Дракон из Пепла

— Тан, можно вопрос? — Спрашивай. — Неужели ты действительно так ненавидел Скайрим, когда впервые сюда попал? — Ха! Знаешь, пожалуй, да. Но подумай о моём положении. Имперцы заманили меня в ловушку, обвинили — ни больше ни меньше — в принадлежности к Братьям Бури, и только нападение дракона спасло мою шею от плахи. Как бы ты себя чувствовала, если бы так началось твоё знакомство с новой провинцией? — Ну… пожалуй, это справедливо. — И, ко всему прочему, земля кишела Нордами. Поистине отвратительное зрелище. — А потом ты ещё удивляешься, что все хотят тебя прикончить.

***

Ветер родился там, где когда-то была земля, именуемая Эльсвейр, — в каньонах, что скрывали Залы Колосса. Он понёсся на север, трепля шерсть солдат, что патрулировали границу с Империей. Реджара стояла, глядя на юг, в сторону деревни, где родилась, когда ветер настиг её. Она ощутила вкус дома — солнце, камень и сладкий сахар — и вот уже их не стало. Со вздохом она вновь обратилась на север и продолжила свой дозор, чтобы Империя не нарушила хрупкий мир, державший эти земли. Врываясь в сердце Сиродила, ветер взметнул знамёна над стенами Имперского Города и тронул плащ Тита Мида, Императора Тамриэля, когда тот с высоты Бело-Золотой Башни взирал на свою столицу. Тёплый порыв заставил его мысли блуждать, но вскоре они вернулись к бесконечным испытаниям, что ожидали его впереди: мятеж Братьев Бури в Скайриме, формально имперская провинция Морровинд, почти полностью вышедшая из-под его власти, и, конечно, нависшая угроза Талмора и их Альдмерского Доминиона. Внизу ждала его Империя — и вместе с ней ждал весь Тамриэль. А ветер оставил старика в его раздумьях. Всё севернее нёсся ветер, пока не миновал Белый Проход и не покинул пределы Сиродила. Теперь он стал ледяным, суровым и завывающим, пронесся мимо древних руин, вобрав запахи минувших веков и далёких заморских земель. Он взревел, спускаясь по северным склонам, и понёсся к горящему городу. Там он расправил крылья чёрного дракона, что взмыл в небо — его первая битва за неведомо сколько веков завершилась слишком быстро. Когда дракон, взревев, умчался на север, его крылья подняли завихрение ветра и швырнули его вниз, к устью пещеры. И здесь, у трёх, что выбрались из тьмы на свет, ветер израсходовал себя. Двое были воинами — врагами, которых свела вместе трагедия, слишком великая, чтобы её понять. Но почувствовал ветер именно третий и, сам не зная почему, в какой‑то мере признал путь, что тот проделал. Это был Данмер из Морровинда — серокожий, с алыми глазами, чужой здесь во всех смыслах слова. И именно с ним ветер нашёл свой конец.

***

Прикрывая глаза от резкого света, ударившего в лицо, когда он вышел из туннеля, Веландрин Савани на краткий миг ощутил тепло и лёгкий ветерок. В нём пахло пеплом и дымом, но не той удушливой гарью, что оставил после себя пожар в Хелгене позади них. Нет, это был ветер издалека. Веландрин закрыл глаза и подумал о доме, всё сильнее сомневаясь, суждено ли ему когда‑нибудь увидеть его вновь. Но слишком скоро ветер стих, и вернулся безумный холод, казавшийся вечным в этой проклятой земле. И вместе с ним, как всегда, пришли норды. — Кости Шора! Так это и правда был дракон! — Имперский легионер, если Веландрин правильно помнил, звался Хадваром. Он вёл себя по отношению к данмеру на удивление прилично, что почти искупало его нелепый акцент и ослепительно очевидные замечания. В частности, замечания про гигантских пауков, запертые ворота и медведя. Список союзников, что Веландрин успел завести в этой мерзкой земле, был короток, и потому приходилось довольствоваться тем, что есть. — Вы двое! Что вам об этом известно? Говорите! — Ралоф, напротив, при всей своей тупоголовой воинственности, казался на удивление проницательным. Он среагировал быстро, когда напал дракон, и когда троица встретилась в хаосе, согласился действовать сообща, чтобы выбраться. Теперь же, на воле, Веландрин не мог не заметить штандартов Братьев Бури на его одежде — и не встревожиться. О Братьях Бури он слышал достаточно, чтобы знать их мнение о Мерах: что им не место в Скайриме и что гнать их отсюда надо любыми средствами. И хотя Ралоф пока не сказал ничего откровенно враждебного, за ним следовало приглядывать. — Меньше, чем ты, предатель, но держу пари, твой ярл несказанно рад, что он объявился. — Хадвар, очевидно, тоже не питал особой симпатии к верности Ралофа и даже дракон не мог залатать эту трещину. Ралоф фыркнул: — Как будто нам нужен дракон, чтобы выгнать Империю. Ты и твои хозяева не удержите нордов Скайрима своим жалким договором! — Ха! Мы уже брали Ульфрика однажды, возьмём и во второй раз, а всех вас, мятежников, ждёт плахa — как вы и заслужили! — Мечтай, Хадвар. Мы — сыновья и дочери Скайрима, и уже тысячи маршируют под нашими знамёнами. В каждом селении и городе поднимают кубки за одного истинного Верховного короля. Ульфрик Буревестник — защитник не только Талоса и Скайрима, но и всего человечества! Разъярённый ответ Хадвара Веландрин не слушал - он осматривал место, где они вышли. Хелген остался выше, позади, наверняка уже наполовину обращённый в пепел. Они выбрались у подножия скалы, а вход в пещеру был почти скрыт от дороги внизу низкими кустами и разбросанными камнями. Если возвращаться в Хелген они не собирались — а он сомневался, что кто‑то из них собирался — оставался лишь один путь: вниз, в долину. По небу было видно, что клонится к полудню, и теперь, когда больше не