Чтобы не болело

— Это абьюз и харассмент, — ворчал Вилле, забираясь в машину. Забросив его рюкзак в багажник, Миге уселся рядом и с чувством хлопнул дверью. — Ничего не забыл? Тот похлопал себя по карманам, обнял чехол с гитарой и демонстративно уставился в окно: — И киднеппинг! Повернув ключ зажигания, Миге подумал о том, что ехать было не так уж далеко, но дорога обещала быть долгой.

***

Тем утром он проснулся с ощущением необъяснимой легкости и умиротворения. Наскоро перекусил, залпом выпил кофе, побросал вещи в дорожную сумку и вышел из квартиры. Подъехав к знакомому дому, набрал код, поднялся на второй этаж и остановился у двери, на которой вместо номера красовалась надпись, небрежно выведенная черным маркером — «Вход воспрещен. Выхода нет». В животе приятно защекотало. Участники группы уже две недели пребывали в долгожданном заслуженном отпуске. Под конец тура все они приобрели одинаковый бледно-зеленый заморенный вид, периодически внушавший опасения и менеджеру, и организаторам концертов. Но, к счастью, обошлось без жертв. По возвращении в Хельсинки Миге первым делом как следует отоспался. Потом занялся обычными делами условно здорового человека. Наконец-то распаковал оставшиеся после переезда в новую квартиру коробки, встретился с парой приятелей и сдал машину в ремонт. Но вскоре ритм нормальной жизни нещадно начала сбивать тоска по прошедшим туровым будням. По их хаосу, концертному адреналину, диким вечеринкам после, по друзьям и понятным только им приколам, от которых они ржали до потери пульса. И не только по этому. Ближе к ночи, перед сном, воспоминания об этом «не только» приобретали особенно красочные очертания и дополнялись фантомными тактильными ощущениями. Хриплое дыхание и стоны в темноте, знакомый запах разгоряченной кожи, ее чуть солоноватый привкус, укусы и поцелуи до боли — все это складывалось в весьма убедительную 5D картину с пометкой «Основано на реальных событиях» в финальных титрах. Вилле же прочно засел дома, на звонки не отвечал, на сообщения — односложно и через раз. В общем, целенаправленно избегал контакта со всем внешним миром. Причем без исключения. Его внезапное «Поеду» прозвучало, как сигнал от сошедшего с орбиты, почти потерянного спутника. Некто в центре управления полетами выдохнул и откинулся на спинку кресла. Невольно расплываясь в улыбке, Миге постучал в дверь. Подождал, прислушался — тишина. Мертвая. Он постучал еще, на этот раз ногой. Да так, чтобы у того, кто внутри, не осталось сомнений — лучше бы ему открыть. Пока он раздумывал, стоит ли начинать беспокоиться, с той стороны заскреблось и перед ним предстал обитатель квартиры. Крайне помятый и завернутый в простыню по самые уши. Несколько секунд он всматривался в гостя. Наконец во взгляде промелькнуло узнавание. — Мижé, ты чего тут? — хрипло спросил Вилле, пропуская его внутрь.— Я только лег. В гостиной, как всегда, царили полумрак и хаос. Несколько гитар на стойках, усилитель, мотки кабеля, внушительная коллекция винила, проигрыватель и множество странных мелочей неочевидного назначения. И все на полу. Из мебели — только диван и небольшой комод. В углу пылился внушительных размеров контрабас. — Ты хули не собран? Вилле зевнул и рассеянно почесал щеку, явно не соображая, что происходит. Не надеясь, что он способен воспринимать сложные речевые конструкции, Миге проговорил раздельно и четко: — Патка. Коттедж. Выходные. Тот уставился на него с еще большим недоумением. Пришлось начать с самого начала: — Я позавчера тебе писал? — Нет. — Ты согласился поехать. — Да? Миге хотел было ответить грубо и в рифму, но не стал усугублять ситуацию. Вилле потер лицо ладонями, помотал головой, огляделся, поднял с пола штаны, вытащил из кармана пачку сигарет и телефон. Заглянув в него, нахмурился: — Хм… Может и согласился. Но я не помню, в каком порыве. Сейчас он прошел. Давай как-то без меня. Вид у него стал отрешенным и немного нервным. Не такой встречи ожидал Миге. Его кольнуло нехорошее подозрение. Но о том, насколько универсальным было слово «порыв» и что еще могло невзначай попасть под это определение, он постарался не думать. По крайней мере, до прояснения всех обстоятельств. Вилле поежился, запахнул простыню поплотнее и смущенно потер нос: — Знаешь, все это единение с природой… Как-то мне там… «Не страдается, — подумал Миге. —Ну конечно. В