Моя драгоценная Весна

***

Indeed, it's wrong to keep you near me One could call me cruel and deceiving But in your sacred air I am full of light Your loving arms are the true delight To which I'm lost

And you've noticed it There is something right here You have come to love, yes you've come to love What you always will fear

Tamino — Persephone

      Когда Одри целует саму Смерть, ей почему-то совсем не страшно. Наоборот, хочется лишь продлить ощущение такой странной сладости на губах, забыть об обреченности, бесповоротно застывшей над ее судьбой, и навеки остаться в крепких, но нежных до самого предела объятиях.              Она облизывается. Слюна чуть блестит на губах, и Малек довольно улыбается.              — Моя драгоценная… — ласково говорит он, растягивая по ее талии мягкое прикосновение.              Тонкая сорочка едва ли сдерживает жар его ладоней, и Одри млеет от этих касаний. Льнет к оголенному торсу, томными и сбитыми выдохами опаляя жилистую шею. Тянет за края расстегнутой черной рубашки, собственноручно раздевая Малека, хотя ему ничего не стоит щелкнуть пальцами и в миг обнажить их обоих — ему доставляет какое-то особое удовольствие играть с ней в смертного. А она целует ему кожу в районе яремной ямки, целует его крепкую грудь, ключицы. Жмется, цепляется за руки, постанывает, когда чувствует, что от трепета внутри все дрожит и стягивается возбуждением.              Бездна вокруг них искрится темнотой, грехом и звездами. Она мерцает мелкой серебряной пылью в волосах Малека, ощущается на самых кончиках пальцев и отражается в зрачках чем-то безумным, прямо на грани жизни и смерти — чем-то, от чего у Одри внутри пропадает рычаг тормоза и остается лишь ненасытное желание быть рядом с ним.              С Малеком. С Аваддоном. Со Смертью. У него, кажется, миллиард имен, но стоит ей произнести лишь одно, — тихонько так, шепотом, чтобы никто другой не слышал, — он тут же оказывается рядом. Выходит из теней, сгущающихся по краям осточертевшей комнаты в Астрее, забирает к себе и укутывает в таких неожиданно бережных объятиях.              Его ладони на ее щеках, притягивают ближе, крадут воздух, которого, кажется, вообще не должно быть в бездне, но который он придумывает только ради нее. Впускает в ад ветер, чтобы ей не было жарко, создает иллюзию самой мягкой перины, чтобы ей было не больно лежать на спине. И спускает прикосновения на мягкие округлые бедра, потому что знает — ей нравится.              Для нее.              Для нее одной.              Исключительно.              К ней он вернется из Небытия, для нее сожжет дотла все Вселенные, будет умирать снова и снова, чтобы из раза в раз ощущать на себе ее бесстрашные губы и зацеловывать румянец на таких умилительных щеках. Ее наивность и чистота так сладки, так упоительны, что он едва ли держится, чтобы не запятнать их своей гадкой тьмой. Говорит себе «нет» вместо громогласного «да», медлит, останавливается, чтобы проверить, не сломал ли, не сделал ли больно, и это так непонятно, так противоестественно и несвойственно такому существу, как он.               Он не хочет ее портить. Не хочет причинять страдания. Хочет, чтобы его драгоценная звездочка светила лишь ему одному. Так по-собственнически, так нездорово, но ничего другого от порождения бездны и не ждешь.              Малек, правда, пытался когда-то понять свет; пытался узнать, что такое семья, дружба и любовь, но все это ускользало от него. Пугалось его вечности, бежало прочь от тьмы, что соткала его гнилую душу. И лишь ее сияние не отвергло этот мрак. И никогда не отвергнет: без тьмы не может быть света, без ненависти не может быть любви. Если она исчезнет, если уйдет, забрав с собой всю свою нежность и мерцание — его самого просто не станет.              Поздно ведь. Он уже познал эту трепетную любовь и теперь зависит от нее безоговорочно и полностью.              — Ну, кто бы мог подумать, Одри, — голос над ухом разливается тихим рокочущим бархатом. Вдоль ее позвоночника тотчас бежит волна мурашек, — что такая светлая душа, как ты, захочет быть с таким мерзким порождением тьмы, как я? Это так… противоестественно. Так наивно…              Он шепчет это без самоуничижения, констатирует факт, ведь это чистейшей воды правда — он зло во плоти. Дьявол, Бездна… Люди от такого не то, чтобы держатся в стороне — они боятся до экзистенциального ужаса, шугаются, как от искр в сухом поле, смотрят не скрывая отвращения и терпкого страха, навечно расчерчивающего лица морщинами.              