falling, find me

«любви не существует» — если так скажут оба, то соврут. просто любят, или не совсем, своеобразно, каждый по-своему проявляет. ваня любит как сопливая восьмиклассница, которая бегает за старшеклассником, расписание его высматривает каждую перемену, ищет повод столкнуться в коридорах, чтобы потом подружкам рассказывать долго и муторно, но так влюбленно. а жене эти чувства, философия – все далеко. он любит физически. для него ваня – не более, чем тело. такая кукла красивая, которую хочется в своих руках сжать посильнее, потому что смазливым лицом иногда раздражает. осознает ли это злобин? нет, совсем нет. у него не то, что розовые очки – тут уже линзы, которые снять другим нереально без вреда. а сам ваня не хочет разбивать иллюзию того, что все хорошо. он со всеми внутренними демонами бокова мириться хочет, несмотря на то, что сам себя губит. но с ним он чувствует истинную любовь, лишь когда стонет и плачет, ведь видит хоть каплю эмоций на чужом лице. или пытается убедить себя в этом. каждый раз он просыпается у жени с ощущением, будто его вывернули наизнанку и забыли вернуть в прежнее состояние. чувствовал себя использованным, как старая вещь, которую достают, когда она нужна, а потом бросают обратно, в пыль и забвение. ваня помнил, как все начиналось. сначала были слова, шепот на ухо, обещания, от которых кружилась голова. он верил, он жаждал этой близости, этой связи, этих отношений. он хотел быть нужным, любимым, важным. но очень скоро слова стали стихать, уступая место прикосновениям, взглядам, полным похоти, но, тем не менее, пустым. объект желания. когда он смотрел в зеркало, он видел красивое тело : все в метках, укусах, засосах, следах. он знал это. женя говорил об этом каждый раз, когда хотел его заполучить. парень чувствовал, как его душа съеживается, как ее топчут грязными сапогами. он пытался говорить, пытался объяснить, что ему нужно больше, чем просто физическая близость. что-то из разряда «подожди, не раздевайся, я хотел тебе рассказать…» но его не слышали. или не хотели слышать. и слушать, кстати, тоже. он помнил одну ночь, когда закатывал глаза, глядя в потолок, и слезы текли по его щекам вместе с новыми толчками жени. он чувствовал себя таким одиноким, таким ненужным — хотел, чтобы его обняли, чтобы его выслушали, чтобы просто побыли рядом. но все попытки выговориться заканчивались грязными поцелуями, крепкой хваткой и постелью. он стал тенью самого себя, марионеткой, дергающейся за ниточки чужих желаний. чувствовал себя оторванным от себя, от своей души, от своей сущности. по-хорошему — нужно бежать. бежать как можно дальше, как можно быстрее от этой квартиры, да и города. но от себя? от своего тела? от своей боли? ванюша не понимает. но любит. — comment ton impuissance m'excite-t-elle, — сюжет вновь повторяется – конец рабочего дня, неуловимый, для остальных, укус в шею, скрытый водолазкой, негласное соглашение поехать вместе. и этот блядский шепот. жене французский идет – он мягкие буквы не проговаривает по всем правилам языка, наоборот – рычит, скорее. жаждет. в какой-то момент бокову удалось скрутить ваню, завернув ему руку за спину и уткнув щекой в холодную стену. он ещё и сверху на его спину навалился, прижимая собой, не оставляя шанса на побег. а злобину и не хотелось – он знает, насколько он слабый, робкий в его руках, в его власти, будучи не более, чем добычей. он знает : ему будет плохо, но эта боль нравится, пока дома он вновь зальет себе в глотку разбавленный этанол. с женей он должен закинуть все свое сочувствие, всю безысходность, разъебанное состояние куда дальше, оставив место только желанию и раскрепощенности. знает, что не поможет, но просто хочет еще. продолжает, что есть мочи, насилие над собой. один проклятый выстрел залечит всю его боль, но он путается в своих мыслях, так в чём же любовь? в том, что ему просто нравится вновь разрушать