Верба и вишня

— Не жалей мёртвых, Гарри. Жалей живых — и, прежде всего, тех, кто живёт без любви.

©Джоан Роулинг, «Гарри Поттер и Дары Смерти».

***

      Камин трещал натужно, с глухим стоном жара, как старая кость в переломе. Пламя рвалось вверх, захлёбываясь в тяге, и в этом рваном дыхании было что-то личное. Воздух давил теплом, но тело не принимало его: холод Азкабана жил под кожей. Талита сидела в кресле, по-пижонски закинув ногу на ногу, сигарета тлела между пальцами с грацией давно забытого шика. На небольшом столике стояла тяжёлая бутылка Огденского. Где-то внизу протяжно и сдавленно заскулило что-то живое. Потом был короткий девичий вскрик, оборванный на высокой ноте. Никаких заглушающих куполов, конечно. Бэлла всегда была щедра на эффекты. Звук ударил по нервам, как плохо наложенное ментальное плетение, оставляющее фонящий след в затылке. Талита медленно поднесла стакан к губам. Глоток обжёг горло, вполз в грудную клетку и осел где-то между рёбер, под плексусом. Откуда-то из глубины поднялась волна тошнотворного тепла от всего происходящего.       Малфой-мэнор спал натянутой тишиной. Эта тишина выжидала, не давая забыться. Шаги давно стихли, все разошлись по комнатам, унося свои роли, свои страхи, свои изъяны. Оставили гостиную ей — как заброшенную сцену с догоревшими декорациями. Талита Блэк сидела, вжимаясь лопатками в спинку кресла, чувствуя, как мебель медленно поглощает форму её тела, пленяя. Сигарета истлела, виски грел кровь, но мороз внутри не отступал. Когда-то всё было иначе. До Азкабана, до Волан-де-Морта, до цирка с масками и пытками школьниц. Были Вальпургиевы рыцари. Были имена, знаки, вечерние залы, пахнущие кожей и пеплом. Ритуалы, клятвы и обеты. Они говорили о чистоте крови, как об ответственности, о силе, об очищении мира от слабого и грязного. Талита тогда верила. Или хотела верить — всё равно. Это хотя бы имело форму. Сейчас формы не осталось. Осталась Беллатрикс. Остался страх. Остался приказ: «Ломай! Жги! Подчиняй!»       Регулус всегда был чище. Даже в крови. Даже в зле. Он слишком рано понял, что всё пошло не туда, и просто исчез без объяснений. Сначала — тишина, потом — имя, вычеркнутое из всех списков. Ни тела, ни следа, ни слуха. Талита не знала, куда он делся. Никто не знал. И именно это злило. Потому что, может, он ушёл красиво. Может, выбрал. А она осталась. Жива. Верна. И в этом живом предательстве сидела куда бóльшая боль, чем в любой честной гибели. Ей уже тридцать семь. За плечами — Хогвартс, срок в Азкабане и ничем не подтверждённый статус мастера ментальных искусств. Ни семьи. Ни дела. Ни будущего. Только чужой мэнор, терпкий виски и крик ребёнка в подвале. Она не чувствовала жалости даже к себе. Только отвращение. Как к гнилому зубу, который не болит, а просто воняет. Можно выдрать. Можно потерпеть. Можно сделать вид, что его нет. Лорд выбрал третье.       Крики исчезли внезапно, будто звук перерезали. И тут же, почти следом, мимо прошла Беллатрикс. Лёгкая, как девочка после бала. Губы в мазке улыбки, платье пахнет кровью, шаг — танцующий. На миг она скользнула взглядом по креслу, где сидела Талита, и пошла дальше, наверх. Не сказав ни слова. Только оставив за собой запах. Этот запах держался в воздухе дольше, чем её шаги. Мысль пришла приговором: ровным, бесстрастным, с тем особым вкусом, который бывает после полбутылки дрянного виски и двадцати лет гниения в тюрьме. Попроси её. Протяни палочку. Покажи, куда бить. Всё равно отсюда нет выхода: не для неё, не после всего. Тëмный лорд не прощает усталости. Бэлла чует запах сомнений, как акула — кровь. Время кончилось. Вся жизнь лишь до этой точки. Всё, что будет дальше, уже воняет сепсисом. Она делает вид, что жива, что дышит. Хватит. Грейнджер поймёт. Умная. Увидит глаза — сделает. Если попросить правильно. Если не дать ей права отказаться.       