weakness

      Джером открыл глаза с неимоверным усилием: веки налились свинцовой тяжестью, а свет, просачивающийся сквозь жалюзи, бил по глазам совершенно безжалостно.              Простыня под ним была мокрой насквозь, как будто он спал в луже, и при этом омерзительно холодной. Он открыл глаза шире и сразу пожалел.              Голова болела, будто ее накачали воздухом и теперь она собиралась лопнуть, горло саднило при каждом глотке, в носу будто распухли все сосуды разом, и дышать получалось только ртом.              Все его тело потряхивало той тонкой и мерзкой дрожью, от которой зубы стучат сами по себе, и невозможно расслабиться. Джером попытался медленно сесть, тут же его бросило обратно в жестокую реальность: позвоночник пронзила тянущая ломота, в глазах потемнело, и он на секунду подумал, что сейчас потеряет сознание прямо на кровати.              Паника пришла не сразу. Сначала было просто раздражение, потом — осознание.              Он сел, сжав кулаки, чтобы как-то держать себя в сознании. Ему нужно было прийти в себя, собраться.              Сегодня был один из тех дней, когда все расписано по часам.              Скэриэл вчера еще сказал: «Ты сам знаешь, я не могу быть в двух местах сразу. Без тебя — никак.»       Джером тогда кивнул. Он вообще не спорил с ним, потому что в их связке в основном он был глазами, ушами и ногами. Если он выпадет, да еще и так глупо, по-детски, из-за температуры и какого-то насморка, все рассыпется. И Скэриэл… Он вряд ли будет орать. Он просто замолчит, станет холодным. Будет ужасно разочарован.              Этого Джером вынести не мог.              Джером был не из тех, кто болеет. Он не имел на это права.              Он сел, вернее, попытался. Ему пришлось зажать рот тыльной стороной руки, чтобы подавить кашель. Горло рвануло саднящей болью, из глаз брызнули слезы. Какого черта это всегда случается так не вовремя!              Он нашарил худи на полу. Оно было прохладное, и надевать его на горячую, вспотевшую кожу оказалось пыткой, материал неприятно лип к телу, а на каждое движение нужно было усилие.              Внутри, помимо жара и озноба, росло что-то еще — то ли злость, то ли страх. Он подвел, сдался глупому ослабшему телу, как дурак. Даже не замечал, как все это развивалось — вчера же вечером чувствовал себя нормально… Немного першило в горле, но он списал это на вонючий дым от сигарет Скэриэла и колу из холодильника. Теперь же он превратился в жалкое больное существо, которое не имело права таким быть.              «Если не появлюсь — он психанет…» — подумал Джером и вздрогнул от собственной мысли.              Он вышел в коридор. Ему хотелось лечь прямо тут, на полу. Хоть на минуту, просто закрыть глаза и перестать думать.              Он вспомнил, как Скэриэл однажды сказал тихо, беззлобно: «Я могу простить многое, но не когда ты сдаешься в неподходящий момент.», и это врезалось в память Джерома, осталось в его мыслях надолго, и вот теперь, вопреки здравому смыслу, он шел вниз, надеясь, что Скэриэл ничего не заметит.              Проклятая лестница показалось ему как минимум Эверестом. «Спуск — самая тяжелая часть восхождения на пик…» — вспомнились ему слова диктора из какой-то документалки, которую Скэриэл слушал, пока Джером готовил для них ужин, невольно вслушиваясь в рассказ, чтобы после, когда пройдет немного времени, блеснуть перед Скэриэлом каким-то запавшим в память фактом или просто поддержать с ним разговор, когда тот начнет, как обычно, умничать.              Каждый шаг отдавался в ногах гулкой болью. Джером держался за перила, как за спасательный круг, горло жгло так, что он инстинктивно сглотнул и сдавленно застонал от боли.              Снизу доносился звук — тихий, спокойный. Шум посуды, шорох какой-то упаковки. Скэриэл точно был на кухне.              Джером остановился на полпути, тяжело оперся на перила.              Он знал, что сейчас надо будет просто дойти до кухни, не сказать ничего лишнего, выглядеть вменяемо. Справиться.              Он умел. Он делал это раньше, когда голова была в крови, когда ребра болели от ударов, когда пальцы не гнулись от онемения.              Он может. Он должен.              Он сделал еще шаг, потом еще. И все внутри кричало «остановись!», но он не слушал, потому что самым страшным была не болезнь. Самое страшное для Джерома — это разочаровать Скэриэла.              Джером дошел до конца лестницы, постоял секунду и шагнул в кухню.              