Still a first: Forever

— Я люблю тебя, Хён... — где-то на грани слышимости звучит собственный голос. Да, именно так: Феликс любит Чанбина. Любит любым: сонным со взъерошенными волосами, обиженным с мило надутыми губами, серьёзным или весёлым. Любит его смех, голос, любит то, как он на него смотрит, как целует. Любит то, как ощущает себя рядом с ним — безгранично счастливым. Чужие губы отрываются от разгорячённой шеи всего на мгновение, чтобы прошептать: — И я люблю тебя, солнышко, — а затем возвращаются на своё законное место, выцеловывая чувствительный участок под ушком, заставляя мурашки расползаться по всему телу. Широкие ладони Чанбина нежно скользят по плечам вниз, по рёбрам, к талии и, остановившись, легонько сжимают кожу. Феликс выдыхает и прикрывает глаза. Это не просто касания, не просто поцелуи — это любовь во всей её полноте. Любовь, сконцентрированная в одной комнате, в двух телах, сердцах, бьющихся в одном ритме. Она — в дыхании на губах, в сладком напряжении внизу живота, в каждом выдохе и полустоне. Пальцы старшего скользнули чуть ниже, под ткань футболки, находя тепло голой кожи. Феликс вздрогнул — не от холода, руки Чанбина были очень тёплыми, а от близости. Мышцы напряглись, когда его ладонь начала подниматься выше по животу и к груди. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от ожидания, от желания раствориться в этом моменте, в человеке рядом. Здесь и сейчас, не думая о времени и завтрашнем дне — только о них. Феликс тихонько простонал, когда Чанбин коснулся напряжённого соска, и спина сама прогнулась, подставляя грудь для дальнейших прикосновений. Старший легонько сжал чувствительную горошину и прокрутил между пальцами, отчего из губ Ликса сорвался ещё один стон, но уже громче. — Самый нежный, самый чувствительный. Мой... — шептал Чанбин, опускаясь поцелуями-бабочками от шеи к ключицам, снова поднимаясь, чтобы коснуться губами под челюстью и выше, щеки и уголка губ. Он открыл глаза. Взгляд — тёплый, влюблённый, немного застенчивый — скользнул по лицу Чанбина: по чуть подрагивающим ресницам, по влажным губам, по шраму на подбородке, такому любимому и знакомому. Феликс поднял руку и провёл кончиками пальцев по его щеке, так трепетно, будто не веря, что всё это — реальность. Не веря, что можно кого-то любить настолько сильно. — Ты такой красивый, когда смотришь на меня вот так... Такой красивый... — пробормотал Чанбин, и, прежде чем Феликс успел ответить, накрыл его губы поцелуем. Медленным, нежным, пробующим на вкус. Они не спешили, смакуя каждый вдох, каждое движение губ, сплетая языки во влажном танце, стараясь почувствовать друг друга на всех уровнях. Чтобы каждый поцелуй, каждое касание, каждая близость — словно впервые. Чтобы тишина вокруг говорила: я здесь, я с тобой, я твой. Ладони Феликса нашли плечи Чанбина, затем скользнули выше — к шее, к затылку и волосам, где одна из них нашла своё место, зарывшись в мягкие пряди. Он чувствовал, как под пальцами гулко бьётся пульс, и это сводило с ума. Дыхание участилось настолько, что уже стало не хватать воздуха, и они отстранились, глядя друг другу в глаза, видя в них одно и то же — желание и обожание. Приоткрытые губы старшего словно манили к себе. Не сдерживаясь, Феликс провёл большим пальцем по нижней губе Чанбина, влажной, немного покрасневшей и такой манящей. Тот не двигался, позволяя младшему делать всё, что только захочется. И он делал. Палец скользнул дальше, в горячую влажность рта, касаясь языка, а старший покорно принял его, обхватывая губами и слегка посасывая. Возбуждение просачивалось в каждую клеточку его тела, Феликс прижался ближе, чтобы почувствовать жар чужого тела ещё больше. Они стояли на коленях друг напротив друга и, кажется, ещё хотя бы миллиметр — и совсем не останется места, они просто сольются в одно целое. Выпустив пальчик младшего изо рта с влажным звуком, Чанбин подцепил подол его футболки, тихонько спрашивая: — Можно? Феликс лишь кивнул, поднимая руки и позволяя ткани легко соскользнуть со своей кожи. Элемент одежды полетел