Она неторопливо встала с тем усилием, которое тратят на согласие с принятым решением. Пол под ногами скрипнул, напоминая, что дом старше всех их. Никто не отозвался. Никто не выглянул. Она шла, не зажигая люмоса. Знала маршрут. Знала количество шагов до подвала. И как звучит последняя ступень под пяткой. Воздух густел с каждым метром, пропитывался запахом боли. Здесь не нужно было лгать. Здесь уже всё сказано.       Дверь поддалась с тихим щелчком, словно кого-то разбудили. За ней было темно. Полоса света с верхнего коридора скользнула вниз, по ступеням, по каменной кладке, по телу уставшей пьяной ведьмы. Воздух тянул снизу: сыростью, потом, страхом. Пахло железом и мокрой тканью. С лестницы несло холодом, как из пещеры. Талита сделала шаг. Каблук клацнул по камню, звук ушёл в глубину, как капля в колодец. Ещё шаг. Пальцы скользнули по стене — пыль. Шершавый известняк впитался в подушечки. Дышать стало труднее. Внизу, на полу, лежала Грейнджер. Сжавшись в себя, как животное, которому больше некуда деться. Запястья перебиты путами, губы лопнули, лицо сбито, но глаза открыты. Живые. Редкое, рваное дыхание, каждый вдох отзывался судорогой в груди. Рядом лужица. Кровь, может быть. Или вода. Или и то, и другое. Талита Блэк спустилась вниз по ступеням. От неё несло ви́ски и принятым решением.       — Поднимайся. — Голос вышел хриплым: в глотке пересохло так, словно похмелье уже наступило.       Та не шевельнулась. Только быстрый взгляд в её сторону. Талита подошла ближе. Присела. Платье коснулось пола, напиталось влагой.       — Я не буду тебя трогать.       Затхлая, с запахом крови тишина потекла между ними. Они встретились взглядами, и Блэк вытянула руку. В пальцах — палочка, сестра-близнец палочки брата, только дерево и отличалось: у Регулуса была вишня, у неё — верба.       — Ты знаешь, что это. — Голос стал ровнее. — Справишься. Главное — быстро. Это будет лучше, чем то, что придумает он.       Гермиону пробила дрожь: она взглянула на волшебный концентратор с тем ужасом, с которым смотрят на ядовитую змею. А после перевела ошарашенные глаза на лицо ведьмы напротив. Вглядывалась в тëмно-синие омуты в попытке найти то ли объяснение, то ли смысл, то ли и вовсе спасение.       Её губы дрогнули, едва разлепившись:       — Ты с ума сошла.       Тело девчонки сжалось ещё сильнее, её откровенно трясло: дрожь пошла от плеч, затекла в руки, дыхание сбилось, и она зашлась в сухом кашле. Гермиона попыталась откинуться, но связанное тело не дало, она завалилась на бок.       — Я… не могу, не буду, нет!       Талита осталась в той же позе, лишь склонилась ближе. Глаза в глаза. Платье в крови. Колени ломит. Голову давит тяжестью принятого решения.       — Сможешь. Или думаешь, тебя пожалеют?       Грейнджер замотала головой:       — Я не убийца!       Талита приподняла брови, усмехнувшись:       — А мы — да. Тебя никто не пощадит, у тебя один шанс. Мне не нужен памятник или твой отказ. Мне нужна свобода, девочка.       Девчонка неотрывно глядела в синие глаза ведьмы, мысленно отмечая, насколько же они схожи с глазами Сириуса Блэка. Не хотелось думать, не хотелось делать судьбоносный выбор, не хотелось ничего. Лишь забыть последние полтора года, как страшный сон. Или уснуть и не проснуться вовсе. Но есть только здесь и сейчас: мордредов подвал, сорванные от криков связки, ломота в теле, новый шрам на предплечье и дикое желание закончить со всем этим дерьмом. Грейнджер пошевелилась. Сначала — пальцы. Потом плечо. Движения ломкие и заторможенные. Она опëрлась на локоть, судорожно втянула воздух, и глянула на палочку. Ещё раз — в лицо Талите.       Та не отвела взгляда.       Гермиона потянулась и перехватила концентратор. Веки дрогнули. Щёки покрылись пятнами. Рука задрожала, пальцы свело судорогой. Девчонка шумно втянула воздух, наполняя парашюты лëгких затхлым воздухом до отказа. Голова кружилась, фокус зрения плавал, как в пьяном угаре.       Палочка поднялась.       Точка между глаз.       Второй вдох.       — Прости. — Прошептала она едва слышно. — Авада Кедавра!       Вспышка.       Зелёная.       Чистая.       Талита улыбнулась в тот же миг. Почти ласково. Почти по-человечески. И не упала — осела беззвучно. Платье снова напиталось влагой.       На этот раз — её.