Комната была залита холодным утренним светом. Скэриэл стоял у плиты, насыпая хлопья в большую миску, не глядя. В свободной руке он держал телефон, быстро пролистывая что-то на экране.              Он пробурчал себе под нос нечто невнятное, затем вслух, не поднимая на Джерома глаз, кинул:              — Отправь Валери план, который мы вчера составили. Только не весь, — он на секунду задумался, глотнув молока прямо из бутылки, — Лишнего ей знать не надо.              Джером кивнул, после сообразил, что Скэриэл не смотрит на него, а значит ждет ответа вслух. Он замешкался на секунду, а когда посмотрел на Скэриэла вновь, то понял, что тот еще держал в руках телефон, но больше не смотрел в него. Скэриэл смотрел на Джерома.              — Что это за вид? — спросил он негромко, без эмоций. — Что с тобой?              Джером попытался махнуть рукой, даже улыбнулся, как мог. Сделал шаг вперед, почти споткнулся о собственные ноги.              — Пустяки, — голос сорвался сразу, с первого же слова, с хрипом, как будто в глотке что-то застряло. — Я просто…              Он хотел сказать, что не выспался, что прохладно было ночью, что… бывает, ничего страшного. Он говорил это уже десятки раз в других ситуациях, и каждый раз Скэриэл не вникал в детали, кивал только и говорил, чтобы Джером сообщил ему, если станет хуже. Но сейчас слова словно застряли в горле.              Тело Джерома чуть повело вправо, и он оперся рукой на край стола, чтобы не завалиться. Горячо лицу стало не только от жара, а от стыда.              Скэриэл отложил телефон, не глядя, медленно, будто специально подчеркивая, что теперь его внимание принадлежит только Джерому.              — Я же говорил купить нормальные ботинки, — сказал он без наезда, но твердо. — И куртка эта твоя вообще ни о чем.              Он сделал шаг ближе.              — Вот к чему приводит твое упрямство. Я же тебя предупреждал, — он говорил это не с упреком, просто как факт. — Но ты вечно все тянешь. «Потом». «Не горит». А теперь вот горишь сам.              Он стоял перед ним на расстоянии вытянутой руки. Джерому захотелось отступить, потому что было невыносимо чувствовать себя таким — расплавленным, разбитым, и чтобы это видел именно Скэриэл. Он стоял слишком близко, видел слишком много.              — Сядь, — сказал Скэриэл, и это уже был не вопрос, не совет, а приказ. — Ты же не выдержишь еще и минуты на ногах.              Джером попытался возразить, что-то вроде «нормально все», но сам голос выдал его — сиплый, рваный. Он понял, что дальше изображать, что все в порядке, бессмысленно.              Он сел на ближайший стул, спина его сгорбилась сама, голова опустилась. Он ненавидел это положение — слабое и потерянное. Хотел выпрямиться, держать осанку, но тело не слушалось.              Скэриэл склонился к нему, коснулся его лба тыльной стороной ладони.              — Хреново все, — вздохнул он. — Ты реально весь горишь.              В груди у Джерома защемило от этого тона — прямого и… теплого?              Скэриэл умел быть холодным, беспощадным. Приятным — когда хотел. Манипулятивным — всегда. Но сейчас он был… искренним? Или просто очень хорошо притворялся.              И все равно — это чувствовалось. Это было.              Джером сидел, глядя в стол, и дышал неглубоко, чтобы не спровоцировать новый приступ кашля. Он чувствовал, как все нутро хочет просто лечь на бок и заснуть.              — Ладно, — сказал Скэриэл тихо, — Сейчас разберемся с этим. Вернись в постель.              От неожиданности Джером не сразу среагировал. Сидел, поникший, как тряпичная кукла, пытаясь уловить, серьезно это или нет. И — главное — как на это реагировать.              — Не могу, — хрипло выдохнул он, подняв глаза. — У нас дела. Сегодня нужно проследить за тем чистокровным, ты сам говорил. Я справлюсь, мне только отдышаться немного надо…              Голос снова подвел, сломался где-то на середине. И на слове «справлюсь» звучал особенно глупо.              Скэриэл слушал молча. Лицо его почти не двигалось, только взгляд стал жестче, и Джером понял, что ничего не выйдет.              — Все пошли к черту, — отрезал Скэриэл. — Слежка, чистокровные, дела. Ты валишься с ног. И если ты этого не понимаешь, значит, я принимаю решение за тебя. Если ты еще раз попытаешься сделать вид, что все нормально, я тебя сам отнесу наверх и запру в комнате.              Он не стал ничего больше объяснять, не стал убеждать, просто развернулся и вышел из кухни. В его движениях было что-то злое, но словно не на Джерома.              