съемочную площадку оставалась неделя, а Джиюн никак не могла перенести на себя мотивацию персонажа и запомнить порядок реплик.       В новой дораме она играла Хван Су — лучшую подругу главной героини — Ю Соль.       По ходу сюжета Хван Су оказывается настоящей мерзавкой. Хван Су подставляет, лжет, предает, уводит супруга. Многолетняя дружба оказывается пропитанной завистью. Главная героиня погибает в первой же серии по вине двух своих самых близких людей. А потом происходит какая-то магическая история с возвращением в прошлое. Ю Соль мстит всем своим обидчикам и уезжает в закат с красавчиком-боссом. Героиня Джиюн отправляется за решетку вместе с горе-супругом.       Хотелось, чтобы в реальной жизни существовал такой же волшебный способ обернуть время вспять. Тогда можно было бы переписать многое: сказать любимым слова, которые не были сказаны, не открывать душу людям, которые того не заслужили… Глаза слипались от усталости, строки расплывались в кашу.       Разумеется, он явился снова — на границе между дремотой и явью. Джиюн не спасли ни таблетки, ни попытки сконцентрироваться на репликах.       Реальность ускользала, как песок сквозь пальцы. Гостиная скоро наполнилась клубами пара. Интерьер поплыл, видоизменяясь во что-то отвратительно-знакомое.       Сцена.       Микрофон.       Помпезная роскошь в каждом углу, приглушенный красный свет, намекающий на непристойность, лицемерие и власть, которыми пропитались стены. На ней — наряд, вызывающий и откровенный. Один из первых, который наставник любезно одолжил перед дебютом в роли красивой куклы.       Его логово.       Столы были накрыты, фоном звучало фортепиано, но зал был пуст. А потом Джиюн увидела, как одинокий темный силуэт плавно лавирует между диванов.       — Как клуб «Эдемов сад» родился на пепелище «Пылающего солнца», которое ушло в закат с фанфарами и большим скандалом. Почти сразу, в тот же год. А знаешь почему? Потому что еще не успели остыть новостные сводки, а уже возник спрос. С обеих сторон. Богачам были нужны игрушки. Восходящим звездам — кошельки. И это придумал не я, и не мой отец. Это придумала система.       Она с вызовом вскинула подбородок:       — Ты приготовил для меня очередную исповедь?       Донхён замер и в задумчивости приложил пальцы к подбородку. Высокий хвост соскользнул с плеча, блеснув в свете подвесной лампы, как лоскут дорогого шелка. Он был одет в черные рубашку и брюки — как той ночью, когда Джиюн узнала всю правду. Чаще всего она видела его в этом образе.       — Ты сама задаешь вопросы.       Она промолчала, не соглашаясь и не отрицая. Тогда мужчина продолжил:       — Отец вводил меня в бизнес с юности. Будучи младше, наблюдая со стороны, я многого не понимал. У тех парней и девушек уже было все — любящие семьи, вполне успешная карьера, здоровье. Лишенный этого с рождения, я не осознавал, зачем они шли сюда.       Пауза.       — Ты спрашивала — сожалел ли я? Я всегда держал в голове то, что они пришли по своей воле. Очарованные деньгами и блеском, обещаниями лучшей жизни. Это был их осознанный выбор. И все-таки, да. Сожалел.       — Каждая украденная из-под отцовского носа вона, отправленная на благотворительность, была попыткой искупить сам факт моего существования. Я жил за счет чужих страданий — зачем? Никем не любимый, не особенный даже. Почему другие должны были мучиться, чтобы я продолжал открывать глаза каждое утро? Когда отец умер, стало хуже. Я не питал к нему светлых чувств, но осознание того, что единственный, кто так отчаянно боролся за меня, сгорел, не замечая собственной болезни, легло бременем. Обязанностью. Донхён ликовал, а я думал: может, я был рожден стать злодеем? Ничего личного. Просто судьба.       — Хватит давить на жалость, — она покачала головой.       Донхён рассмеялся. Открыто, по-ребячески.       — Но ты же так любишь слезливые истории, Джиюн! Ты видишь в людях только хорошее, ищешь истоки червоточины. Даже во мне. До самой последней секунды ты не верила, кто я такой. Даже когда рассказал, что сделал с твоей сестрой, ты… хотела простить Юнги? Моя светлая, добрая девочка, твое сердце истекает кровью, я знаю.       Классическая музыка на фоне сменила аранжировку, вместо легких клавишных по помещению потекли первые скрипичные ноты, и Джиюн померещилось, что это стонет не инструмент, а ее душа.       — Не смей говорить о ней.       Его улыбка застыла, взгляд стал окоченевшим, как посмертная маска.       — Мне жаль. Я не желал для Союн такого исхода.       — Замолчи.       — …Она не знала меня, но сразу почувствовала, из чего я сделан. Никакой не Эдем — а сопляк в маске карателя. Она была прекрасна в своей смелости. Стояла напротив убийцы и свирепствовала — не сломленная, не напуганная, уверенная в своей правоте до последнего, пока сам я трясся изнутри, как загнанный заяц, и старался держать лицо.       — Закрой рот!       — …Она стала моим призраком. В беспробудной тьме я хватался за ее угасающий взгляд, как за соломинку, чтобы вконец не помутиться рассудком. А потом появилась ты.       Шаг навстречу. Единственный. Но мужчина внезапно оказался очень близко.       — Джиюн. Я дал тебе выбор, и, черт возьми, ты должна была сделать то, что намеревалась сделать Союн. А ты… ты даже не сказала, что ненавидишь…       Она отвернулась от него не в силах выносить этот сценарий. Хотелось исчезнуть, вернуться в реальность, но Джиюн понятия не имела, где в этом лабиринте разума кнопка аварийного выхода.       — Прости, давай не будем ругаться.       Он словно почувствовал ее мысль, приблизился со спины и выглянул из-за плеча.       — Твоя доктор Хан создает впечатление мудрой женщины. Но слишком много болтовни, напичканной терминологией, когда ты всего лишь соскучилась, не находишь?       В его голос вернулись ехидные интонации. Джиюн прикрыла глаза, ощущая давление на виски и знакомую щемоту в сердце.       — Тебя тянет к тому, к кому не должно. Ты просто слишком совестная, чтобы позволить себе раствориться в чувствах, которые нарекла запретными. Травма? Нет. И ты это знаешь.       Ловкие пальцы поймали локон ее волос.       — Разве у нас не было взаимности? Разве ты не сходила с ума, когда я был так близко, но не позволял себе даже прикосновение? Разве ты не была свободна в выборе — приходить или нет? Но из раза в раз оказывалась на моем пороге. Даже когда подозревала, даже когда было страшно. А было ли тебе на самом деле страшно? Ты же знала, что я бы никогда не причинил тебе вреда. У меня было множество возможностей, но я не воспользовался ни одной.       Он наклонился ниже и шепнул на ухо:       — Я жду тебя, Джиюн. И тоже соскучился. Безумно.

~

      Она приехала с выцветшей уверенностью. Сердце стучало неравномерно, то и дело сбиваясь на истерические скачки. Пальцы цеплялись за сумку, будто та могла помочь удержать равновесие.       Высокий забор, укрытый плотной вуалью колючей проволоки, остался за спиной. Впереди — старое здание тюрьмы. Оно глядело своими слепыми окнами, и Джиюн внезапно поймала себя на мысли: «А вдруг он не захочет ее видеть?»       Насколько это оправданная затея? Не станет ли хуже? Но доктор Хан была экспертом — той, что поддерживала ее столько времени, знала ее историю изнутри и снаружи. И Джиюн искренне хотела верить, что сегодня сможет поставить окончательную точку. Попрощаться правильно.       Отпустить.       Предупреждать никого из знакомых она не стала — едва ли кто-то оценил бы ее выходку. О конфиденциальности Джиюн позаботилась, и даже в случае утечки, была готова выслушать отповедь от менеджера постфактум. Это же всего лишь встреча. Ничего криминального. Ничего.       У ворот тюрьмы стояла тишина — серая, безликая, под стать поздней осени в этих краях. Узкий проход для посетителей, металлоискатель, камеры, таблички с пояснительными надписями. Ее проводили внутрь — в приемное помещение с жесткими пластиковыми стульями. Там правил тусклый свет и запах кофе из автомата, который, судя по внешнему виду, варил отчаяние уже не первый год.       