Но не Одри.              — Не мерзкий, — она целует его в губы, едва ли делая паузы между словами. — Прекрасный. Мой.              Малек снисходительно улыбается, а затем остро и коротко кусает ей нижнюю губу. Углубляет поцелуй, слизывая языком боль от укуса, и подхватывает ее под ягодицы, поднимая на руки.              — Твой, драгоценная. Твой.              Одри охает, смыкает ноги за его спиной, руками обхватывая его за крепкие плечи и чуть впиваясь ноготками в гладкую, без единого изъяна кожу. Не верит, что все это реально. Что Малек не ее галлюцинация, что она не сходит с ума, загнивая где-то в палате в Гудламе, а действительно — целует саму Смерть.              Это странно и забавно даже, — Малек определенно точно посмеялся бы над этим, — но она от чего-то до сих пор никак не признается себе в том, что во тьму ее тянуло всегда. Что даже будучи невинным и до жути набожным ребенком, она бежала, боялась самой мысли, что ее влечет к чему-то неправильному.              Всю свою жизнь она отгораживается, воздвигает между собой и злом стены, а затем, вопреки себе, сама эти стены разрушает, будто осознанно преследуя нечто темное и неподвластное. Тянется за этой черной тенью, за не выветриваемым сладковатым шлейфом духов и ступает по пятам, прямо точь-в-точь, след в след повторяя невесомые шаги. Влево, вправо, вверх, вниз — Одри исправно мечется в ту же сторону, продолжая свой обреченный путь за запретным.               Кажется, это путь в никуда. Неосознанно, отрицая и боясь, она почему-то всегда бежит навстречу разрушению. И так происходило ровно до тех пор, пока она не коснулась Тьмы ладонью. Не зарылась в черную смоль его волос пальцами, не ощутила жуткий холодок на коже от тембра его голоса. Не поцеловала. Не стянула с него одежду и не оголилась перед ним сама.              Дальше бежать уже некуда.              Кто виноват в этом деструктивном желании — туманная загадка. Быть может, отец, внушавший маленькой девочке с ранних лет непростительную грешность и стыд за свое существование. Может, мать, не защищавшая дочь от своего мужа-тирана и безмозгло верящая в его культисткие россказни. А может и она сама: вдруг Одри просто такая? Вдруг все вокруг были правы, и она, правда, та кто всегда будет противоречить себе: на людях вести себя праведно и тихо, а глубоко внутри желать грязи, крови и порочной похоти?              Отец так часто говорил. Не напрямую, конечно, мол, Одри, я знаю о твоих распутных помыслах, а поучал, будто предостерегая о грехе, извечно ждущем ее за поворотом. Вот только глядел он на нее при этом холодно, сверху-вниз, из-под ресниц обжигая порицанием и удушая льдом в голосе. А затем брал в руки розги, и там уж как повезет — отделается ли малышка Одри малой кровью, вспомнив все выученные молитвы и псалмы, или же еще долго будет выть от боли, обдувая свои ладошки и тщетно пытаясь смыть с них никак неостанавливающуюся кровь.              Она до сих пор даже помнит, за что ей так влетело в самый последний раз — за интерес к запрещенной книжке с греческими мифами.              В их общине почти не было никакого другого чтива, кроме Библии и писаний отца, но дома у Рут внезапно отыскался небольшой томик, не похожий ни на что другое. Одри помнит его красивую обложку с изумрудным лесом, нежно-розовыми цветами и рыжеволосой девушкой в белом одеянии. Отец Рут подкидывал странички оттуда в домашний очаг, дабы в холодное время не замерзать в продрогшем деревянном домике, а двенадцатилетней Одри от чего-то показалось, что они с девушкой на обложке похожи. Втихую она забрала книгу себе, за что Рут тогда крепко прилетело, — девочка еще где-то с месяц ходила с гноящимися болячками от плетки на ладонях, — но сама Одри так никогда и не призналась в своей маленькой краже. За что потом, собственно, и получила.              Но, ей сейчас вдруг думается, это того стоило. Потому что читать ночами напролет о древнегреческих богах и богинях было воистину самым увлекательным и приятным событием в жизни ребенка с раздавленным детством.              