грозила немедленная смерть ни от Братьев Бури, ни от Империи, ни от дракона, Веландрин понял, что скоро придётся поискать еду и воду. Имперцы кормили их хлебом и поили водой в повозке, но то было уже почти целый день назад. Веландрин вдруг заметил тишину и перевёл взгляд на людей. Они прекратили препираться и теперь смотрели на него. Хадвар — ожидающе, Ралоф — с недоверием. Похоже, они ждали, что он что‑то скажет. Впрочем, вполне логично, учитывая, что именно он схватил обоих и переспорил, когда эти идиоты умудрились затеять драку прямо у входа в крепость. — Ну? — Ралоф до этого явно задал вопрос, вот только Веландрин понятия не имел, какой именно. Он так и сказал, и ответил за него Хадвар: — Нужно предупредить людей, что по Скайриму бродит дракон. Сначала стоит идти в Ривервуд. Мой дядя Алвор там кузнец. Он сможет дать нам еду и снаряжение. Пойдёшь с нами? Эта земля не твоя, но я не знаю, сколько человек выжило в Хелгене. Нам пригодится каждый голос, чтобы рассказать о драконе. Даже… — Даже если говорить будет эльф, — Ралоф, по крайней мере, не ходил вокруг да около. — Я пойду с вами до Ривервуда, но говорить надо с моей сестрой Гердур. Она управляет деревней и верная подруга Братьев Бури. Правда, Ривервуд от Хелгена не близко — путь займёт несколько дней, в лучшем случае. Веландрин задумался, принимая из рук имперца кусок хлеба и раздумчиво пережёвывая. Этот Ривервуд, даже по такому краткому описанию, сейчас выглядел для него лучшим вариантом. Эти Норды готовы были пока что сотрудничать, а если всё обернётся ссорой, то гнев их, по крайней мере, был направлен друг на друга. Кроме того, оба неплохо знали местность, и любая шайка бандитов или зверьё дважды подумают, прежде чем нападать на троих, в то время как в одиночку он точно стал бы жертвой. К тому же, оба этих верзилы весили в полтора раза больше него и на голову его выше. Захоти они связать его и силой притащить в Ривервуд — им бы это труда не составило. Он проглотил хлеб, искренне жалея, что не догадался прихватить в крепости чего‑нибудь попить. — Что ж. Я пойду с вами до Ривервуда, чтобы помочь распространить весть о драконе и подтвердить вашу историю своим рассказом, — сказал он. А потом я уйду так быстро, что вы только ветер почувствуете, когда я пронесусь мимо. Братья Бури, имперцы, драконы — всё это не моё дело! Поездка в Скайрим была ошибкой, и чем скорее я отсюда уберусь, тем счастливее буду. Сумерки застали троих уцелевших из Хелгена растянувшимися цепочкой на дороге к Ривервуду. Легионер шёл впереди, за ним — данмер, чьи глаза непрерывно скользили по камням и деревьям, что обрамляли путь. Когда из‑под кроны с шумом вспорхнула птица, он едва не подпрыгнул на месте. Шум всполошил других пернатых, и Веландрин, наконец, понял, что случилось. Не дракон. Он сделал несколько глубоких вдохов, заставляя себя успокоиться. Не дракон. Ещё одна птица вылетела из куста, и теперь Веландрин едва заметно дёрнулся. Вспомнив про лук, который он прихватил в крепости, и о том, что есть ему нечего, он попробовал наложить стрелу на тетиву и пустил её следом за улетающей добычей. Выстрел пролетел мимо цели метра на три. Птица, хлопая крыльями, устремилась к небу… только чтобы тут же рухнуть на землю, пронзённая чистым попаданием другой стрелы. Обернувшись, Веландрин увидел, как Ралоф, скаля зубы в своей человечьей улыбке, не спеша идёт за своей добычей. — Я думал, эльфы — знаменитые лучники? Это босмеры, ты, н’вах! — со злостью подумал Веландрин, натягивая тетиву и проверяя упругость лука, как столько раз видел на стрельбище. Я не брал лук в руки больше десятка лет… но промахнуться перед Нордами! Он обязан был исправить положение. — Нордское производство, если уж искать виноватого, — произнёс он вслух. — Дрянное дерево, плохая обтёска, да и тетива, похоже, гнилая. Плохой лук, разве что на растопку сгодится. — Да чтобы предки испепелили его самодовольную рожу. — Мой такой же. Мы их с одной стойки брали, — Ралоф ухмыльнулся ещё шире, а у Веландрина потемнели уши от злости. Он отчаянно всматривался в сгущающийся лес в поисках хоть какой‑то новой цели. Он был Данмером Морровинда, и ему следовало взять себя в руки. Закрыв глаза, он глубоко вдохнул, закрутил ману внутри себя и направил её к глазам. Когда он снова открыл их, деревья осветились так, словно их окружали тысячи огней, а тени разбежались прочь. Теперь он отчётливо видел ещё одну птицу, притаившуюся в кустах, и не спеша выверил идеальный выстрел. Когда он поднял свою добычу, к нему подошёл Хадвар. — Как ты это сделал? У эльфов что, глаза видят в кромешной тьме? Ралоф фыркнул: — Магия, держу пари. — Он взглянул на Веландрина. — Не так ли? Веландрин кивнул, вынимая стрелу. — Ночное зрение, — коротко ответил он. Древко было треснувшим, а наконечник погнулся.— Школа Иллюзий находит множество применений. — Он бросил бесполезную стрелу в кусты. — Жаль, что столь многие пренебрегают этим направлением магии. Хотя бы это у меня получается правильно. С добычей в руках он снова направился по дороге. — Костёр, поужинать и встать на ночлег? — Боги, как же я устал…