Пожилая женщина за стойкой выглядела как человек, утративший связь с эмоциями лет двадцать назад. Ни намека на сочувствие, ни тени раздражения — просто глухая отрешенность человека, работающего с чужим горем каждый день.       — Документы, разрешение.       Джиюн молча подала всё, что требовалось. Женщина постучала по клавиатуре, щелкнула мышкой. Ее брови чуть дрогнули в нечитаемом выражении.       — Вам одобрили заявку?       Джиюн сделала всё накануне. Слишком торопилась, чтобы не передумать, а потом не спала до утра, перечитывая письмо с подтверждением. Тюремная система Кореи сдержанная, отточенная до автоматизма — онлайн-заявка, прикрепленное удостоверение личности, короткий одобрительный ответ без лишних слов. Все было верно: имя, номер, дата, время.       — Да. Что-то не так?       — Вас не предупредили?       Женщина листала что-то на мониторе. Туда-сюда. Потом остановилась. И просто посмотрела на Джиюн взглядом, в котором не было ни удивления, ни волнения. Только равнодушие. Такое вежливое, бесконечно утомленное равнодушие.       — Он умер.       Джиюн замерла. Сначала ничего не поняла. Будто слова прошли мимо — как радио на фоне или гул в метро.       А потом тишина.       Такая же, как бывает после хлопка грома, когда перестаешь слышать собственное сердце. Только шум крови в ушах, через который пробивались обрывки фраз:       «…шесть месяцев назад…»       «…что-то с сердцем…»       «…Чунхи, подойди…»       «…помнишь, того, с волосами…»       «…что был на призрака похож…»       — …Мисс Хон Джиюн!       Она моргнула.       — Система обрабатывает запросы автоматически и иногда сбоит. Мне жаль, вы зря проделали такой путь.       Джиюн не почувствовала удара, катастрофы, земли, ушедшей из-под ног — только странное ничего. Как если бы ей сообщили, что умер кто-то незнакомый. Она кивнула — машинально. Потом еще раз. Взяла документы обеими руками, аккуратно, будто боялась уронить.       На улице пахло мокрым асфальтом и было тихо. Казалось, сам воздух застыл в ожидании, когда она поймет.       Джиюн сделала несколько шагов от проходной. Привычным жестом накинула капюшон, достала из кармана маску.       — Госпожа! Госпожа, постойте!       Обернулась.       Парнишка в серой форме персонала, на вид лет семнадцати — и что только забыл в таком месте? — выскочил за ней, размахивая рукой, стараясь привлечь внимание. Едва нагнав ее, юноша поклонился.       — Вы ведь пришли к заключенному Джу?       Она рассеянно кивнула, даже не ответив на приветствие.       — Вот.       Он сунул в ее руки потрепанный кусок картона.       — Перед тем, как заключенный Джу…       Мальчишка внезапно сбился или просто не захотел произносить вслух — слишком молодой, чтобы без страха говорить о смерти. Хотя Джиюн не сильно старше. И ничего, свыклась.       — Он просил написать, если не успеет сам. И передать красивой госпоже, которая придет навестить его. Думаю, речь шла о вас.       Она опустила глаза. В руках — самодельный конверт с ее именем. Почерк — тонкий, аккуратный, упрямо живой.       Джиюн поклялась не приходить. А он все равно ждал.       — Благодарю, — она наметила поклон, пряча взгляд.       Холодный ветер ударил в лицо, как только ворота тюрьмы остались позади. Осеннее небо нависало низко, серое, будто пепел растерли по облакам. Заморозки еще не были сильными, но утренний иней блестел на металлических перилах, и асфальт под ногами казался скользким. В воздухе пахло выхлопами и солью. Люди проходили мимо, не оборачиваясь. Город жил своей жизнью — равнодушной, будничной.       Она остановилась в переулке, в двух кварталах от тюрьмы. Просто встала меж стен плотно посаженных зданий и вскрыла конверт. Внутри была короткая записка:       «Во всем мире ты — единственное, ради чего мне стоило бороться.       