тур-басе — страдается. Еще как. А кому нет? Здесь — тем более. С койки, отделенной от мира плотной шторкой — в тесную прокуренную комнату с мусорными пакетами вместо занавесок. Из гроба — в склеп. Идеальная среда для организмов, перерабатывающих душевную боль в искусство. И, надо сказать, качественно, тут не поспоришь. И все бы ничего. Но через пару недель, когда отпуск закончится, эти самые индивидуальные страдания превратятся в коллективные. Радиус поражения начнет неконтролируемо расширяться, и живые будут завидовать мертвым. А в эпицентре разверзнется бездна. Ебаный цирк имени Кафки». — Понимаю. Отдых — дело крайне опасное. Свежий воздух, солнечный свет. Так и до прилива жизненных сил недалеко. Ужас. — Надо просто распустить, — щелкнув зажигалкой, Вилле резко выдохнул дым, — нахуй весь балаган. И будет всем отдых. За последние пару месяцев эта фраза то и дело всплывала в их разговорах. И наиболее часто в контексте обсуждения новых композиций для будущего альбома. Практика намеренных страданий в этот раз, похоже, давала осечку. И, что еще более вероятно, дело было в ее длительности и непрерывности. Миге кивнул в сторону сиротливо прислонившейся к стене гитары: — Херня выходит? — Херня, — угрюмо подтвердил Вилле и перекинул сползший край простыни через плечо. — Sic transit gloria mundi. Может, оно и к лучшему. Спорить было бесполезно и себе дороже. — Fiat voluntas tua. И чем займешься? Тот патетично вскинул руку: — Вернусь к корням. В секс-шоп. Возможно, это и есть мое истинное призвание — хуями торговать. — Сходил бы ты умыться, Цезарь недорезанный, — усмехнулся Миге. — Et tu, Mige? Бросив на него полный оскорбленного достоинства взгляд, Вилле подобрал полы импровизированной тоги и удалился в ванную комнату. На прощание он махнул рукой в сторону кухни: — Если хочешь кофе или еще чего — сам найди, ладно? Ты знаешь, где. Чтобы занять себя хоть чем-нибудь, среди пустых бутылок и сигаретных пачек Миге отыскал единственную в доме чашку с отколотым краем, банку с остатками кофе и включил чайник. Потом открыл холодильник и сразу же уперся взглядом в надгрызенную с одного бока засохшую булку. Рядом с ней покоилась полураскрытая пачка масла. Тоже надкусанная. Дважды. Один раз вместе с бумажной упаковкой, и еще раз — без. Этажом ниже расположилась приоткрытая коробка из-под пиццы с одиноким куском внутри. «Хоть в музей, хоть в учебник биологии. От твари дрожащей — до человека полуразумного». На самой нижней полке виток эволюции загнулся в неожиданном направлении — в окружении банок с пивом и кока-колой загадочно поблескивали две тронутые инеем упаковки струн для бас-гитары. Даже не попытавшись представить себе следующую потенциальную ступень развития, он решительно захлопнул дверцу и встретился глазами с Вилле. Уже одетым, с белым махровым полотенцем, изящно обмотанным вокруг головы. Несмотря на пробуждающееся сострадание, Миге придал нарочитой тяжести взгляду и угрожающей убедительности голосу: — Так, принцесса Лея. Пять минут на сборы. Больше он не выдержал бы сам. Тот от неожиданности попятился назад, но сдаваться не собирался: — Что мне там делать? Смотреть на радугу и собирать цветочки? Скучно. — А тут? — Миге мотнул головой в сторону холодильника. — Заебись, как весело? Слегка покраснев, Вилле потупился, пробормотал что-то неразборчиво, стянул с головы полотенце и медленно побрел в гостиную, всем своим видом выражая несогласие с происходящим. Залив кофе кипятком, Миге присоединился к нему и расчистил себе место на заваленном книгами, одеждой и компакт-дисками диване. Вилле как раз выдвинул верхний ящик комода и выудил оттуда пару черных носков. Один — поновее, второй — порядком застиранный — явно познавший полную невзгод и лишений гастрольную жизнь. Он склонил голову набок, оценивая находку и, не оборачиваясь, спросил будничным тоном: — А ты, Мижé? Чем займешься? — В Непал поеду. Рис собирать. — Однако, — хмыкнул Вилле. — Оригинально. Поерзав, Миге достал из-под себя еще пару носков, тоже тонально разных. Очевидно, утерянных близнецов уже найденных. — А что? Раньше мусор с улиц собирал. Теперь вот, — он скатал их в комок и со всей силы швырнул в сторону Вилле, — твои носки. Какое-никакое движение по карьерной лестнице. Тот почти не глядя поймал снаряд одной рукой и кинул его в неизменный черный рюкзак к остальным вещам.