ненужным куда-то на пол, следом туда же отправилась и футболка Чанбина. Они оба остались до пояса обнажёнными, под жадными взглядами друг друга. Чанбин провёл ладонью от ключицы до солнечного сплетения, остановившись там, где билось сердце. Его прикосновения были нежными, но с уверенностью — он знал тело перед собой наизусть: каждый изгиб, чувствительное место, каждую веснушку и родинку. Словно дорога домой, по которой ты можешь пройти даже вслепую и всё равно найти верный путь. Феликс вздрогнул, когда пальцы вновь нашли сосок и сжали чуть смелее, чем прежде, выбивая из груди тихий вскрик. По позвоночнику пробежала дрожь. Он запрокинул голову, открывая шею, и Чанбин не заставил себя ждать — покрыл её влажными поцелуями, чередуя мягкие касания с чуть более настойчивыми. Тела придвинулись ближе, прижимаясь друг к другу всей поверхностью — груди, живота, бёдер. Через тонкую ткань домашней одежды они ощущали это напряжение, это ожидание, натянутое как струна. Ладони Чанбина нашли своё место на острых лопатках, а Феликс сжал его бицепсы, впиваясь в мышцы, оставляя красные полосы от ногтей. Феликс приподнял подбородок, чтобы вновь найти губы старшего, но уже с большим напором, с голодом, который может утолить только он. Языки встретились, движения стали смелее, теперь они не просто целовались, лаская друг друга, а впивались в губы, прокладывая путь дальше, ближе, глубже. Чанбин опустил ладонь к поясу пижамных штанов, но не торопился. Он скользнул пальцами по кромке вдоль низа живота, будто спрашивая: можно? И в ответ получил не слова — стон, рваный выдох, полуоткрытый рот и прижатие бёдер. Пальцы лениво скользили по коже, словно впитывая, изучая то, что изучил уже тысячу раз, запоминая. Каждое движение — не случайное, выстраданное временем, наполненное желанием насладиться, дарить ласку и получать её в ответ. Не просто обладать, а любить. Феликс застонал в поцелуй, когда Чанбин прикусил его нижнюю губу — не сильно, но с точным расчётом — знал, как именно он отреагирует. Тело Феликса отозвалось мелкой дрожью, которая, пробежав по коже, словно впиталась внутрь, собираясь внизу живота горячим клубком. Ладонь скользнула под резинку, тёплая, уверенная, и замерла, позволяя Феликсу сделать шаг навстречу. Он не ответил словами — просто прижал его ближе, впуская, позволяя. — Скажи, если станет неприятно, — прошептал Чанбин, выныривая из поцелуя, глядя в глаза с нежной тревогой, что бывает только у тех, кто не просто хочет, а заботится о своём, всеми фибрами души желая доставить удовольствие. Феликс только кивнул, не в силах говорить — губы распухли от поцелуев, дыхание сбилось, пальцы дрожат на плечах любимого. Но в глазах — всё то же: желание, обожание и полное доверие. И тогда Чанбин начал двигаться, смыкая кулак на члене младшего. Ласково и осторожно, не спеша скользя вверх-вниз по стволу, размазывая выступившую на головке влагу. Палец надавил на чувствительную уздечку, и рот Феликса приоткрылся в беззвучном стоне, который старший поймал губами, впитывая в себя каждый звук. Младший лишь поскуливал от медленного, тягучего темпа и вздрагивал каждый раз, когда ладонь сжималась чуть сильнее. Рука сама опустилась и скользнула по резинке шорт старшего, находя его не менее болезненное напряжение. Когда тонкие пальцы коснулись разгорячённой плоти, Чанбин едва слышно зарычал ему в губы и толкнулся навстречу. Их движения оставались медленными, постепенными, словно время растянулось между вздохами и растворилось в горячем дыхании и томном удовольствии. Не чтобы достигнуть кульминации, а растянуть ласки на подольше. Феликс отстранился от поцелуя, уткнувшись лбом в ключицу Чанбина, тяжело дыша. Грудь вздымалась, щёки горели, а кожа по всему телу словно звенела от избытка ощущений. Губы коснулись горячей кожи трепетным, едва ощутимым поцелуем. — Ты такой тёплый, — прошептал Феликс, вновь касаясь губами линии шеи старшего. Чанбин обнял крепче, прижимаясь ладонью к спине, словно стараясь согреть ещё больше. Он знал — Феликс нуждается не только в ласке, но и в чувстве