Haneuljeongwon Memorial Hall,       блок D, ниша 73»       Она сжала в пальцах клочок желтой бумаги с адресом ячейки в колумбарии и признанием, начертанным корявым почерком, похожим на детский. Он попросил мальчишку-охранника написать ей любовное послание?       Из груди внезапно вырвался смешок. Затем еще один. И еще.       Прямо на глазах ветер сорвал последний лист с куста у дороги, и откуда-то изнутри, как из глубокой ямы, выполз первый рваный всхлип.       Сначала задрожали губы. Потом — пальцы. А потом она осела на корточки, прямо там, у стены, спрятав лицо в руки, как потерянный ребенок, который не знает, где его родители. Джиюн смяла записку с адресом, ставшим конечной точкой маршрута для человека, что всю жизнь простоял на обочине.       В груди образовалась пустота, холодная и бесконечная, смешанная с горечью сожаления и упреком к самой себе за то, что так и не смогла помочь ему по-настоящему. А могла ли?       Она знала, что это должно было случиться. Его сердце едва поддерживало жизнь, даже когда он был свободен, а за этими серыми стенами, где нет ни света, ни надежды, оно окончательно перестало биться. Тот, кто держался в мире с помощью лекарств и операций, сгорел быстро, как спичка. В последнюю встречу — теперь она помнила ее как в замедленной съемке — он выглядел изможденным, бледным, с тенями под глазами, которые не скрывали ни тревоги, ни боли.       Не было шумихи в прессе, не было кричащих заголовков газет. Джиюн знала, как это работает. Системе не нужно лишнее напоминание о том, чему она позволила случиться.       Никто не пришел.       Никто не знал.       Он исчез в тишине, как исчезал всегда.       Забвение.       Все рассыпалось. Разум отказывался принимать правду, словно выстраивая защиту от грядущей бури. Но Джиюн чувствовала, как неумолимо приближается лавина. Реальность, от которой не спрятаться, просто закрыв глаза.       — Не совсем то, чего ты ожидала, да? О, Джиюн, ты что, расстроена? Выше нос! В мире теперь чуть меньше зла.       В той новой реальности — горькое осознание: любовь и ненависть, страх и надежда, прощение и обида — всё смешалось. Больше не имело значения, что правильно, а что — нет. Она стояла на пороге нового мира. Мира без него.       Замерзшие дрожащие пальцы до боли впились в асфальт.       — Не плачь, ты же знала, что это случится. Теперь ты наконец можешь признаться себе во всем. Справедливость пришла тихо, без пафоса. Ты победила меня. Окончательно.       Единственное место, где он останется жив — это ее поломанный рассудок.

~

      Хёнджун написал, что группа задержится в Японии еще на пару дней. Джиюн скромно порадовалась, что он не застанет ее в том странном пограничном состоянии, в котором она пребывала последние сутки. Между истерикой и абсолютным безразличием. Рыданиями и злым хохотом. Светом и тенью. Жизнью и смертью.       Везде где-то между.       Пролистав еще пару видео в инстаграме, она провела пальцем по лицу Кастиэля, пойманном фотографом с лучшей позиции. Он сиял на сцене. Джиюн улыбнулась. Печально и очень виновато.       Экран телефона моргнул, уведомляя о прибытии такси. Она взяла очки и маску и покинула квартиру.       Джиюн не рассказала психотерапевту. Сначала решила, что должна попрощаться.       Автомобиль плавно скользил по мокрым дорогам, рассекая туман спящего города. За запотевшими окнами Сеул дрожал в серых акварельных тонах. Деревья вдоль улиц стояли нагими, вытянув к небу худые, дрожащие ветви. Листья давно опали, унесенные дождем и ветром, оставив от себя лишь хрупкий хруст под чужими шагами. На горизонте сквозь тяжелые облака пробивался размытый солнечный луч — выцветший, как старая фотография. Ближе к холмам свет становился отчетливей. Он ложился на склон, на мраморные ниши, на цветы в стеклянных вазах.       Колумбарий находился за чертой города — в предгорьях, где Сеул постепенно рассыпался в туманную тишину. Возвышался, как каменное эхо потухших жизней. Таксист высадил ее у подножия, поросшего старым кленом и соснами. Терпкий воздух пах сырой корой и увядшей травой.       