Не все мифы, к сожалению, остались в полном объеме. Сожженные странички оборвали для Одри историю об Авгиевых конюшнях, рассказ о двенадцатом подвиге Геракла и сказание о Персее с Медузой. Но вот один миф остался нетронутым. Миф про ту самую девушку с обложки — про Персефону. Сама история Одри всегда больше расстраивала, нежели радовала, хотя она постоянно к ней возвращалась. Все же перспектива быть украденной и плененной богом подземного царства только ужасала, вгоняя в мрачную тоску и безысходность. А с другой стороны — чем ее жизнь вообще отличалась от жизни Персефоны? Тот же плен, только вместо подземелий и тьмы — захолустье и страх кары божьей. И то, что Одри никто не отпускал на полгода на волю. От этого в груди становилось как-то еще тяжелее.              Ужасная, грустная история, оставляющая после себя осадок, но она из раза в раз притягивала к себе. Слова на бумаге стали знакомы до боли и трепета, отпечатались в сознании клеймом, повторяющим все заново.              Почему?              Наверное, они, и правда, чем-то похожи. Цикличность судеб, смена зимы весной, не просто возвращение во тьму, а неустанная тяга к ней. Ненависть, граничащая с любовью. Нежность и жестокость…              И теперь, наконец, долгожданное принятие. Желание стать частью бездны, подчинить себе — полюбить ее.              Персефона для Аида. Аид для Персефоны.              Ровно так же и Одри для Малека, а Малек для Одри.              Когда спина касается превращенного в перину воздуха, Одри прикрывает глаза и откидывает голову в бок, подставляя шею для поцелуев. Чувствует прохладные губы, язык, влажно выводящий узоры на коже, руки, сжимающие ее бока до красных отметин.              Малек отпускает ее на мгновение, чтобы жадно, и с, кажется, многовековым голодом обвести желанный до боли силуэт взглядом: полную грудь с карамельно-розовыми сосками, изящные плечи, мягкий живот, плавную линию бедер и раскиданные по тьме волосы — их яркая рыжина переливается созвездиями, блестит в единственном луче света.              Сама Весна. Такая хрупкая и нежная.              — Прекрасная, — Малек убирает с залитого краской лица Одри выбившиеся локоны. Читает в ее полуприкрытых глазах вожделение, но вместе с этим ловит за самый край нить каких-то ее внутренних размышлений. — О чем-то задумалась?              Она качает головой из стороны в сторону. Отмахивается от воспоминаний о детстве, отце и любимой книге, но Малек, будто невольно проникает в ее голову и отчетливо видит — белое легкое платье, розовый венок в рыжих волосах, глаза сверкающие счастьем и юностью. Видит ее маленькую, читающую, мечтающую, верящую в свет и добро.              В груди демона что-то невольно, но приятно переворачивается.              Ему уже давно стоит признаться — любовь к Одри его разнеживает, постоянно напоминает о той его части, что была рождена на свет Астреей. Напоминает о его странном интересе познать родительскую поддержку, познать глубину человеческого чувства.              И вот он узнал — ровно в тот момент, когда Одри разглядела в его тьме несчастного ребенка. И кажется, теперь это его самая главная уязвимость.              — Не думай, — он коротко целует ее в губы. — Лучше скажи, чего тебе хочется? Подчиниться или подчинить?              Она ухмыляется. Выгибается вперед, навстречу его лицу и, облокотившись на локти, смотрит прямо, глаза в глаза. Произносит медленно, с придыханием:              — Разнообразить нашу жизнь было бы весело. Не находишь?              — Ох, милая моя Одри, — он приподнимает кончиками пальцев ее подбородок, вытягивает улыбку шире, чуть обнажая свои острые клыки. — У нас с тобой будет целая вечность для этого.              Она закусывает свою нижнюю губу, и все в миг меняется. Ее изящные тонкие руки тянут его на себя, обхватывают шею, а губы впиваются горячим поцелуем, буквально показывая — Одри тоже может быть ненасытной. Тоже прячет в себе неусмиримый огонь и тоже готова обжечь.              Они меняются местами: Малек укладывается на спину, придерживая ее за бедра, а Одри нависает над ним сверху. Ее длинные волосы падают вниз, щекочут лоб и щеки, а поцелуи становятся все развязнее и глубже. Никакого страха. Никакого стыда. Здесь — в самой бездне, где нет ничего живого, — они оба чувствуют свободу. Она в ее горячих выдохах на сгибе чужой шеи, в прикосновениях кожа о кожу, в сверкающих звездами радужках и в серебряной пыли на волосах. Одри садится на бедра к Малеку, ерзает промежностью, срывая у того тяжелые шипящие вздохи сквозь зубы. Льнет к нему всем телом, чувствует поцелуи на своей груди, и низ живота начинает уже невыносимо тянуть возбуждением. Хочется разрядки, хочется действия — хочется его.              Жарко. Душно. И так, черт возьми, хорошо.              Одри улыбается игриво, даже слегка нахально, когда замечает под собой восхищенно-вожделеющий взгляд серых глаз. Ей приятно до одури, а голова натурально идет кругом от одной только мысли о том, что сам Дьявол позволяет ей вести. Позволяет ей кусать его кожу, хвататься за предплечья, оставлять влажную слюну на напряженных кубиках пресса. Это не укладывается в голове, кажется самым настоящим сном, но все прикосновения — во особенности те, что чуть ниже пупка, — ощущаются более чем реально. Малек несильно сжимает ее ягодицы и давит, как бы опуская ниже, заставляя расстояние между ними исчезнуть напрочь. Одри отчетливо чувствует, как сильно он возбужден, и продолжает ерзать, кусать, стонет бесстыдно громко, когда чувствует жгучий шлепок на своей пятой точке.              — Громче, драгоценная. Нас никто здесь не услышит.              И еще один звонкий шлепок, красным отпечатком остающийся на бледной коже. Одри вскрикивает.              — Мы, вроде как, хотели разнообразия? — шипит она ему в лицо и опускает правую руку вниз, пальцами обхватывая напряженный член. Губы Малека приоткрываются, с них срывается короткий утробный стон.              — Конечно, милая. Веди. Я не удержался.              И Одри победно ухмыляется. Чуть отстраняется, чтобы удобно сесть и продолжить проводить ладонью вверх-вниз, при этом одновременно откидывая волосы за спину одним резким и привлекательным до предела махом. Она сжимает член чуть крепче, размазывает его естественную смазку по всей длине, замечая, что чем сильнее она рвется доставить Малеку удовольствие, тем влажнее у нее самой становится между ног.              Кусает припухшие от поцелуев губы. Хочет больше. Намного больше.              Через пару мгновений, Одри сдается — изводить его и себя уже нет никаких сил. Чертыхается, снова опускаясь за коротким поцелуем к Малеку, и садится на него сверху. С тихим полустоном аккуратно и до конца вводит его внутрь, прикрывает глаза, заново привыкая к приятному чувству заполненности, и замирает.              Мгновение хрупкое, как хрусталь.              Большие ладони Малека на ее талии — прижимают, сдавливают, не отпускают. Его глаза то и дело закатываются от блаженства.              Как же он хорош. Как же дьявольски красив и горяч. У Одри буквально кружится голова, но она, ладошками упираясь в его грудь, начинает медленно двигаться. Смотрит только в его глаза — в два светлых омута, в которых, уже не скрываясь, пляшут черти.              Темп разгоняется быстро, стремительно, просто потому что уже невозможно терпеть и медлить. Одри подпрыгивает на мужских бедрах, а затем до упора насаживается вниз, ногтями оставляя на чужих плечах темные полумесяцы. Стонет бесстыже, довольно, при этом то и дело вырывает из груди Малека не то ответные стоны, не то глухие рычания.              Шлепки кожа о кожу и мокрые хлюпающие звуки убивают рассудок, оставляя взамен лишь животную, огненную страсть. Одри в какой-то момент окончательно смелеет, сжимает горло Малека ладонью и продолжает быстро двигать бедрами. Под пальцами ощущает, как дергается его кадык, а затем распахивает глаза и встречается с довольной зубастой улыбкой напротив.              — Умница, Одри, — облизывается. — Давай же. Сильнее.              И она слушается. Сжимает крепче пальцы на шее и вырывает из груди Малека непривычно громкий стон. В голове не остается ни единой мысли, пропадают все заботы, прошлое и, наверняка, будущее тоже. Времени в бездне вообще не существует, все вытягивается от секунды до вечности, и Одри думает, что не хочет, чтобы все это заканчивалось.              