защищённости. — Родной... — отозвался он хрипло, позволяя себе поцеловать макушку, вдохнуть запах его волос — такой знакомый, с нотками чего-то сладкого, дарящий ощущение дома. Его дом — в этом человеке. Руки Феликса вновь заскользили по телу старшего. Он будто рисовал на нём невидимыми красками — линии вдоль рёбер, по животу, к бокам. Каждое прикосновение вызывало у Чанбина вздох или тихий стон, и каждый из них Феликс ловил как награду. Он уже хотел большего, хотел чувствовать его каждой клеточкой своего тела, быть наполненным им настолько, чтобы удовольствие выплескивалось через край. — Хён… — выдохнул Феликс, впившись пальцами в плечо. Его голос дрожал. — Что, солнышко? — Чанбин провёл по его спине, останавливая свои движения и мягко отстраняясь, чтобы заглянуть в глаза. — Я… хочу тебя. Сейчас. Он сглотнул. Голос дрогнул в мольбе: — Пожалуйста. Чанбин не стал медлить, он был готов дать младшему всё, о чём тот только попросит. Сделать всё, чтобы ему было хорошо. Старший, бережно поддерживая под лопатки, уложил Феликса на спину, устраивая голову на подушках. Светлые волосы разметались по подушке, по веснушчатым щекам разлился румянец, а карие глаза блестели и смотрели на него чуть ли не с благоговением. — Ангел, — прошептал старший. Губы Феликса растянулись в нежной улыбке, и Чанбин, мимолётно проведя по его скуле указательным пальцем, начал спускаться губами по шее к ключицам, касаясь груди, по напряжённому животу и так, пока дыхание не коснулось пупка. Феликс вздрогнул и закусил губу, чувствуя, как горячий воздух щекочет низ живота. Пальцы Чанбина подцепили резинку штанов и медленно потянули вниз, вместе с бельём, обнажая чувствительную кожу бёдер. Феликс послушно приподнял сначала одну, потом вторую ногу, помогая старшему снять с него остатки одежды. Когда Феликс остался полностью обнажённым, Чанбин провёл по его бедру, сантиметр за сантиметром впитывая тепло его кожи. Его пальцы были тёплыми и чуть шершавыми от постоянного пользования тренажёрами, но от этого не менее нежными. У Феликса перехватило дыхание. Он зажмурился на мгновение, позволяя телу отдаться этим ласкам полностью. Чанбин наклонился, коснувшись губами внутренней стороны бедра — мягко, почти невесомо. Его дыхание щекотало, а поцелуи становились всё жарче. Он не спешил, будто сам упивался этой близостью, вбирая в себя каждый звук, каждое мимолётное вздрагивание тела. И действительно — так оно и было. Язык скользнул по коже — от колена вверх, лениво, с наслаждением. Феликс запрокинул голову и выдохнул, грудь то вздымалась, то замирала, а пальцы вцепились в простыню до побелевших костяшек. Чанбин чуть прикусил бедро, оставляя крохотный след, и тут же нежно коснулся его языком, будто извиняясь. — Прекрасный, — шепчет он, больше себе, чем ему, и губами касается впадины между бедром и пахом, пока Феликс тихо стонет. Чанбин проводит носом по этой чувствительной зоне, медленно и с трепетом целуя тонкую кожу. Не рвётся сразу к действию, растягивая удовольствие, давая Феликсу прочувствовать каждое движение — насыщаясь его реакцией, словно изголодавшийся. Танцует на грани, дразня, не заходя дальше, оставляя младшего в сладком, томительном ожидании, но, в то же время, отсчитывая каждую секунду, чтобы не извести слишком сильно. Он поднял взгляд — глаза Феликса были затуманены, ресницы дрожали, а щёки горели. И Чанбин улыбается, проводя ладонью по его боку, поднимаясь чуть выше, касаясь рёбер и оставляя лёгкие, горячие следы губ и языка на его коже. — Подай смазку, солнышко, — почти шепчет, ласково сжимая его бедро. Феликс едва дотянулся до тумбочки, нащупывая баночку почти вслепую. Всё было будто в тумане, пальцы подрагивали, но он всё же справился. Передал Чанбину, и их взгляды встретились — на долю секунды, но в них читалось всё: обоюдное желание, чувства, доверие. Чанбин наклонился и приложил губы к виску младшего, мягко целуя: — Скажи, если будет больно. В ответ лишь короткий кивок. Старший потратил время, чтобы согреть смазку между пальцами, прежде чем прикоснуться к самому