***

Хадвар занялся костром: кремень и лезвие кинжала быстро высекли искру, и собранный хворост вспыхнул. Эльф наблюдал за этим с бесстрастным лицом. Ралоф же не спускал глаз с обоих. Ни одному из них не стоило доверять. Имперцы и тёмные эльфы — друг друга стоят. В Виндхельме он нагляделся на таких. К тому же, этот эльф и правда был… жутковатый. Неподвижное серое лицо с нечеловеческой спокойной маской и эти зловещие красные глаза — от одного их вида у Ралофа холодок пробегал по коже. О чём он там думает?.. — Что, проблемы, эльф? — Ралофу не нравился этот взгляд. Он его знал. Взгляд превосходства. Этот тёмный эльф считал себя лучше их по праву крови, возраста или ещё одной из тех дурацких причин, о которых эльфы любили разглагольствовать. — Тебя что‑то не устраивает в том, как мы разводим огонь? Сталь и камень — не по твоей мерке? — Мне безразлично, главное что костёр горит, — отозвался тёмный эльф — Веландрин Савани, как он сам себя называл, — чуть кивнув в сторону имперца и протянув Хадвару кролика. — У тебя есть нож, а добыл его я — так что готовь. Хадвар хмуро посмотрел на данмера: — Ты не взял кинжал в Хелгене? В дороге полезная вещь. Ралоф слушал их вполуха, занимаясь своей птицей. Эти двое прекрасно подходили друг другу. Имперцы готовы склоняться перед эльфами, лишь бы не сражаться, а эльфы убеждены, что люди — дикари и животные. А я ещё покажу, чего стою — и без этого эльфа и его магии. Пока они ели, а Хадвар и эльф вполголоса о чём‑то переговаривались, Ралоф обдумывал события минувшего дня. Ярл Ульфрик наверняка сбежал. Вокруг него была крепкая, надёжная группа людей, даже если самого Ралофа рядом не оказалось. В последний раз, когда он видел своих товарищей, они пробивались к воротам, ведущим в Рифтен. Там уже начинались земли Братьев Бури, и Ульфрик должен быть в безопасности в своём дворце в Виндхельме не позднее чем через месяц. Довольно скоро наступила полная темнота, и свет от их костра больше мешал видеть, чем освещал окрестности. Хадвар пригасил огонь, чтобы не быть заметным с дороги, и протянул Ралофу бутылку воды. Тот сделал неторопливый глоток. Последние припасы из Хелгена — пока что придется обходиться ими. К счастью, завтра они должны выйти к Белой реке, а леса у подножия гор изобилуют дичью. Сегодня, может, и придётся слегка поголодать, но до Ривервуда они не успеют умереть с голоду. Закупорив бутылку, он вернул её Хадвару. Как бы сильно он ни презирал обоих спутников, право напиться им полагалось. Встав, он потянулся и взял свой лук. — Я заступаю на первый дозор. Спите. Кого будить на второй? Эльф промычал нечто, что можно было принять за согласие, а Хадвар вызвался встать на третий. Так что пока двое других устраивались на ночлег, Ралоф занялся поиском подходящего места, чтобы просидеть в засаде следующие несколько часов. К счастью, сейчас Последнее Зерно — конец лета, так что ночь обещала быть относительно тёплой и недолгой. Угли костра будут греть спящих, да и Норды в любом случае стойки к холоду. Мельком Ралоф подумал, как этот эльф переживёт ночь. Впрочем, это его не касалось. Если эльф не выносит холода — нечего было соваться в Скайрим. Дозор Ралофа начался тихо. Он удобно устроился на выступе скалы, укрытом тенью одинокого дерева, откуда был виден тракт в обе стороны. Любой, кто заметит их костёр, сам окажется на виду. Впрочем, маловероятно, что кто‑то сюда сунется. Те, кто шёл в Хелген, оставались на ночь в Ривервуде, чтобы не оказаться на дороге после темноты. Так что Ралоф расслабился и позволил себе подумать о братьях и сёстрах, павших сегодня. Да наполнится сегодня Совнгард их песнями, да треснет Стол Шора от грома их кубков. Тяжело было оставить своих братьев и сестёр в туннелях под крепостью. Измождённые побоями и голодом после допросов Имперцев, они всё же поднялись и бросились на своих палачей. Когда он крикнул им, чтобы шли за ним, никто и не подумал его послушать — их ослепляла лишь жажда мести за заточение. Он и сам тогда срубил одного из имперских стражников, но эльф не стал останавливаться и пошёл дальше, а Имперец увязался за ним, вместо того чтобы помогать своим. Ралоф не мог поступить иначе: задание было важнее всего. Сам Ульфрик велел ему искать иной путь и донести вести до Братьев Бури о случившемся. И если бы не необходимость уйти и выполнить приказ, он с радостью остался бы сражаться рядом с ними. Он только надеялся, что хоть кто‑то из этих храбрых душ сумел выбраться из крепости живым. И пусть мерзавцы, что приковали их к стенам и терзали пытками, теперь гниют в нечестивой мерзости! Над головой что‑то мелькнуло на фоне лун. Ралоф вздрогнул, паника подступила к горлу. Затем ещё одно, и ещё. Маленькие, быстрые, порхающие. Летучие мыши. Всего лишь мыши. Он утешился мыслью, что если бы это всё же был дракон, заметит он его или нет — значения бы не имело. Если он решит снизиться, всем троим конец. И это вернуло его к одной‑единственной, жгучей мысли, которая не давала ему покоя весь день: откуда появился дракон? Они ведь вымерли тысячи лет назад. Эта мысль не отпускала его, как кусок мяса, застрявшая между зубов, пока луны поднимались всё выше. Либо один‑единственный дракон сумел где‑то затаиться и выжить, либо дракон как‑то вернулся в мир. А если появился один — значит, могут быть и другие. Нужно быть готовыми. Дракон улетел на северо‑запад, в сторону Вайтрана и Солитьюда. И тут Ралофа осенила прекрасная мысль. Ульфрик Буревестник на свободе, народ Скайрима обрадуется его спасению, а имперские владения будут вынуждены иметь дело ещё и с драконом. Талос, Исмир Драконорожденный, спасибо тебе за то, что послал дракона освободить своего избранного короля и принести погибель врагу. Воспеваю твоё имя и буду сражаться за тебя, Бог Человечества. Остаток его дозора прошёл спокойно. Даже во тьме Талос видел своих детей и не оставит их.