***

Вопреки всем опасениям, Вилле мирно задремал, прислонившись лбом к стеклу. И не проснулся, даже когда они затормозили на парковке возле супермаркета. Миге не стал его будить. Во-первых, хватило бы одного бдительного фаната, опознавшего звезду местного разлива, пусть и в такой, как сейчас, некоммерческой упаковке. И все — ночевка в овощном отделе между баклажанами и репой им обеспечена. Где один — там и два, где два — там и прочие числа, неконтролируемо стремящиеся к утомительной бесконечности. А во-вторых, поговорку про лихо никто не отменял. Не зря ее придумали опытные и знающие толк в нечисти люди. Тем не менее, когда он вернулся в машину, ее внештатный представитель уже очнулся и теперь меланхолично курил в приоткрытое окно. Начинал накрапывать мелкий дождик. — Епт, сколько ног, — невольно вырвалось у Миге. Прямо перед ним, на приборной панели, сидел, покачиваясь в нерешительности, небольшой тонконогий паук. Вилле затушил сигарету и обернулся: — Пусть сидит, Мижé. От дождя, наверно, прячется. Тот какое-то время наблюдал, как их новый попутчик — нелепый и немного жалкий в своей полупрозрачности — наконец осмелев, начал восхождение по лобовому стеклу. Потом вздохнул: — Пусть. Все живые твари, в конце концов, стремятся избежать боли и страданий. Недостойную буддиста мысль о том, что лучше бы пауку избегать их где-нибудь в другом месте, он оставил при себе. Неопределенно хмыкнув, Вилле снова привалился к окну и закрыл глаза. Высоченные ели расступались, открывая все новые и новые изгибы дороги. На более ровном ее участке Миге покосился на пассажира, все еще пребывающего в полнейшей отключке. Легкий налет бытового декаданса ничуть его не портил — наоборот, придавал еще большего шарма с подозрительной ноткой беззащитности. Слегка приоткрытые губы были бледнее обычного, но все так же сбивали с праведного пути. Рука Вилле соскользнула с гитарного чехла и безвольно упала ладонью вверх. Миге хотел было накрыть ее своей, но поразмыслив, стоит ли такой маневр угрозы ДТП, рисковать не стал. «Пусть сидит».

***

Их встретил смолисто-терпкий запах хвои, отблеск солнечных лучей на темной глади озера, постдождевые шорохи в листве и по пояс раздетый Линде с топором наперевес. Он стоял внутри начерченного на земле круга метра полтора в диаметре, с воткнутыми по периметру длинными палками. — О, Лили, и ты здесь? — Миге пожал ему руку и кивнул в сторону конструкции. — Смотрю, не скучаешь. Тот задумчиво провел по лезвию пальцем: — Я тут со вчерашнего дня. — Гас? — Не приедет. Тяжелый случай. В попытке создания новой ячейки общества. Вилле отсалютовал бутылкой, вытянутой из призывно позвякивающего пакета: — Помянем. Сделав внушительный глоток, он окинул взглядом деревянный двухэтажный дом — потемневшие от времени бревна, разнокалиберные окна, на заросшей мхом крыше — покосившаяся труба и чахлая елочка, финальный аккорд композиции — явно пристроенный позже чердак с ведущей в никуда дверцей. — Хм. Надо же. Дивные чертоги. Дверь распахнулась, на пороге появился Патка — небритый, всклокоченный, в жизнерадостном голубом фартуке с мультяшным лосем на груди, которому кто-то с любовью и знанием дела пририсовал косяк во рту и татуировку «Vittu!» на плече. — Здорово! Сколько лет, сколько зим! — он приветственно помахал половником, потом ткнул им себе за спину. — Предки в Испании. Попросили присматривать время от времени. Миге посмотрел на лося, на Патку и подумал о том, что его родители — невероятно смелые, но склонные к опрометчивым решениям, люди.