сокровенному. Он провёл по чувствительному ободку мышц, смазывая, и аккуратно протолкнул один внутрь. Мягкие стенки приняли его легко, и Феликс вздрогнул, но не от боли — от интимности происходящего. Всё внутри сжималось и плавилось одновременно. Он глубоко вдохнул, позволяя себе раствориться в этих прикосновениях. Его ноги раздвинулись чуть шире, принимая Чанбина ближе, впуская его не только в тело, но и в самое сердце. Движения были медленными, осторожными, но глубокими. Феликс прогибался в пояснице, постанывал, закусывая собственные пальцы. Через некоторое время, чувствуя, что палец двигается вполне свободно, старший прошептал: — Ещё? — его голос охрип от желания, ведь он изнывал так же, как и младший, но прежде всего думал об удовольствии Феликса. Феликс кивнул, прикусив губу, и выдохнул: — Да... Чанбин протолкнул внутрь второй палец, одновременно целуя грудь Феликса, лаская живот, не давая ни единой мысли о неловкости или боли. Всё происходило в их ритме, в тишине, полной стонов и вздохов. Он двигался плавно, чуть сгибая и разводя пальцы внутри, растягивая тугое нутро и подготавливая к себе. Когда пальцы толкнулись особенно глубоко, задевая чувствительный комочек нервов внутри, Феликса почти подбросило на кровати. Он вскрикнул и сам подался вперёд, насаживаясь и прося коснуться его там снова. Чанбин ещё несколько раз согнул пальцы, касаясь простаты и наслаждаясь вскриками и тем, как извивался под ним младший, но вскоре замедлился, на что тот разочарованно проскулил и подался бёдрами вперёд. — Сладкий, — он провёл ладонью по животу Феликса, — Нельзя долго, ты же знаешь, иначе станет слишком много. Феликс шумно выдохнул с тенью капризного протеста, но всё же подчинился, опуская бёдра. Когда младший раскрылся полностью и внутри уже свободно скользили три пальца, Чанбин вынул их и приподнялся, чтобы оставить ещё один мягкий поцелуй на его губах, прежде чем подняться, чтобы стянуть и с себя уже порядком мешающую одежду. Грудь Феликса резко вздымалась от рваных вдохов и выдохов, в предвкушении, а сердце уже, казалось, готово было выпрыгнуть, настолько сильно оно билось. Старший вернулся к нему — полностью обнажённый, тёплый, такой родной. Присел на колени между разведённых ног и ненадолго замер, просто любуясь открывшейся перед собой картиной. Его взгляд ласкал всё тело младшего: от приоткрытых губ до напряжённого живота и дрожащих бёдер. Феликс смотрел на него снизу вверх, глаза были влажными, в них блестело неприкрытое трепещущее желание. — Готов? — спросил Чанбин, склоняясь, чтобы оставить короткий поцелуй на его лбу. — Угу, — выдохнул младший, обвивая его шею и притягивая ближе. Чанбин провёл ладонью по его бедру, чувствуя, как кожа под его прикосновениями подрагивает от возбуждения, и уже потом направил горячую головку ко входу и толкнулся внутрь. Он входил медленно, осторожно, чувствуя, как горячее тугое нутро принимает его. Феликс зажмурился и приоткрыл рот, боли не было, наоборот, было настолько хорошо, что хотелось кричать. — Всё хорошо... — прошептал Чанбин, поглаживая его щёку, — Дыши, солнышко. Я рядом. Они почти не двигались, лишь дышали друг другу в губы. Весь мир будто сузился до одной точки, где их тела сливались воедино. Феликс подался вперёд, и их лбы соприкоснулись. — Так... хорошо, — прошептал он, едва не глотая слоги от прерывистого дыхания, — Я до сих пор...ха... не верю, что ты мой. — Твой, — ответил Чанбин, прикрывая глаза, — Только твой. Старший вошёл до упора, и они оба в унисон простонали: младший высоко и несдержанно, старший хрипло, почти что рыча. Замерев на несколько секунд, чтобы дать Феликсу привыкнуть и получив знак в виде подавшихся навстречу бёдер, Чанбин наконец начал двигаться, задавая медленный, постепенный ритм. Прислушивался к его телу, где нужно остановиться, где податься сильнее. Ловил каждый вздох и стон, без спешки, без рваных толчков — тело к телу, душа к душе. Феликс не сдерживал себя — стоны вырывались один за другим, он держался за плечи любимого, сжимая и царапая ногтями спину, прижимался