себя, и никто, никак не сможет на всё это повлиять. когда он запускает этот смертельный яд, давая жене прикоснуться к себе — он чувствует, что дышит, чувствует, что жив. — не тяни, жень, я быстрее хочу, — шепчет злобин, разом обмякнув, пока боков немного удивленно бровь вскидывает. однако слушается, наверное, впервые — разворачивает парня к себе, запястья стискивает, ведя в спальню под приглушенный свет в коридоре. хочешь вытерпеть – выстрели. ваня глаза прикрывает, просто следуя, пусть и выучил маршрут в этой квартире. точнее, путь до спальни. в остальном иногда путается. не видит вчерашний день, но помнит, что будет завтра. зальет свою лирику литрами – это не поможет, но это принцип.  — даже ныть мне сегодня о любви не будешь? — кидая злобина на кровать первого, перехватив и вторую руку, прижав оба чужих запястья к его же пояснице проговаривает женя, опаляя затылок своим дыханием. — не буду, — разочарованно прошипел младший, уже успев миллион раз наругать себя за то, что его губы все никак не выговорят заветное слово «нет» на стреляющий взгляд в машину. женя, старательно удерживая пленённые запястья, удобнее устроился на бёдрах вани. либо пойманная в когтистые кошачьи лапки птичка не понимала, во что с ней играли, либо… пыталась играть сама. но злобин не настолько умен – так думает женя. сам нарисовал себе образ в голове, сам в нем разочаровался, сам воспользуется так, как ему понравилось в первый раз. отыгрывается за негативные чувства. — умница, — и легонько, на пробу прикусил краешек мочки, а потом подул на увлажнившийся участок. и тут же почувствовал, как напряжённое тело под ним поёжилось, — тише, тише.  чуть отстранившись, женя перехватил запястья младшего одной рукой, а второй осторожно пробрался под его водолазку, огладив тёплую кожу поясницы, поднялся вверх, скользнул на бок и проследил бугорки рёбер. ваня лишь дышит томно, пытается выбраться из хватки, но выходит тщетно – как и всегда. глаза прикрывает, отдавая все внимание только касаниям. женя хмыкнул и отпустил руки, но тут же потянул его за плечо, разворачивая на бок, чтобы можно было заглянуть в лицо. игра всерьёз его увлекла – хотелось вновь довести, изучить. ваня ведь перед ним совершенно открытый, чувствующий больше, чем нужно. и это так возбуждает, что хочется стереть грань между болью и страстью, лишь бы только волю в прикосновениях дали. сжать бы посильнее. так, чтобы весь кислород забрать из легких. женя что-то шепчет, обдавая губы собственным дыханием, однако ваня не разбирает, что именно он лепечет – в голове будто белый шум. мгновенное осознание, что всего этого он не хочет, но обратно-то пути нет. и не будет. боков, видя отстраненность его куколки, намеренно целует грубо, с напором, сминая губы, пытаясь вторгнуться языком в чужой рот. как последний шанс отступить. или как предупреждение, что следующей своей атакой сметёт его волю уже подчистую. как бы он себя повёл, оттолкни ваня его сейчас? наверное, продолжил бы. да, точно. но ваня ведь не протестовал. позволял целовать себя глубоко и чувственно. откинул голову, открывая доступ, когда женя спустился поцелуями на его шею. доверчиво подставил горло под чужие губы. дышал только учащённо. и прожигал своим упрямым взглядом, если не ненавистью. только вот чуть ли не заскулил, когда женя медленно задрал на нём водолазку. вздрогнул, когда губы коснулись живота. женя втянул кожу, оставил след. метку. доказательство. и тягущей цепочкой поцелуев двинулся вверх, пока не упёрся в ткань. отстранился и чуть приподнял расслабленного и не желающего ему в этом помогать злобина, видимо решившего, что сегодня он не играет вообще – ни по своим правилам, ни по чужим. стянув с вани и отбросив в сторону ненужный элемент одежды, он вновь заглянул ему в глаза – зрачки расширились, затопив всю радужку, делая его взгляд тёмным, зловещим, порочным. возбуждённым. только так видел женя. ваня