Она без ума от его идеального тела, от того, как он ощущается внутри, как заставляет смущаться под пристальным хищным взглядом. Ее лоб покрывается испариной, а полная грудь соблазнительно качается от каждого движения вверх-вниз, и Малек не упускает возможности до нее дотронуться: легонько сжимает в пальцах чувствительные соски, привстает и проводит языком через ареолы, придерживает, мнет, втягивает в рот нежную кожу, оставляя ярко-розовые цветы засосов.              В какой-то момент Одри устает. Сбавляет темп, вопреки собственному желанию, и все снова меняется. Она даже не замечает как, но Малек оказывается сзади, держит ее за заведенную за спину руку и уже самостоятельно продолжает движение. Вбивается в нее на грани с грубостью, шумно и жарко дышит ей прямо в шею и заставляет прогнуться в пояснице, еще ближе подставляя ее под звонкие шлепки. У Одри от стонов уже хрипит голос, она закатывает глаза и неосознанно подмахивает бедрами, от чего уже и у Малека голова идет кругом. От того, какая она узкая, от ее сладко-цветочного запаха, от мягкой кожи и сорвавшегося голоса… Он отпускает ее предплечье и просто заключает в железные тиски; прижимается к спине, двигается в ней глубоко и размеренно, все приближая и приближая момент оргазма.              — Нравится, Одри? — хрипит он на ухо, спуская одну ладонь вниз по ее животу и кругом нажимая на пульсирующий клитор. Рвано и сбито дыша, продолжает. — Я больше никогда не оставлю тебя, не позволю никому тебя забрать. Если кто-то попытается, я уничтожу всю Вселенную, убью каждого, кто причинит тебе боль и страдания. Если понадобится, буду из раза в раз убивать самого себя, но неизменно буду возвращаться к тебе обратно. Я положу к твоим ногам миры, души, небеса — особенно небеса. Ты можешь собой гордиться, моя драгоценная Весна. Тебе покорилась сама Смерть.              И ровно в этот момент Одри окончательно сходит с ума: крупная дрожь волной окатывает все ее тело, собирается между ног и разлетается по всем клеткам удовольствием. Нега плавит, дергает в сладкой судороге, и Одри, беззвучно ловя губами воздух, обмякает в объятиях Малека, смутно ощущая нежные поцелуи на своих взмокших висках. Он кончает следом, и, сделав еще пару грубых толчков, по бедру разливается тепло.              После они замирают. Обнаженные лежат в объятиях друг друга, не говорят, не думают, лишь наслаждаются моментом спокойствия. Малек перебирает Одри волосы, заплетает их в слабую косу и смотрит с такой непонятной, внезапной, но душераздирающей печалью, что в груди Одри что-то бесповоротно защемляет.              Она заглядывает ему в глаза. Спрашивает бережно, останавливая его руки:              — Что такое?              Малек слабо улыбается, будто даже виновато поджав губы:              — Не жалеешь?              — О чем же?              — Что решила быть со мной.              — Нет… Конечно, нет, — она отрицательно качает головой, любовно касаясь ладонью его щеки.              Малек целует ей пальцы и произносит до уязвимого тихо:              — Я пленю тебя. Краду. Лишаю права на перерождение. Здесь все же есть о чем пожалеть. Подумай хорошенько.              Одри почти раздраженно вздыхает. Приближается к его лицу и целует так крепко, как целуют лишь самых любимых. Вкладывая всю свою решимость, все свое, вероятно, безрассудное бесстрашие в легкое и едва ли грешное движение губ, она гладит его по спине, вырисовывает невидимые узоры самыми кончиками пальцев, дает ему ту недостающую нежность, и Малек чувствует — ледяной камень вместо сердца пропускает свой первый, настоящий удар.              — Я не жалею, — наконец отстраняясь, отвечает Одри. Прислонившись своим лбом к его, закрывает глаза и почти невесомо ведет тягучее прикосновение по его загривку. — Плен с тобой лучше, чем свобода в одиночестве.              Малек улыбается в ответ.              Они остаются во тьме бездны еще на пару минут, часов, а может и вовсе дней — пространство, подвластное Малеку, слушается безоговорочно, то поворачивает время назад, то прокручивает его вперед, — и Одри чувствует, что счастье в ней лишь сильнее распаляется искрами. И даже если оно потухнет — ненависть выведет их обратно, вернет все на круги своя.              Цикличность. Весна за зимой. Счастье за горем. Свобода за пленом.              И любовь за ненавистью.                            

***