ближе, словно хотел раствориться в нём окончательно. В какой-то момент Чанбин схватил его за бедро и поднял чуть выше, изменив угол, и когда вновь вошёл — Феликс вскрикнул и зацепился пальцами за него ещё сильнее. — Здесь... Бинни... ещё... — выстонал он между вдохами. Старший подчинился, начав двигаться быстрее, раз за разом задевая чувствительное место. Младший начал тихо всхлипывать от переполняющего наслаждения, глаза сами по себе заслезились, и по щеке побежала солёная капля. Всё вокруг будто плыло, концентрируясь лишь на них. Кожа пылала, каждая клеточка тела отзывалась на движения Чанбина. Казалось — больше нет ничего, лишь удовольствие и высокие стоны, смешанные с тихими хриплыми порыкиваниями; желание быть до конца, внутри и снаружи — рядом, в биении сердец и обжигающем дыхании. Чанбин прижимался к нему, касаясь губами плеча, шеи, щеки — всего, куда мог дотянуться. В его движениях уже проскальзывала жадность, но сдержанная, глубокая, не переходящая границ. — Такой красивый… — прошептал он в самый уголок губ, прежде чем снова их поцеловать. — Никогда не отпущу. Их пальцы сплелись в замок, прижимаясь к простыням. Феликс выгнулся навстречу, бёдра подались вперёд, безмолвно прося: быстрее. Пальцы крепче сжались в чужой ладони, а голос стал тише, но пронзительнее: — Бинни... я... больше не могу... — дыхание сбилось, а стоны стали короче, походя на обрывистое скуление. Чанбин ускорил темп, но не теряя заданного ритма. Он чувствовал, как тело под ним напрягается, как внутри всё сжимается, предвкушая разрядку. Он целовал его губы, щеки, влажные веки, мокрые от пота виски, будто хотел влить в него всю свою любовь, всю нежность, которая захлёстывала с головой. — Дыши, солнышко, ещё немного... Их движения стали резче, а дыхание громче, всё будто стремилось к одному — к финальному моменту, когда весь мир обрушится в сладком, пульсирующем ударе тока. Феликс вскрикнул, коротко и надрывно, будто дыхание выбили из груди. Всё внутри сжалось, словно пружина, и в следующую секунду отпустило — оргазм накрыл волной, обжигающей, почти болезненно сильной. Глаза закатились, пока тело содрогалось в сладких спазмах, пальцы мёртвой хваткой вцепились в спину Чанбина, будто только это могло удержать его в реальности. — Бинни... — сорвалось у него хрипом, — я... люблю... Он не успел договорить, когда губы Чанбина вновь накрыли его, вобрав в себя остаток дрожащего признания. Старший поймал его стон, перенимая весь трепет и пульсирующее напряжение тела. Ещё несколько движений — глубоких, сильных, уже несдержанно рваных — и Чанбин тоже задрожал, крепко обхватывая младшего руками и уткнувшись лбом в его ключицу. Он захлебнулся в выдохе, бёдра дёрнулись ещё несколько раз, продлевая удовольствие, а губы шептали в любимую шею что-то несвязное: мой... родной... сводишь с ума. Феликс чувствовал, как он кончает внутри него — горячо, пульсирующе, — и сердце в груди забилось с новой силой. Он обвил ногами его талию, удерживая так близко, насколько было возможно, ощущая тепло в себе и в его объятиях. Несколько минут они так и лежали: сплетённые всеми конечностями, липкие и мокрые, но бесконечно счастливые. Время будто замедлилось, позволяя им остаться в этом моменте. Чанбин пришёл в себя первым и прижался губами к виску Феликса, оставляя влажный поцелуй. — Ты в порядке? — тихо спросил он, — ничего не болит? Феликс кивнул, не открывая глаз. Слёзы всё ещё стояли в уголках, но теперь — не от напряжения, а от чего-то большего, чистого и переполняющего. — Не болит. Мне так хорошо, что едва можно представить, — выдохнул он, пряча лицо в шее любимого. Чанбин улыбнулся, и его руки стали гладить спину — успокаивающе, в такт медленно выравнивающемуся сердцебиению. — Я люблю тебя, Ликс, — сказал он просто, без лишней патетики. — Всей душой и телом. Каждый день. С самого начала, — и прикоснулся к его руке, нежно целуя костяшки. Феликс всхлипнул, но на губах уже играла улыбка. Он поднял голову, посмотрел ему в глаза — покрасневшие, уставшие, родные — и шепнул в ответ: — Навсегда? — Навсегда.