***

Веландрин Савани проснулся, когда Брат Бури тряхнул его за плечо — без особой деликатности. Тепло и покой Баан Малура растаяли перед его глазами, уступив место тёмным камням, что укрывали их от ветров гор. — Твой дозор, эльф. Веландрин выкарабкался из‑под обгорелого и рваного плаща, в который завернулся на ночь, и уже пожалел, что согласился встать на второй дозор. Если бы он думал яснее, то отстоял бы за собой первый или третий. А теперь он мучился сразу и с воспоминанием о тепле сна, и с реальностью усталости. Добавьте сюда ещё и ледяной холод, который костёр едва ли сдерживал, и где‑то в глубине души мрачный мер уже готов был сказать Ралофу, что пусть он катится к Шору. Раз уж норд так хочет, чтобы всю ночь кто‑то бодрствовал, пусть бодрствует сам. Но ноги уже подняли его, и слова сами сорвались с губ: — Как скажешь, Норд. Это было неплохо. Не льстивое обращение, но и не грубость. Правильный тон. Надеюсь. Глядя на дорогу, он быстро понял, что если не отойти от приглушённого костра, его жалкий свет всё равно будет бить по глазам и мешать различать что‑либо во тьме. А попытка держать ночное зрение так долго высосала бы из него силы так, что и та малость сна, что он получил, и всё, что он успеет урвать после дозора, пошли бы прахом. Так что он опёрся о дерево, позволяя тьме обнять его. И холоду. Холод был куда хуже. Он впивался в него, пробираясь под кожу, а на нём — лишь тряпьё. Имперцы отобрали его запасную одежду и дорожный мешок, сколь скудны они ни были, когда бросили его на телегу к Братьям Бури. Плащ, в который он теперь кутался, он снял с тлеющего трупа в Хелгене; имперский красный был изуродован ожогами и копотью. По правде сказать, ему даже нравился этот вид, но от холода он не спасал. Неудивительно, что Норды такие мерзкие, если растут в такой проклятой земле! А ведь во всех книгах писали, что это ещё тёплая часть провинции… Веландрин поёжился, думая о том, какие ужасы ждут на севере Скайрима. Или если я останусь тут достаточно долго, чтобы пережить зиму… От этой мысли его чуть не передёрнуло. Нет. Дойти до Ривервуда, выполнить, что должен, и тогда — на восток. Домой. Он быстро понял: так дозор он не выдержит. За какие‑то считаные минуты, проведённые вдали от костра, пальцы на ногах уже начали покалывать, а руки стали тяжёлыми и неповоротливыми. Я — Данмер из Морровинда, и не позволю себе замёрзнуть, как какой‑то варвар! Он бросил взгляд на костёр и уже собрался подойти поближе, как вдруг краем глаза заметил что‑то слева. Красный отблеск, в кустах. Почти не отдавая себе отчёта, он метнулся рукой и выдернул находку. Глупо так рисковать… но ничего страшного не случилось. Всего лишь гроздь красных ягод. Он уже хотел бросить их обратно, но вспомнил. По дороге в Хелген, высоко в горах, он видел точно такие же ягоды. Наполовину утопленные в снегу, но всё равно росли. Цвели и плодоносили в таком холоде. Он вернулся к костру и сел к нему поближе, сжавшись и разглядывая ягоды, хотя и сам толком не понимал почему. Что‑то в них было важное. Он вертел их в пальцах, раздумывая. Когда его большой палец скользнул по гладкой кожице одной из них — он вспомнил. Китаия, разбрасывающая книги по постели, бормотала скорее себе, чем ему: — И эту тоже! Можно наложить чувствительность к телесным ощущениям и магию на усиление выносливости! Подумай только! Один эликсир — и это будет лучший секс в нашей жизни! Веландрин тогда пролистывал какую‑то из её книг. Алхимиком он был, мягко говоря, посредственным, но Китаия ему нравилась, а ещё он давно понял: лучшая тема для разговоров — это тема, которой твоя партнёрша по‑настоящему увлечена. На одной из страниц, наполовину исписанной рисунками растений, его внимание привлёк не столько сам материал, сколько цветистый слог автора: «Мана заключена во всём сущем на этом свете и, более того, является самой его сутью. Именно через ману мы не только творим заклинания и возносим благословения, но и беседуем с Троицей. И именно эта мана наполняет зверей и травы нашего мира теми свойствами, что мы называем алхимическими. В живом — алхимия проистекает из качеств, помогающих существу выживать. Эти свойства, зачастую принимаемые алхимиками как должное, на деле есть сияние самих Даэдра, пробивающееся наружу» «Взгляните на скромный цветок кода, который, хотя и печально известен своими негативными эффектами на разум, на самом деле таит в себе потенциал левитации. То же самое и с пером ныне вымершего скального наездника, ресурсом ставшим редкостью в наших краях. Подобно цветку кода, перо, известно как истощающее ум и дух, но и оно несёт в себе дар левитации. Причина этого становится очевидной, стоит лишь учесть естественные свойства этих двоих. Оба пребывают в состоянии восхождения, оба преодолевают своё происхождение, чтобы устремиться к небу. Скальный наездник гнездится на земле, но живёт в небесах, и точно так же цветок кода поднимается из трясины и тянется к свету Азуры. А теперь, если соотнести это с третьим законом Дейдрического Вмешательства Морена Фела…» Было почти сюрреалистично, как легко эти слова вернулись к нему. Китаия была ему не более чем подругой уже больше двадцати лет, но слова сияли на странице, будто он только что видел их. В который раз он благодарил судьбу за острый ум и хорошую память. И за изобретательную любовницу. В последний раз, когда он что‑то слышал о ней, культы Мефалы всё ещё использовали вариации её зелья в своих ритуалах. Вздохнув, он отогнал мысли о доме и вернулся к