Внутри царила церковная тишина. По обе стороны длинного коридора — стеклянные ниши, выстроенные в строгие ряды. В каждой — урна, черно-белая фотография, цветы, маленькие подношения. Некоторые ячейки были пусты, заклеенные бумажной печатью.       Стены муниципального колумбария принимали и сирот, и бездомных, и особо опасных преступников. Тех, до кого не было дела никому. Кто занимался его похоронами? Адвокат?       Джиюн остановилась. Порыв ветра проник внутрь вместе с запахом хвои и прогретой пыли.       Табличка под нишей носила имя Джу Донхёна. Мальчика, который никогда не рождался. Но который умер в безвестности.       Пальцы сами потянулись к короткому начертанию.       — Ты все же пришла, — привычный голос рассек тишину, поднял из груди ком, застрявший в горле.       — Прошло столько времени, а я до сих пор не могу выскрести тебя из себя. Представляешь, даже призрак Союн, чью смерть я переживала так тяжело и долго, не являлся ко мне. А мерзавец, вроде тебя, поселился в моей голове, как у себя дома. Ты изводил меня во сне и наяву, но, если честно, иногда я радовалась твоему присутствию. Я скучала по нашим разговорам.       — Джиюн…       — Ты жаждал моего признания. Сейчас я готова. Потому что знаю — больше не могу держать это в себе, иначе увязну. Мне жаль, что я опоздала.       Она должна была чувствовать облегчение, ведь Донхён был ужасным человеком, который разрушил множество жизней. Логика требовала радоваться его смерти, словно это была справедливая кара, возмездие. Но сердце стягивали силки.       Не было радости.       Облегчения не было.       Вместо этого — бездонная пустота и неподъемная тяжесть одновременно. Как будто чего-то не хватало, и организм функционировал неправильно. Как будто часть ее выдрали с корнем и бросили на дно урны за стеклом. Он ушел, но не исчез из ее памяти, не перестал жить в ее мыслях.       Эдем не щадил никого. Играл чужими жизнями, как фигурами на шахматной доске, манипулировал изящно, тянул за ниточки и улыбался. А перед ней вдруг — сломался. Открыл душу, доверился.       Разум сходил с ума от неопределенности. Он — как загадка с двумя дверями: одна вела к нежности, другая — к жестокости. И каждый раз, когда Джиюн смотрела на него, она не знала, кто перед ней: Юнги, которого нужно спасти, или Донхён, который заслуживает наказания.       Кто из них реальность, а кто наваждение? Можно ли спасти зло, если оно тебя любит? Пряталось ли за этими вопросами ее личное спасение?       В какой-то момент Джиюн чувствовала не просто влечение. Это было что-то страшнее, мощнее и глубже, что-то из самых темных закоулков души. Ощущение власти над хищником. Иллюзия контроля в хаосе. Одержимость в роли жертвы. Дикое желание стать для него тем, ради кого он сдерживался.       Он — ее внутренний запрет. Ее тень. Ее страх. Ее тайна.       — Я любила тебя. Неправильно. Вопреки всему, чему меня учили с детства. Вопреки тому, кем я сама была. И пусть доктор Хан говорит, что это симптом. Сейчас — возможно, но тогда… все было по-настоящему. Ты не должен был стать тем, кто согреет сердце. Но в те редкие моменты, когда ты открывался, когда не отталкивал, когда делился своей болью и выслушивал мою, я видела в тебе больше, чем должна была. Эти иррациональные чувства, как падение — знаешь, что разобьешься, и все равно шагаешь в пустоту ради нескольких секунд полета. Мне кажется, что я зависла где-то между небом и землей. Почти год… Донхён. Юнги. Отпусти меня.       — Я не могу, Джиюн, — надтреснутое, больное, — ты что, не прочла мою записку?       Она горько усмехнулась, покачала головой, опуская воспаленный взгляд и роняя первые слезы:       — Не разобрала слов.       Мужчина мягко рассмеялся.       Джиюн редко говорила с фантомом в голове, страшась подкармливать свое расстройство. Но сейчас слова рвались наружу, отчаянно цепляясь за последнее, что ей осталось.       — Неудивительно. У Юнсо всего три класса образования.       Картинка поплыла от скопившейся в глазах влаги, размыв очертания каменных плит на полу.       Все было кончено. Джиюн зажмурилась.       — Не сбежишь?       — Я пыталась. Не вышло.       Чужой вздох — тихий, как шелест листвы, усыпавшей склон для покойников, словно неозвученное «так и знал».       — Не боишься?       Она разомкнула губы, почти произнесла: «Нет, ведь я уже привыкла».       Не ответила. Не успела.       Мурашки прошлись вдоль позвоночника снизу вверх тонкой наледью. Джиюн задержала дыхание, впервые отметив странное. Новое. Неправильное. В помещение сквозь плотную завесь облаков проник один-единственный солнечный луч. И от фигуры, замершей в дверном проеме за ее спиной, поползла тень.       Длинная. Настоящая. Живая.       Шаг.       Джиюн резко обернулась.       На нем был черный свитер под горло и черное пальто, которого она никогда прежде не видела. Волосы завязаны в низкий хвост, а глаза смотрели через прозрачные стекла очков слишком знакомо, слишком цепко. Несколько прядей небрежно упали на лицо. Он поднял руку и пальцем стянул маску к подбородку.       Нет.       Она отшатнулась, бедром задела столик с курильницей для благовоний. Металлический грохот эхом разошелся по пустынному коридору, в котором застыли двое.       Нет.       — Джиюн, — брови сошлись к переносице. На мужском лице, лишенном признаков болезни или смерти, отразилась вина.       — Нет… Как это…       …Возможно?       — Джиюн, пожалуйста…       Она не могла сойти с ума настолько глубоко, чтобы не просто увидеть мираж, а провалиться в мир, где он — реален. Почему? За что? В какой момент сломалась? Все ведь было правильно — терапия, таблетки, больные чувства, отпускающие день за днем. Не сразу, со скрипом, но доктор Хан вела ее своей твердой рукой из тьмы к свету. Залечивала раны.       Джиюн призналась, чтобы отпустить. Но вместо отпущения почувствовала, как на горле сомкнулся невидимый ледяной ошейник. Потому что Он был слишком близко, источал живое тепло и все еще пах жасмином, как в их первую встречу.       Она дернулась в сторону.       Он — следом.       — Нет! Не подходи!       Джиюн ранено всхлипнула, когда он не послушал и протянул руку. Она попятилась, но ладонь легла на плечо и настойчиво подтолкнула навстречу. Джиюн замотала головой, но вмиг ослабевшее от шока и стресса тело почти безропотно подчинилось властному жесту.       Мгновение спустя он заковал ее в своих объятиях, а она осела на пол и разрыдалась громко и некрасиво, сминая в кулаках ворот мужского пальто. Этот плач был похож на вой подстреленного оленя. Если бы кто-то увидел их со стороны — решил бы, что бедная девушка не в силах смириться с потерей кого-то любимого. Но все было до абсурда наоборот.       В этой странной мизансцене, кажется, именно Джиюн была готова умереть.       — Тише. Тише.       Он положил ладонь на ее макушку, прижал крепче. И она вцепилась в него с такой силой, будто желала сломать. Или убедиться, что он реален. Она реальна. И они оба — не плод воображения, а все еще часть мира, который продолжал дышать и жить где-то там, за пределами.       Она не сумасшедшая. Не может этого быть!       Джиюн закричала. Он остался. Не исчез, не растворился в воздухе. Позволил утонуть себе и ей в бессвязном отчаянном вопле, эхом отразившемся от пустых стен места упокоения.       — Нет-нет-нет..! Нет!       Он баюкал ее в своих руках, гладил по волосам, шептал признания и целовал в макушку, пока ее истерика не превратилась в выжженную отрешенность. Она не знала, сколько это продолжалось, но, когда закончилось, тишина колумбария стала тотальной.       Джиюн не пошевелилась. Не было гнева. Не было страха. Не было горя. Только невыносимая усталость.       У нее должны были быть вопросы, но зацепилась она за единственный:       — Чего ты от меня хочешь? — обессилено пробормотала в складки промокшего от слез кашемира. — Что еще тебе надо?       Донхён отстранился, заглянув в глаза.       — Ты знаешь.       Обнял ладонями ее лицо, сцеловал с щек соленые дорожки.       — После встречи с тобой у меня было только одно желание.       Она мотнула головой, уворачиваясь от болезненной ласки. Каждый поцелуй, как надрез. Лоб, нос, глаза.       — Я слышал все. Каждое слово. И не заслужил ни одного.       — Это все какой-то бред…       Джиюн сфокусировала взгляд. Встревоженное лицо было близко, смотрело в упор. Он не изменился — как это возможно? В глазах все та же опасная, хищная нежность, та же тьма, замаскированная под тепло. Между ними — дни, недели, месяцы разлуки, но, казалось, они расстались только вчера.       А может, не было Эдема? Не было тюрьмы, не было расследования, не было смертей.       — Она пустая?       — Нет. Там прах другого человека.       Джиюн промолчала и медленно моргнула, безразлично отводя глаза от урны. Истерика забрала последние силы.       — Я знаю, что никогда не заслужу прощения. И все же имею наглость просить. Один-единственный шанс сделать все правильно.       Она усмехнулась, не веря своим ушам. Правильно? В его голове "правильно" начиналось с чужой смерти и побега от правосудия? Замотала головой, отчаянно и капризно, не желая слышать никаких объяснений. Внутри что-то надломилось. Уже давно — он просто надавил. Джиюн физически ощутила, как паутиной трещин покрывается стена, которую она по кирпичику возводила между собой и своими кошмарами. Разум сыпался.       — Я начал лечение. Врач сказал, что потребуется много времени и усилий, но в моем случае хорошо, что личностей только две и обе идут на контакт. Джиюн, я буду стараться.       В мыслях пронеслись обрывки сцен, не то рассказанных им самим в далеком прошлом, не то увиденных уже ею в одном из сновидений. Те же слова, та же интонация, тот же упрямый взгляд. Ребенок, смычок, окровавленные пальцы.       Мальчик, который мечтал стать Донхёном.       Мужчина, который пытался остаться Юнги.       — Мы можем исчезнуть. Не начать сначала, но попробовать по-другому.       Он наклонился. И вдруг прошептал доверительно, с холодной решимостью:       — А можем выехать за город, найти тихое место. И ты выстрелишь мне в висок. Не бойся последствий, водитель обо всем позаботится. Закончи все. Это будет честно.       Джиюн пробрало, она дернулась, но он не отпустил. Продолжал стоять на коленях, держать в своих лапах и выедать ее сердце.       — Ты болен.       Следующая усмешка принадлежала ему.       Рядом послышался скрип дверцы — женщина в темной куртке открыла одну из ниш и положила туда красную гвоздику. Прикоснувшись к стеклу, как к лицу, она прошептала слова, оставшиеся только между ней и усопшим. Затем нетвердо отступила, скользнула потухшим взглядом по странной паре у соседней ниши. И ушла, оставляя после себя осязаемый след скорби. Несколько минут назад Джиюн выглядела так же, прощаясь с призраком. А теперь ее мир в очередной раз сделал смертельную петлю и обратился в труху.       С нее довольно. Хватит.       Если все это иллюзия, пускай. Если она позволила болезни обрести над собой контроль, проникнуть вглубь и укорениться в венах настолько, что реальность наложилась на бред, пускай. Если он взаправду пришел за ней оттуда, откуда не возвращаются, пускай. Разве способна она противостоять такой силе? Он хочет ее в свое логово? Пусть забирает.       Она слишком устала, чтобы бороться. С ним. С собой. Устала бежать. Притворяться. Договариваться с совестью.       Донхён снова прижал ее к груди, спрятал от кошмаров, которые он же когда-то и сплел вокруг нее. Наощупь его ладони нашли ее, заключили в мягкий кокон и поднесли к губам. Он поцеловал дрожащие пальцы.       — Пойдем в машину?       Внезапно стало легко-легко. Будто в руках ее качали не руки палача, а ласковые волны. Свежие слезы обожгли лицо. Джиюн прикрыла глаза и рассмеялась. Так звонко, так искренне, так зло.       В конечном итоге…       Кто из них двоих болен сильнее?