же просто где-то в глубине сознания метался, пытался собрать осколки здравого сознания, только вот резался постоянно об острые углы. по-хорошему — нужно их сгладить. но вот проблема — не в чужой кровати. вроде смотрел в глаза бокова, а вроде видел в них отражение собственной тоски. когда тела говорят на языке сплошного желания, которое скрывает в себе только грязь, но души и чувства молчат — это худший кошмар и сценарий, который преследует ваню. он уже сам не уверен, что чувствует что-то, кроме чувства долга. да и в целом, эти отношения, держащиеся только на похоти, часто напоминают наркотическую зависимость, а вскоре — ломку. сначала – эйфория, но со временем требуется все большая доза, чтобы получить прежнее удовольствие, но в итоге – лишь опустошение. злобин изначально просто считал, что для жени и его жизни нет места для разговоров по душам, для общих интересов и мечтаний. темперамент такой, судьба такая, как только не оправдывал. для него постель становится единственным местом, где можно почувствовать себя по-настоящему близкими. но это же иллюзия? просто любить – это насилие. хочется забыть все сказанное, ведь женя – сплошная черная полоса. все, что в идеале нужно — стереть эти моменты с памяти, утонув в бессилии и закончив его обилие в собственной голове, чтобы никогда не вернуться назад. стаскивать с вани штаны и одновременно целоваться было неудобно, но женя справился. а потом замер, вновь пристально посмотрел в глаза. понимал ли он ваню? нет, он представлял только то, что хотел, выдавая это за их реальность, не желая даже думать о том, что тело под ним не просто холст для прикосновений, а вселенная, полная разных мыслей и глубоких чувств, что жене не суждено понять. ему проще смотреть поверхностно. боков не стоит ни гроша, но сколько времени ваня отдал на эту боль и на эти слова, пытаясь донести, что чувствует он гораздо больше и глубже, чем кажется на первый взгляд. что он правда красивый, только вот не в одни те моменты, когда он обнажен. но душу оголить труднее, чем внешнюю оболочку. не простит никогда. но день за днём слышит его парфюм, его присутствие фантомное будет в квартире вечным, а на небо больше не взойдёт любимая звезда. злобин молится, чтобы хоть на одну ночь женя не приходил к нему во снах, ведь ему просто не хватает сил — не может обнять, искренне и чисто, непорочно. вместо этого позволяет вновь перевернуть себя на живот, чувствуя невесомые касания на пояснице. непонятно, кончики ли пальцев или осторожные поцелуи. почему именно в тот момент, когда ване хотелось забыться в грубости, женя решил смягчить собственные обороты, нарушая свою же политику? входит двумя пальцами медленно, осторожно, заставляя ваню выгибаться от каждого поступающего ощущения. это было пыткой. младший стонет надломанно, пальцами вжимается в измятую простынь, пытаясь дышать ровно, глубоко. и такая реакция побуждала бокова двигаться, наращивать скорость, пока спина под гладящими руками перестала напоминать твёрдый неподвижный камень. мышцы постепенно расслабились. вскрик разносится по комнате, когда женя надавливает на комок нервов, не убирая пальцы, заставляя ваню задрожать всем телом, будто умоляя прекратить, но самостоятельно же толкаясь бедрами, чтобы почувствовать чуть больше. злобин и сам не знает, что им двигает в эти моменты. полное физическое удовольствие заставляет его терять голову, несмотря на все сомнения до этого? каково это – бежать от грустной правды? комната дышала их общим секретом. между этими крайностями не оставалось места для жизни, только для выживания – сурового и дикого. каждый поцелуй и стон был как сделка с дьяволом – краткий миг небесного блаженства, за который приходилось расплачиваться собственной кровью. они — яркие, всепоглощающие, но обреченные на саморазрушение. с каждым новым днем ване становилось все труднее различать, где заканчивается любовь и начинается