настоящему. Органическая материя содержит алхимические свойства, присущие её назначению в выживании вида. Веландрин снова посмотрел на крошечную красную ягоду. Чтобы расти в снегах, она должна уметь сопротивляться морозу. Само растение, конечно, будет выносливым, но для ягоды этого недостаточно. Чтобы извлечь алхимический потенциал, ему нужно было бы истолочь её, смешать с водой, сосредоточившись на магике… Это было невозможно. У него не было ни ступки, ни пестика. Он мог бы попробовать съесть её просто так, но шанс, что нужное качество проявится в таком виде, был ничтожно мал. Тем не менее он попробовал, закинув ягодку в рот и разжевывая её на пробу. Он сразу понял, что ошибся. Тепло костра как будто погасло, и холод проник туда, где прежде держался в узде. Эти ягоды, должно быть, умеют противостоять не только морозу, но и огню. Плохо дело. Он наклонился ближе к костру, заставив пламя взметнуться выше, распластавшись над ним, пытаясь согреть как можно больше участков кожи. Бесполезно — холод уже был за его спиной, полз по рукам и ногам… Эффект закончился так же внезапно, как и начался. Из его груди вырвался тяжёлый вздох, и он вновь почувствовал благословенное тепло костра во всей его славе. Глупец. Он опустился на корточки и сунул руки в трескущее пламя. Больше чем глупец. Столетия жизни среди пепельных котлов и лавовых потоков Морровинда даровали Данмерам врождённую стойкость к огню. Даже сейчас пламя, лижущее его кожу, лишь согревало его там, где оно давно бы обратило в волдыри плоть любого человека или «меньшего» мера. Не будь на нём этих жалких лохмотьев, которые с натяжкой можно было назвать одеждой, он бы, пожалуй, бросился на костёр целиком. В какой‑то извращённой части души он даже гордился тем, что хватило благоразумия этого не сделать. И без того он выглядел самым жалким в их странной троице. Предстоящий утренний переход в одной лишь накинутой на плечи красной хламиде да «одеянии Любовника» не пошёл бы ему на пользу. Они и так меня ненавидят. Но лучше быть ненавидимым и вызывающим страх, чем ненавидимым и презираемым. Хотя — кого он обманывает? — они его никогда не испугаются. Двое воинов, каждый наверняка с десятками схваток за плечами. Да, они лишь Норды, но у дураков страх просыпается не сразу. Он тяжело вздохнул. Как бы я это ни отрицал, но именно я тут дурак. Мне не следовало приходить в Скайрим. Он не мог уйти, пока не донесёт предупреждение до городов. Остаться в Скайриме — мучительно, но нарушить данное слово — немыслимо. Да и… этот дракон. После того, что он видел в Хелгене, он не пожелал бы такой судьбы ни одной душе. Даже Нордам. Увы, дар Азуры в его крови означал и то, что костёр грел его хуже, чем любого другого. Поэтому он выбрал компромиссное положение — прислонился к ближайшему к огню дереву так, чтобы и дорога была видна, и тепло хоть немного доходило до него. Всё‑таки, если кто‑то появится, он успеет заметить, прежде чем они подойдут вплотную. Хотя… да кто, в здравом уме, будет бродить по этим проклятым горам ночью? Бандиты и зверьё в такое время должны спать, а… ох. Вампиры. Это был не Морровинд, он не стоял в Баан Малуре и не шёл по дороге к Морнхолду. Здесь не было патрулей Гвардии Редорана или Покаявшихся Ординаторов, не было караван-сараев или раковинных фортов, где можно было бы укрыться на ночь. Жалкое отродье Молаг Бала здесь не ограничивалось развалинами и мрачными пещерами. И вот, я сам себе обеспечил бессонную ночь. Веландрин вздохнул, откинувшись к дереву. Если быть честным, мысль о том, что по ночам здесь бродят вампиры, была абсурдной. Они ушли с дороги достаточно далеко, и огонь виден разве что слабо, если вообще заметен. И даже если какой‑то кровосос всё‑таки нападёт… он ведь Данмер. Огонь в его крови питает пламя вовне, а искусство пироманта всегда давалось ему легко. По крайней мере, любому напавшему на него ублюдку он сумеет оставить достойный ожог на память. Нет позора — пасть в бою. Благословенная Троица, узрите моё испытание и приведите мою душу домой. Думая о возможной атаке вампиров, он почувствовал, как настроение улучшается. Его природный дар к огню сослужил бы хорошую службу. Даже среди своих он всегда выделялся способностью к контролю пламени, и это не раз выручало его перед жрецами. Интересно, считалось бы «санкционированным» сжечь вампира рукой пылающего заклятия? Может, если посвятить получившийся факел Боэтии, Старейшины Храма одобрили бы. Мысль о том, как архиканон Милос вещает в зале, освещённом факелами из вампиров, заставила его усмехнуться про себя… но он тут же остановился, осознав, что делает. Если Норды проснутся и услышат Данмера, хохочущего в темноте, они решат худшее. Да и, признаться, он не хотел объяснять им шутку. Постепенно он достиг состояния, которое, пожалуй, можно было бы назвать комфортом — на расстоянии. Холод всё ещё терзал его, но, как оказалось, после определённой точки к этому мерзкому ознобу можно привыкнуть. По мере того как ночь тянулась, он медленно подбирался всё ближе и ближе к костру, пока наконец не признал, что, хотя он и способен выдержать ночной дозор здесь, пользы в его нынешнем состоянии не будет никакой. Луны достигли зенита и начали падать, и он мог без стыда передать дозор имперцу. Что ж, вынужден признать: нам повезло, что нас никто не потревожил. Иначе для меня всё закончилось бы плохо. Он поднялся и подошёл к спящему имперскому солдату, укрытому плащом. Его дозор был окончен, и Веландрин Савани был по‑настоящему благодарен за это.