Где-то в соседней комнате что-то глухо загремело — может, аптечка, может, ящик. Шаги Скэриэла прозвучали как-то сбивчиво: сначала он прошел дальше, к лестнице, потом остановился, и через считанные секунды вернулся.              — Идешь? — спросил он.              И вот тут Джером впервые за день позволил себе расслабиться. Не полностью — это было невозможно, слишком много всего внутри: боль, слабость, страх, вина. Но что-то отпустило, чуть ослабло напряжение в плечах. Сейчас — впервые — он понял, что не надо спорить, не нужно доказывать, что он заслуживает отдыха.              Он медленно поднялся. Тело отреагировало протестом, будто все, что в нем болело, собралось вместе и заорало, чтобы он снова замер. Но он не подал виду, просто встал, посмотрел на Скэриэла.              — Спасибо, — почти беззвучно выдохнул он.              Тот никак не отреагировал, только шагнул в сторону, освобождая проход.              Джером поднялся по лестнице, один шаг за другим, ощущая за спиной взгляд Скэриэла, и впервые за много дней — или недель? — не чувствовал, что должен стыдиться.              Он упал на кровать, едва дойдя. Никаких сил не осталось.              Как сквозь вату он слышал, что Скэриэл ходит туда-сюда по комнате, создавая суету, принося мелочи, которые, казалось, должны были помочь.              — Попробуй глоток. Осторожно, — у его лица оказалась чашка, а плеча коснулась крепкая рука, помогая приподняться. Джером с трудом поднялся, опираясь локтем о подушку.              Молоко, мед — вкус обжигал горло, но после второго глотка стало капельку легче дышать. Он хотел что-то сказать, но Скэриэл просто молча принял у него чашку обратно, поставил на тумбочку у кровати и укрыл Джерома пледом.              — Погоди немного, — сказал он снова тихо. — Сейчас принесу.              Он вернулся уже с градусником и чем-то еще в руках. Джером даже не смотрел, просто позволил ему вложить градусник ему в рот, после чего Скэриэл снова пропал из поля его зрения.              Когда он вернулся — быстро, как будто не мог отойти далеко — он аккуратно достал градусник, глянул на цифры и кивнул озабоченно.              — Отлично. Тридцать девять и пять. Надеюсь, это не от меня тебе какая-то зараза перепала, иначе ты не жилец.              Он пошел к столу, взял пузырек, налил что-то в ложку, поднес ее к джеромову рту. Тот поморщился, отвернулся, памятуя, какой гадостью мама поила его в детстве. К тому же, его тошнило.              — Оно сладкое. Это хорошее лекарство, из Германии. Из аптеки чистокровок, — терпеливо сказал Скэриэл и мягко добавил, — Пей, не дури.              Джером проглотил. Сироп был липкий, приторный, но важнее был не он, а то, с каким лицом Скэриэл тратил на него дорогущее лекарство — без единого сомнения.              Через пару минут Скэриэл приоткрыл окно. В комнату ворвался холодный воздух, и Джерома тут же затрясло. Он натянул плед до подбородка. Скэриэл заметил это движение и захлопнул окно так быстро, что оно отозвалось звоном стекла.              — Черт. Я думал, так будет лучше… Прости.              Он выругался, провел ладонью по лицу. Он казался растерянным, не тем Скэриэлом, которого все знали — собранным, хладнокровным, а кем-то другим — усталым и тревожным.              Он смотрел, как Джером моргает все медленнее, потом снова подошел ближе, потрогал его лоб. Холодные пальцы на горящей коже были почти мучением, но Джером не дернулся.              — Потерпишь чуть-чуть? — спросил Скэриэл. — Я сделаю тебе укол от жара.              Он не спрашивал «можно ли», не говорил «надо», и Джером кивнул. Ему не хотелось, он ненавидел иголки, но и спорить сейчас у него не было сил.              — Не смотри, — пробормотал он сипло. Почему-то именно сейчас дурной температурный мозг решил вытащить карту смущения от такого унизительного и глупого положения и от того, что Скэриэл мог лицезреть его полуприкрытый штанами зад.              — Ты уверен, что хочешь, чтобы я делал укол, не глядя? — с нотками иронии в голосе уточнил тот, разряжая обстановку.              — Иди в жопу, — бессильно выдохнул Джером в подушку.              На это Скэриэл ничего не сказал. Просто тихо выдохнул, мягко погладил Джерома по плечу.              — Извини, у меня рука не набита уколы ставить, — виновато сказал он, когда Джером зашипел от болезненного ощущения, — Прости. Я потренируюсь на подушке, чтобы в следующий раз было лучше.              — В следующий раз я тебе не доверю свой зад, — сквозь боль пробормотал Джером и Скэриэл усмехнулся.              — Если вредничаешь, значит жить будешь.              После Скэриэл остался с ним рядом. Сел ближе, потянулся за телефоном. Несколько минут молчал, будто искал что-то.              — Хочешь, немного почитаю тебе? — спросил он и, не дожидаясь ответа, начал. Голос его был ровным, тише, чем обычно.              Джером не слушал. Голова гудела, глаза закрывались. Он слышал только ритм его голоса — знакомый, привычный, безопасный.              — Голова… — пробормотал он спустя какое-то время, не открывая глаз.              Скэриэл тут же остановился. Несколько секунд — тишина, потом легкое движение — и рука коснулась его лба, проверяя температуру.              — Хорошо, молчу, — сказал он и правда замолчал. Его ладонь легла на руку Джерома, не сжала, просто коснулась. Джером вдруг понял, что Скэриэл не отпускает. Не уходит и не собирается, судя по тому, как он замер.              Джером не открыл глаза, позволил себе лежать, дышать, чувствовать это прикосновение, наслаждаясь редким моментом покоя, пусть и полученного такой ценой, и спустя несколько мгновений провалился в беспокойный сон.              В следующий раз он открыл глаза уже в полной темноте. Дышалось легче, горло страшно саднило, но жар явно сошел на нет. В голове все еще оставалась тяжесть, но она уже не давила так, не мешала мыслить.              Тело больше не сопротивлялось самому себе, остался только тихий, теплый полусон, и в этом полусне он вдруг понял, что рядом кто-то есть.              Джером осторожно повернул голову. Скэриэл спал рядом, совсем близко. На боку, полусогнувшись, в одежде, как был. Его лицо уткнулось в плечо Джерома. Он был настолько близко, что Джером чувствовал его дыхание. Волосы упали на лоб, грудь равномерно поднималась. Скэриэл спал глубоко и безмятежно.              Это зрелище было неожиданным и немного неловким. Скэриэл никогда не позволял себе спать вот так, он всегда держал дистанцию, а тут Джером чувствовал его дыхание, тепло от его тела, и в этом было что-то невыносимо личное.              Он отвернулся, уставившись в потолок, и какое-то время просто лежал. Мысли не торопились оформляться, но сердце вдруг отозвалось чем-то странным — щемящим, тяжелым, трогательным настолько, что захотелось спрятаться от этого, как от слишком откровенного взгляда.              За весь день Скэриэл не ушел ни разу. Он был здесь с самого утра. Не уезжал, не переключался на свои дела. Он ни словом не напомнил, сколько всего висело на них обоих. Не давил, не торопил. Он не жаловался, не говорил, что устал. И, наверное, даже не ел, потому что так и уснул рядом с ним еще днем.              Скэриэл никогда не был особо заботливым. Он не умел быть таким, но постарался для Джерома, и это грело сердце.              Джером перевел взгляд на его лицо. Спокойное, чуть напряженное, как будто даже во сне Скэриэл не мог полностью отпустить контроль. Джером смотрел на него и смотрел, позволил себе это, пока никто не мог помешать или заметить.              Он думал о том, как часто Скэриэл был с ним грубым, как легко пользовался его лояльностью, но сегодня он ни разу не сказал ничего о том, что Джером подвел, что все пошло не по плану, что он слаб. Ни разу не напомнил о важности их дел, только позаботился и остался рядом.              Джером пошевелился. Рука его скользнула под пледом, и он коснулся Скэриэла — сначала осторожно, проверяя реакцию. Тот не отреагировал, и тогда Джером позволил себе больше — аккуратно, не спеша, он придвинулся ближе и обнял его.              Скэриэл не отстранился. Остался прижат к нему, даже чуть повернулся, как будто сам инстинктивно искал тепла.              Это было невыносимо нежно, настолько, что стало больно. Где-то внутри что-то хрупкое натянулось, оборвалось и тут же срослось заново. Джером закрыл глаза.              «Может, он и правда любит меня? Пусть даже не умеет сказать это вслух…» — подумал он, утыкаясь носом в макушку Скэриэла.              Он не знал, что будет утром. Не знал, изменится ли все, когда температура спадет окончательно, когда снова появятся важные дела, встречи, другие люди. Не знал, останется ли Скэриэл рядом или снова станет таким, каким был всегда — расчетливым и насмешливым.              Но сейчас рядом были его дыхание и ощущение, будто он Джерома бережет, даже если не умеет выразить это иначе в другие моменты.              И Джером, впервые за очень долгое время, позволил себе не думать о плохом, не бояться. Он просто закрыл глаза, прижал Скэриэла к себе крепче и уснул с уверенностью, что завтра они поговорят, и хуже точно не станет.