зависимость, только вот уже поздно было. он мечтал о побеге, о новой жизни, где не будет места этим мучительным взлетам и падениям, но каждый раз, когда старший касался его, все мечты рассыпались в прах. он знал, что они играют с огнем, но не мог остановиться – слишком велик был соблазн, слишком сильна потребность в этом кратковременном забытьи. ранее они цеплялись друг за друга, как утопающие, не замечая, что тянут друг друга на дно. ваня думал, что видит в том свое спасение, свою единственную надежду. а женя просто боялся остаться один, поэтому держал злобина рядом, даже если это причиняло младшему боль. обещал рай, но подарил ад. но ваня остался в этом аду, потому что боялся неизвестности. ваня судорожно шепчет чужое имя, оставляя длинные полосы от ногтей на напряженной спине. толчок. следующий. медленно – сводяще с ума медленно. ритм своеобразный, не подводящий к краю, а лишь сильнее распаляющий. грязная симпатия. женя больше не смотрит – сжимает в своих руках чувствительные бедра, повышая громкость звуков, сорванных с чужих искусанных губ, двигается только так, как ему нравится, лишь иногда обращая внимание на то, что ваня в ощущениях теряется, что проявляется в сжатых пальцах и содрагающихся коленях, которые парень старательно держит разведенными. столкнутся вселенными, став одной бесконечностью. прожгут друг друга ненавистью, но будут неразрывны. злобину хочется сказать, прошептать трепетное и хрупкое «люблю», однако он осознает, что эти слова быстро потеряются в его новых стонах. поэтому он сдается в очередной раз, давая касаться так, как нужно, вбиваться так, как старший считает необходимым. их имена вычеркнуты из списка действующих лиц, внесены в чёрный список вселенной, заставляя довольствоваться этим – спешными, случайными взглядами и пылким отыгрышем. но им нравится и это, а значит какая к черту разница. женя хочет слышать и доводить его, хочет самому себе в голову вновь вбить, напомнить, что он полностью владеет этой безупречной куклой, что так манит, пока сжимает член в себе и умоляет быть быстрее. когда-нибудь они загуляют по этому краю, став на сером кафеле красными пятнами, названными ромео и джульеттой. какова цена этого удовольствия? ване ответить легко — утренняя ненависть и отвращение к себе, когда стоя под душем он судорожно пытался отмыться от этой воображаемой грязи, которую, он клянется, не то, что чувствует – видит, дорога домой на автопилоте, три бутылки виски и очередной звонок человеку, который и затянул его в этот порочный круг. крутит себе петлю, но ведь сдаваться не хочет. поэтому кричит и дает себе волю в двух случаях. в первом – видя новый труп на месте преступления, во втором – становясь этим же трупом под телом старшего. у них одна постель и мысли на двоих. мысли о том, что именно в момент кульминации им хорошо. остальное – уже другая забота. каждый поцелуй – глоток яда, сладкого и обманчивого, который лишь усиливал жажду, желание большего и отравлял разум. невидимые нити, что сделал женя из похоти и отчаяния, опутывая ими ваню, не давали младшему вырваться на свободу. было бы странно, если бы лучший следователь не обладал своими методами манипуляции – казалось бы, незамысловатая идея, но какие же глубокие последствия она несет. последние горячие выдохи на кожу друг друга. последняя нота в сорванном голосе. последний толчок внутрь и царапина на пострадавшей спине. — жень, — сглатывая вязкий ком проговаривает ваня, распахивая слезившиеся глаза, — жень, отвези меня домой. пожалуйста. — что? — до бокова слова доходят крайне медленно после бурного оргазма. ему бы сейчас как обычно рядом увалиться на пару минут, а после пойти сигарету на балкон закурить, пока где-то в глубине квартиры зашумит вода из ванной. — я хочу домой, — ваня надавливает на чужую грудь, заставляя того отстраниться, давая сесть злобину на край, — и больше никогда к тебе не возвращаться.