***

— Имперец, твоя очередь. — Глухой, хриплый голос выдернул Хадвара из лёгкого сна. Он поднялся, садясь, и увидел тёмного эльфа, стоящего у костра и выглядящего абсолютно несчастным. Плащ был туго закутан вокруг него, но не мог скрыть дрожи, а по углу, под которым он держал тело, было ясно — только огонь и грел его, и больше он ни о чём не думал. Когда Хадвар встал, его поразило, насколько мал был этот мер. Теперь, когда им не приходилось нестись вперёд, спасаясь бегством, или изматывать себя шагами по дороге, он мог как следует рассмотреть этого странного эльфа. Худые руки, острые черты лица, сухие рыжеватые волосы, стянутые шнурком, — Веландрин Савани явно не был ни воином, ни охотником. Вытянувшись в полный рост, он, пожалуй, доставал бы Хадвару до подбородка, но сейчас едва доходил ему до плеча. Одежда — одни лохмотья, а к такому холоду, мягкому по меркам Скайрима, он был явно не привычен. Хадвар сдёрнул с себя плащ и протянул его спутнику: — На, возьми. Отдохни немного. В путь тронемся с рассветом. Эльф прищурился, пристально глядя на плащ, но через мгновение его взгляд смягчился. — Спасибо. Искренне… спасибо. — Он колебался, а потом кивнул в сторону спящего по другую сторону костра Ралофа. — Вы двое… не одинаковые. Я… был к тебе несправедлив… кажется. Он осторожно взял плащ и свернулся калачиком так близко к огню, что Хадвар всерьёз опасался, как бы тот не прожёг тонкую красную ткань. И только теперь, посмотрев на костёр, Хадвар заметил, что тот пылал чуть ярче, чем когда он его укрывал. Странно, но, наверное, эльф подбросил дров во время своей вахты. Бедняга должно быть коченел от холода. Хадвар отогнал мысли о нём и всмотрелся в темноту. Посты он держал уже десять лет, с тех пор как вступил в Имперский легион. Этот дозор был немного необычным, но ничего такого, с чем он бы не справился. Лёгкая, спокойная вахта до самого рассвета. Так оно и вышло. Он наслаждался мягким ночным воздухом и думал о том, что ждёт впереди. Вполне вероятно, что в Хелгене были и другие выжившие, учитывая, каким небрежным и хаотичным было нападение. Генерал Туллий и его свита, скорее всего, выбрались невредимыми. И, к несчастью, почти наверняка пережили атаку и Ульфрик Буревестник, и делегация Талмора. А это означало лишь одно — война будет только разгораться. Неизвестная сущность, которой оказался дракон, всё усложняла. Хадвару нужно было немедленно выйти на связь с Легионом и выяснить, где он понадобится. Для этого подойдёт Фолкрит, и по дороге он сможет передать весть о драконе. Если эльфу можно доверять и он действительно донесёт слово до Вайтрана, а Ралоф вернётся на земли Буревестника, то они смогут… Чего именно мы этим добьёмся? Посеем панику? Можно ли сбить нечто подобное стрелами? Тварь должна быть не меньше ста футов длиной, если не больше. Разве что осадные машины… Но она ещё и дьявольски быстрая в пикировании. Хадвар тяжело вздохнул. Он был солдатом. Его дело — исполнять приказы и защищать народ Скайрима и Империи. Он донесёт весть до нужных людей и будет служить там, где понадобится. Да рассудят меня Те, что Над нами, и да заберут меня Те, что Под нами, если я не выполню свой долг. Он всегда смутно задумывался, кто такие эти «Те, что Под нами». Может, это Даэдра гневаются на тех, кто уклоняется от ответственности. Он усмехнулся про себя и смотрел, как небо начинает светлеть. За его спиной шуршала ткань, о камень скребло железо. Он обернулся, напрягаясь на случай, если какой-то враг всё-таки проскользнул мимо него, но это был всего лишь эльф. Тот нёс плащ и бросил его солдату. — Ещё раз благодарю. Но думаю, он должен быть всё-таки у тебя. Если уж Брат Бури увидит, что мы с тобой так ладим, он вряд ли воспримет это благосклонно. — Ты же видишь, чем опасны такие, как он. Они не только предатели, но и дураки, движимые ненавистью, а не разумом. Ты знаешь, во что верит Ульфрик Буревестник. — Это не был вопрос. Он бывал в Виндхельме. Тамошние данмеры — самые жалкие разумные, каких он когда-либо видел. — Империи не помешала бы твоя помощь, чтобы покончить с Братьями Бури. Пойдём со мной в Солитьюд. Помоги своему народу, вступив в Легион. — Эльф был неопытен в войне, но у него был дар к магии, и он явно не был дураком. А к тому же он был данмером. Тёмные эльфы Морровинда всегда считались грозными воинами, умеющими сочетать меч и заклинание, чтобы управлять полем боя. Обычно легионы, размещённые в Скайриме, почти целиком состояли из людей — в немалой степени благодаря ненависти нордов к нелюдям. Однако восстание всё изменило. Генерал Туллий уже давно пытался разнообразить состав легионов Скайрима, понимая, какое тактическое преимущество могут дать другие народы. Те немногие тёмные эльфы, что уже служили, были разбросаны по лагерям и следовали стандартным уставам. Существовал даже особый приказ — всячески поощрять перспективных Данмеров являться в Солитьюд. И этот… в нём явно был огонь. Он сумел заставить Имперца и Брата Бури работать вместе, чтобы выбраться из передряги, в которой многие офицеры и ветераны растерялись. Если бы его удалось переманить на их сторону… Мысли Хадвара прервал сам эльф, глаза которого сверкали в свете костра, а губы сжались в мрачную линию. — Ты забыл, почему я оказался в Хелгене? — Голос его хлестнул, разгораясь тем самым пламенем, что Хадвар уже видел на плацу в Хелгене. — Ваша Империя собиралась отрубить мне голову за то, что я оказался не в том месте не в то время! Вернуться к вашим хозяевам, сражаться за них и погибнуть в этой проклятой земле? Империя бросила мой народ, а потом ещё и требует, чтобы мы воевали за неё! — Что ты имеешь в виду? — Хадвар искренне растерялся. Конечно, Морровинд пережил немало бед, но вряд ли в том можно было винить Империю. К тому же те немногие Данмеры, что служили рядом с ним в Легионе, всегда были благодарны за то, что Империя приняла их семьи после катастрофы на родине. — Кроме того… твои люди в Виндхельме… им нужна— Глаза эльфа потемнели, стали тёмно-кровавыми, а воздух вокруг ощутимо нагрелся. Каждая мышца его лица напряглась, в шее ходили сухожилия, и Хадвару показалось, что перед ним не человек, а демон. Его голос стал глухим рычанием, каждая фраза резала ухо неприятной хрипотой. — Ваша… Империя, — он почти сплюнул это слово, — бросила мой народ, когда Даэдра хлынули из Обливиона. И снова бросила нас, когда Чёрная Волна поглотила половину Морровинда. Пока разрушался Альд’рун и был уничтожен Пробудившийся Сквар, ваши легионы бежали на материк, вместо того чтобы защищать людей, как клялись! По древнему договору ваша Империя поклялась защищать наши земли как свои собственные — но Восточные легионы отступили, когда аргониане вторглись! — Он уже стоял совсем близко, и резкие черты его лица казались прямо-таки демоническими. Его голос срывался на хриплый рык, от которого по коже шёл морозок. — Вы приняли тех из моего народа, кто бежал… но что с теми, кто остался? Когда Красный Легион восстал и двинулся защищать Морнхолд, он сделал это вопреки приказам Империи. Мы выжили не благодаря Империи, а несмотря на неё. И я этого не забуду. — Последние слова прозвучали тише, уже больше как размышление, чем обвинение. Казалось, тёмный эльф вновь обрёл над собой контроль. Он отступил на шаг, лицо его немного смягчилось. — В нашем языке есть слово — нак’ронва. Вы бы перевели его как «чужак». Но для моего народа оно значит больше. Это значит, что ты никогда не танцевал в пепельной буре и не стоял под Тремя Пламенами под песнь Первого Предка. Это значит, что Наммурун может хранить твои кости, но ни один свод никогда не примет тебя. Данмер, что бежал в Империю и не вернулся в Морровинд… или что родился здесь, в этих краях… он — нак’ронва. Те, о ком ты думаешь, кто дрожит в трущобах Виндхельма, — они не я. И стыда в этом нет, но я не такой, как они. Мой голос резок, потому что небо засыпало меня пеплом, когда я учился говорить. Я знаю каждого святого и каждого бога нашего народа и чту Троицу, преодолевая Дом Напастей. Не проси меня снова вступить в вашу Империю. Мы учим детей: благородно простить обиду, но нельзя её забыть. Он отступил ещё на шаг, слегка поклонился, прикрыв глаза. — Мой гнев одолевает меня, и я говорю слишком резко. Я должен простить вашей Империи грехи прошлого… и за то, что привела меня к плахе в Хелгене. Он поднял руку, чертя на груди какой-то знак. — Это я знаю. Быть атакованным чудовищем из легенд — большего наказания не пожелал бы даже Данмер. Он расправился и вновь открыл глаза, глядя прямо на Хадвара. — Но я не забываю. И не стану сражаться за вас. — Эй! Вы там, голубки, наговорились? Пора двигаться! — Голос Ралофа раздался с другой стороны кострища. Он уже не спал и, если у него и были какие-то мысли по поводу их спора, он их не выдал. Хадвар потушил остатки костра и поднялся на ноги. Они тронулись в путь. Он мельком взглянул на эльфа, который шёл рядом, всё так же внимательно вглядываясь в тени деревьев. Странный он, этого не отнять. Но в нём горит пламя, которое нам бы очень пригодилось. Однако он решил не упоминать о том, что Морровинд всё ещё считается имперской провинцией, и о том, что этот самый Данмер явно оставил свою «возлюбленную родину» позади. Ралоф бы, конечно, посмеялся от души, наблюдая, как Веландрин пытается убить Хадвара голыми руками, но тот подозревал, что эльф, пожалуй, действительно самый опасный из их маленькой компании. Такой гнев заставляет драться, когда ты уже должен был бы лечь и умереть. Такой гнев способен обратить врага в бегство… переломить битву. Такой гнев… жаль только, что направлен он на Империю.

***

Лагерь располагался под скальным карнизом — не больше чем пара лежанок вокруг костра, над которым на вертеле жарился кролик. Увидев еду и почувствовав исходящие от неё ароматы, Веландрину показалось, что голод обрушился на него с новой силой. Он почти сумел заглушить его после пробуждения, но сейчас притворяться, будто всё в порядке, было невозможно. С рассвета прошло уже много часов, и наконец он позволил голоду взять верх, сделав шаг к аппетитному жаркому. Его остановила рука Хадвара. — Погоди, друг. В этих местах любят селиться бандиты. Может, это их лагерь. «Друг» — слово, с которым после утреннего разговора следовало быть осторожнее, но Веландрин, впрочем, Норд ему понравился и он даже оценил попытку заговорить по-дружески. — Хм. Тогда нам не придётся бояться, что они пойдут к стражникам, когда мы одолжим их еду, — заметил он. Голод придавал ему дерзости, а яркий день с бодрящей прохладой, но не слишком суровой для выносливости, ещё и награждал его какой-то безрассудной смелостью. Он обошёл руку Норда и снял кролика с огня. — Я голоден и намерен эту проблему решить. Присоединяйтесь, если хотите. Когда Веландрин поднял глаза, Ралоф уже копался в мешках, довольно ухмыляясь, и вытащил оттуда разные овощи. — Эльф! Жарь вместе с кроликом, будет настоящий пир! — Он принёс их к костру, а Хадвар тем временем смотрел на всё это с неодобрением. — Так нельзя. Эта еда принадлежит другим. Неправильно просто так… — начал он. Но Веландрин перебил его: — Всё в порядке. Если хозяева поддерживают Империю — значит, вы реквизируете припасы, и власти потом их компенсируют. Если же они сторонники Бури, то вот этот, — он широким жестом показал на Ралофа, — объяснит им, что они внесли вклад в освобождение Скайрима. А если это бандиты… тогда эти запасы и так нажиты нечестным путём, и наш долг как порядочных граждан — избавить их от осквернённых трофеев. Безумие. Не иначе как Шеогорат затуманил мне разум! Такая дерзость, такая безрассудность… Он должен взять себя в руки. Может быть, это всё голод… но он Данмер в землях людей. Ему нельзя забывать об этом. Однако Нордов, похоже, его поведение ничуть не смущало. Хадвар выглядел скорее забавленным, чем рассерженным, а Ралоф и вовсе заливался смехом. В самом деле, казалось, что Ралоф уже окончательно забыл свою прежнюю неприязнь к Веландрину. — Ха! Ты что, придворный у себя на родине, эльф? — насмешливо воскликнул он. — Надо было не стрелять вчера в птицу, а заговорить с ней! Она бы сама в костёр к тебе полетела! Лук на кончике его ножа уже весело шипел над огнём, а сам он сделал добрую затяжку из одного из бутылей. — Ах, хорошее питьё! Сделай глоток, друг-эльф, и ты вовек будешь славить Скайрим! Веландрин с опаской взял плескавшийся в бутыле напиток, подозревая его не меньше, чем внезапное дружелюбие этого Брата Бури. Он поднёс бутылку к губам и едва не поперхнулся: сладость, густая как мёд, огонь и солнечное тепло хлынули ему в глотку. Он проглотил и вернул бутыль обратно. — Благословенная Троица, вот это да. Видимо, это и есть знаменитый мёд Скайрима? — Не просто мёд, а продукт Чёрного Вереска! Из ульев Рифтена, хороший урожай из земель Братьев Бури. А ты, имперец! — Ралоф повернулся к Хадвару. — Попробуй, чего ты лишаешься на своих западных землях! Похоже, Хадвар уже преодолел свою былую неохоту присоединяться и охотно принял бутыль. — Клянусь богами, это то что надо! — довольно протянул он, развалившись у костра и прихватив из мешка одно из яблок. — Кости Шора, как же я проголодался! Веландрин ничего не ответил — рот его был полон крольчатиной, луком и прочими овощами, что Ралоф успел зажарить. Многие из этих зелёных даров чужой земли казались ему странными, но сейчас они были так же вкусны, как любой печёный пепельный батат или компот из комуники с трамой. Он прикрыл глаза и предался ощущению вкуса и текстуры. Один плюс в пользу Храма: пока я там служил, я не знал настоящего голода. Если меньше чем два дня на куске хлеба да обглоданном кролике способны довести его до этого жадного состояния, то как же мерзок он, должно быть, в глазах своих предков? Он будет есть. И наслаждаться. Но не позволит удовольствию взять верх. Пусть речь моя будет сдержанной, поступки — благоразумны, а манеры — достойны Посвещенного из Храма и Данмера Морровинда. С усилием проглотив очередной кусок, Веландрин нашёл в себе силы и открыл глаза. Ралоф уже развалился у костра и к этому моменту успел изрядно набраться. По звукам, которые он издавал, последующие бутылки явно не дотягивали до качества первой, но его это, похоже, совершенно не смущало. Хадвар был сдержаннее — пил он вино, судя по цвету содержимого бутылки, мерно, а зажаренный кроличий окорок ел с аппетитом, но без рвалосьти, с которой уплетал Ралоф. Смотря на них обоих, Веландрин пришёл к выводу, что вполне сможет терпеть их хотя бы до Ривервуда. Невежды, не знающие чужих обычаев, да ещё и недоверчивые… но ведь и про него самого можно сказать то же самое. Он мало что знал об этих людях, кроме историй о Скайриме, а при всех их недостатках ни один из этих двоих не походил ни на кровожадного завоевателя, ни на Языка, чей Крик мог бы сокрушить землю под ногами врагов. Да, они люди, и молятся не тем богам, но они его союзники и пока не дали повода не доверять им. Да и какой выбор у меня есть? — подумал он и снова наполнил рот. Ралоф поднялся, шатаясь лишь слегка, и направился к тёмной стороне лагеря, где на верёвке болталась тушка фазана. Веландрин лёгким толчком привлёк внимание Хадвара: — Что ни говори о нём, а держится он крепко. Хадвар ухмыльнулся: — Или это ты такой хилый, что пьянеешь с напёрстка. Веландрину не хотелось признавать это вслух, но легионер был, по правде сказать, недалёк от истины. Каждый из этих Нордов весил добрых двадцать кило больше него и был выше на голову. И, при таком-то климате, половину жизни они, похоже, и правда проводили за выпивкой — потому что альтернатива явно предполагала выйти наружу. Впрочем, он не сомневался: каждый из них без труда перепьёт его и потом ещё сможет поднять стол за которым они пили. Веландрин хмыкнул: — Мне повезло. Напиваюсь вдвое дешевле. — Ты называешь это удачей? — в голосе его звучало искреннее возмущение. — Когда вершишь великие дела, и медовый зал гремит криками в твою честь — тогда ты должен осушить все кубки, какие только тебе выставят! Иначе зачем всё это? Он снова повернулся к птице — и потому стрела лишь рассекла его плечо, а не вонзилась в грудь. Брат Бури выругался и, к удивлению Веландрина, его лук оказался в руках быстрее, чем он успел подумать. Мгновение — и стрела уже была наложена, а сам он уже вглядывался в деревья по ту сторону костра. Справа от Веландрина Хадвар опустился за щит, меч блеснул в его руке. И вот так, почти не осознав как, Веландрин Савани оказался посреди чего-то, всё больше похожего на лагерь бандитов. Мысль оформилась в его голове одновременно с тем, как ещё одна стрела распорола его плащ. Он упал на землю, а Ралоф уже выпустил ответный выстрел. В кустах кто‑то взвыл от боли, и из зарослей вышли трое. В центре — Норд, закутанный в шкуры и меха, с громадным топором наперевес, несшийся вперёд с безрассудной решимостью. В груди его зияла рана там, где стрела Ралофа всё же нашла цель. Слева от него шёл ещё один Норд — закованный в железо, со щитом и мечом. Позади кралась лучница — одетая налегке, низкая, смуглая, возможно, имперка. Меч и лук у Веландрина были, но толку от них было мало — ни тем, ни другим он нормально пользоваться не умел. Любой из Нордов смял бы его в рукопашной, а лучница скорее всего всадила бы стрелу в его сердце, пока он делал первый шаг. Хадвар выдвинулся вперёд с поднятым щитом, Ралоф выпустил вторую стрелу в бегущего норда. Все трое бандитов сосредоточились на двух солдатах, явно решив, что прижавшийся к земле Данмер угрозы не представляет. Двуручник промчался мимо него, сближаясь с Хадваром и занося топор для могучего удара сверху, явно намереваясь одним махом проломить защиту и закончить бой. