хризантемы твои я спалю дотла

Фортепиано звучало пресно и заигранно. Было слышно, концертмейстер задолбался и в данный момент был просто машиной, а не музыкантом. Ведь музыку не достаточно просто играть, ее надо проживать, как и танец. Но если проживать историю раз за разом, то не хватит никаких сил. — Держи форму, не заваливай! Руки не опускай! Тяни! Поверьте, Тэхен знал об этом не понаслышке. Вряд ли кто-то, кто сидит в зрительном зале, думает о том сколько раз был отрепетирован каждый шаг, чтобы на сцене он выглядел легко и уверенно. Никто не думает о том, сколько месяцев уходит на то, чтобы выучить маленький музыкальный отрывок и отточить его до совершенства. Сколько лет уходит на то, чтобы построить фундамент знаний и умений, только для того, чтобы была база для дальнейшего развития. То, что вы видите на сцене, это не просто выступление, это годы жизни, пролитые слезы, стертые в кровь ноги и творческие метания из угла в угол, это пронизанные эмоциями и чувствами люди, которые отдают все, что у них есть, чтобы подарить нам возможность присоединиться к ним. — Докручивай! Стопы! Стопы! — громкий грудной голос требовательно вторил гулким хлопкам ладоней. И Тэхен выдавал все, на что был способен. Адски уставший, вспотевший насквозь, все равно кружился, стараясь дотянуть до невозможного идеала. Люди знают, что балет требует жертв, знают о кровавых мозолях под пуантами, но никогда не просыпались с болью во всем теле, чтобы встать и снова повторить самоистязание заново. И так каждый день. Нет, они просто покупают билет. Танцовщики — они как пуанты. Тоже поначалу слишком тяжелые и тугие, и их тоже приходится ломать, чтобы они стали податливей, чтобы смягчились и стали удобным материалом обладателя. А кто обладает танцовщиком? Музыка? История? Может быть, балетмейстер? Кто? Точно можно сказать лишь то, что сам себе он не подвластен, как и многие, кто приходит в искусство, выгрызая себе право творить. Чтобы тебя слышали, нужно отточить свой «голос». Будь то слово, музыка или танец. Твое тело не является твоим, это проводник. Музыка и история проникают в тебя, трансформируются внутри и, сверкая, пронзают тебя, чтобы прорваться к зрителю, донести что-то, заставить чувствовать. Никто в здравом уме не будет заниматься балетом. Сюда приходят люди неподвластные себе, они в руках искусства. Страшного, кровавого и такого грациозного, манящего к себе, завораживающего красотой и силой. Кровью и пóтом добываются роли, иногда через унизительные знакомства, иногда через полезные связи, но всегда сначала ты должен заплатить цену плотью. Излюбленный троп Голливуда — балерина и агент под прикрытием. Почему? Потому, что танцовщики главного театра и есть бойцы, самые настоящие. Они олицетворяют собой двойственность искусства, которому служат. Они невероятно хрупкие и чувственные, но одновременно с этим закаленные и прочные. Они бриллианты. Тэхен дрался умело и с недавнего времени даже остервенело. Раздражающе четкий, дерзкий и талантливый Чонгук вечно маячил перед глазами, даже когда те были закрыты. Казалось, Тэхен стал одержим этим их соперничеством и как будто бы относился к этому более серьезно, чем сам Чонгук. Что бесило в нем больше всего, так это непробиваемая самоуверенность и неиссякаемый источник сил. Он знал, что Тэхен силен, но внешне совершенно нельзя было понять, как он к этому относится. Волнуется ли он вообще? Ведь у него серьезный противник. В любом спектакле, в любом балете роль одна, за нее борются, а здесь человек, которого ты не превзойдешь, даже если будешь тренироваться столько же, сколько и он (по мнению Тэхена, конечно). Неужели ему совсем не страшно, даже чуть-чуть? Тэхен ужасно бесился, видя уверенную ухмылку, не сходящую с дурацки красивого лица. Он невольно чувствовал, будто у Чонгука есть над ним власть. Ведь именно Тэхена пробивало на эмоции, именно Тэхен стал одержим чужим танцем, именно он грезил о том, как бы свергнуть соперника с незримого пьедестала, куда сам же его и вознес. Тэхен был заключен в этом, его цепи множились. Цепи, ведущие назад к школе, цепи, тянущие вперед к большой сцене и цепи, пригвождающие к станку, чтобы больше, резче, гибче, точнее, красивее, чем у Чонгука. А Чонгук… Снова чуть не сбил Тэхена с ног, когда тот выходил, еле стоявший на истанцованных ногах, из зала. — Прости, ахах, — глупый этот смех, раздражающий. — Нам бы пора прекратить вот так натыкаться друг на друга, — попытался шутливо в флирт. — Как только на отборочных ты вылетишь в кордебалет, мы прекратим натыкаться друг на друга. — А ты у нас станешь примой, принцесса? — Чонгук издевательски изогнул бровь. Тэхен поднял на него огненный взгляд, кровь забурлила, стоило их глазам встретиться. Внутри изнеможденного тела неожиданно появились силы. — Стану, — ядовито процедил Тэхен, прожигая Чонгука насквозь. Неужели тот так и не вспомнил его? — Я думал, мы сможем подружиться, — иногда Чонгук поражал своей наивностью. Подружиться? Какого черта этот картонный задира вообще забыл в театре, в балете? Не он ли топтал журналы Тэхена в школе? Не этот ли тип вечно ходил в спортивном костюме с ежиком на голове, чтобы выглядеть МаксиМАльно по-пацански? Не он ли дразнил Тэхена «девчонкой», «колготками» и тому подобным за его любовь к танцам? Подружиться. Сука, как же. Тэхен не был вспыльчивым человеком, но рядом с Чонгуком каждый раз закипал. Это была не первая их стычка. Поначалу ему даже удавалось сдерживать себя и, если не улыбаться, то хотя бы не показывать свою неприязнь столь открыто. Чонгук и сам поначалу не замечал, что к нему относятся так себе. Говорил о чем-то вроде погоды, о том, что ему все легко дается, и он чувствует себя хорошо на своем месте. Самовлюбленный говнюк. Тэхен изредка кивал и ничего не говорил, молясь, чтобы ему не задавали никаких вопросов и просто съебались, вот честно. «Держи своих врагов близко». Тэхен не умел. Подпуская Чонгука ближе и открывая ему настоящие чувства, черные и жгучие, он внутренне закипал и хотел как можно скорее дистанцироваться. После того как Чонгук однажды шутливо и будто бы невзначай бросил «да ладно, я же лучше тебя, меня выберут», Тэхен больше не скрывался и не сдерживался. Прямо там он высказал все, что думает об этом самонадеянном нахале, и указал ему на его место, а именно, сука, у ног Тэхена, а то малыш, похоже, позабыл. После этого Чонгук только усмехнулся, глянул на него и ушел в другой угол, заговаривая с кем-то из группы. И сейчас он смеет говорить о какой-то дружбе?! — Не мешайся под ногами, — приблизившись нос к носу, прошипел Тэхен, пронзая глаза напротив. Он заметил, как расширились чужие зрачки. Эта сука испытывала удовольствие от их конфликтов. Неужели ему нравилось доводить Тэхена до ручки? — Люблю, когда ты злишься. Тэхен, резко отпрянув, опешил и, кажется, разозлился еще больше — к щекам начал приливать жар. — Что ты сказал? — Так я могу получить от тебя хоть какие-то эмоции, неприступная принцесса. — Не смей меня так называть. — Хорошо. — Глаза напротив вдруг преисполнились безразличия. — Одержимый придурок, — «плевок» в сторону Тэхена. — Так лучше? Тэхен какое-то мгновение посверлил Чонгука взглядом и фурией умчался к выходу из театра, напоследок сильно задев идиота плечом. С ног не сбил, но больно сделал, и даже эта глупость принесла внутреннее удовлетворение. Унизил, бросил вызов, причинил физическую боль. Хорошо, именно этого мудак и заслуживает. Тэхен выскочил из дверей, преисполненный непонятно откуда взявшихся сил. Он поспешил домой, вытренировать их до последней капли. Очень хотелось выкинуть Чонгука из головы, ну или хотя бы из окна, для разогрева. Эта дурацкая улыбка и вечно блестящий взгляд невероятно бесили. Неимоверно жгучее, сильное желание грело легкие. Хотелось увидеть на этом лице боль, досаду и обиду. Слезы — так вообще стали бы величайшей наградой за труды. Его хотелось подчинить себе больше, чем подчинял он. Его хотелось заставить ползать на коленях, моля прекратить. Хотелось видеть самодовольную рожу искаженной от внутренних мук, истерзанной страданием. Его хотелось сломать, раскрошить. Хотелось сжать цепкие пальцы у горла и лишить воздуха, наблюдать за тем, как он задыхается, как беспомощно хватается за Тэхена руками, прося о пощаде, находясь полностью в его власти. Тэхен танцевал, несмотря на ноющую боль в ногах, несмотря на разбитые пальцы и дикий жар по всему телу. Одна мысль о самовлюбленном подонке подталкивала двигаться яростнее, повторять движение за движением, хищно наблюдая за самим собой в отражении. Место Чонгука — у его ног. У тех самых, иссушенных тренировками, изящных и послушных, невероятно сильных ног, которые ежедневно ныли как по часам — после пробуждения и перед сном. Эта навязчивая боль уже стала привычкой, ассоциацией с хорошо проделанной работой. А недавно появившийся внутренний жар и прожигающая насквозь ярость стали прямой нитью к Чонгуку. Вечная связь: его дурацкая ухмылка и бурлящая злость. Ничего. Тэхен покажет этому высокомерному полудурку, где его истинное место. Под ним.