***

Варево в котле ворочалось и дышало. На буро-зеленой поверхности с вкраплениями красного и коричневого вспухали и лопались пузыри, выпуская пар с густым травянисто-грибным запахом. Вообще-то, Миге не особо хотел на него смотреть. Он предпочел бы другой объект для созерцания. Например тот, что продолжал ныть про «насилие над личностью», пока не был отправлен спать в самую дальнюю комнату на втором этаже. Но выбора не было. По словам Патки, это — якобы чудодейственное — средство от похмелья по древнейшему рецепту оленеводов нуждалось в строжайшем надзоре: — Смотри, чтобы не убежало. — А если все же побежит? — уточнил он, как-то сразу уверовав в способности пыхтящей жижи. Призадумавшись, тот развел руками: — Тогда тоже беги. Из гостиной доносились монотонные шаманские песнопения — бесконечная, с минимальными вариациями, петля звуков, напоминающих гул земли под вечной мерзлотой. Где Патка раздобыл эту запись — оставалось загадкой, но переключить ее на что-то более безопасное для психики категорически отказывался: — Вибрации не те. Глухие ритмичные удары бубна, подозрительно резонирующие с мерно поднимающимся и опадающим содержимым котла, заставляли дышать с ними в такт, погружая в подобие вязкого транса, в котором не было ни времени, ни границ, ни ощущения бренной оболочки — только первобытная пульсация и дыхание древнего болота. Прижавшееся к боку живое тепло застало Миге врасплох. Поплывшая реальность дрогнула и собралась заново. Правда, весьма выборочно — в ключицу в вороте растянутой футболки, в спадающие на шею темные спутанные пряди, в след от подушки на щеке. Ладони начало покалывать, дыхание предательски сбилось, рука непроизвольно потянулась дотронуться. Вилле с недоумением вскинул на него глаза: — Жопой двинь. Оказалось, он прильнул не столько к Миге, сколько к дверце холодильника, которую тот по случайному совпадению подпирал. Пришлось отойти, хотя и было досадно. Невозмутимо вытащив банку пива, Вилле собрался уйти, но был остановлен хозяином дома, развившим бурную, но местами неконструктивную деятельность по всеобщему благоустройству: — Пришелец, стоять. Руки свободны? Огонь сможешь разжечь? «Сможет. Еще как. Пиротехник хуев», — подумал Миге, потирая все еще горевшее плечо. Без особого энтузиазма, как и во всех ситуациях, когда дело не касалось музыки, Вилле кивнул и поплелся во двор. — Там справа… — начал Патка ему вслед, но махнул рукой. — Хотя… Вряд ли ты пропустишь. Потом повернулся к Миге: — Чего это с ним? Выглядит так, как будто сдох, воскрес и снова сдох. — Фаза луны...

***

Спустя некоторое время, не в силах больше выносить тяготы и лишения кухонного дозора, Миге безответственно покинул свой пост. Жижа выглядела ровно так же, как и полчаса назад, не подавая никаких новых сигналов о степени своей готовности. Бежать вроде тоже никуда не собиралась. Поэтому, убавив огонь и прикрыв ее крышкой, он пошел проверить, не нужна ли снаружи пожарная бригада. Первым, что бросилось в глаза, был сложенный из обломков гранита очаг — пятиугольный, у каждой из граней — остроконечный луч из речной гальки. Похоже, Линде действительно не скучал. Никаких признаков огня не наблюдалось, но Вилле это не особо беспокоило. Он сидел на земле с зажатой в зубах сигаретой и пытался прикрепить скрученную из кусочка проволоки хартаграмму к тонкой антропоморфной фигурке из травы и веток. — Глазки углем подвести не забудь, — посоветовал Миге, подходя поближе. — И змеиный язычок добавь. Тому удалось, наконец, привязать символ травинкой, свернутой на манер висельной петли: — Не волнуйся, не забуду. На крыльцо вышел Патка. Оценив атмосферу клуба декоративно-прикладного творчества с вудуистским уклоном, он упер руки в бока и с укором посмотрел на Миге. Тот пожал плечами: «Да, понимаю. Но сдать его туда, откуда взял, прямо сейчас вряд ли смогу». Тем временем Вилле достал зажигалку, подпалил свое творение и бросил его в очаг. Сырые веточки и трава начали нехотя тлеть, потянулась полоска едкого дыма. Постепенно пламя разгорелось, воздух вокруг задрожал. В мареве — один за другим — проступили еще образы: грубо вырезанный из дерева кабанчик с растерянным выражением морды, тряпичный человечек с зашитым ртом и соломой вместо волос, буддоподобный гипсовый толстячок с округлым брюшком, тощий зверек-марионетка с пуговицами вместо глаз. Миге обвел их взглядом по кругу и, снова вернувшись к кабанчику, замер — угольное пятно на обгоревшем боку приняло очертания разбитого сердца. Он моргнул и помотал головой. «Паноптикум, мать его…» В тот же миг Вилле плеснул в очаг жидкость для розжига. Пламя взвилось и опало. Закопченная хартаграмма покачнулась и завалилась меж рдеющих углей. Затем он поднял с земли палочку, сунул ее в огонь, как следует обжег, сосредоточенно и долго чертил что-то на одном из камней. Когда закончил — устало потер лицо, оставив черные разводы от измазанных в саже пальцев. Затем молча поднялся и пошел от очага прочь. Миге обошел вокруг псевдо-алтаря, уже накрытого решеткой для гриля, ожидая увидеть пентаграмму или, на худой конец, восьмиконечную звезду хаоса. Его взгляду действительно предстал магический символ. Намного более древний и мощный. На плоском, поблескивающим слюдой, гранитном сколе красовался внушительных размеров анатомически достоверный фаллос. Добавить было нечего. Более точного описания сложившейся ситуации Миге и сам не смог бы придумать.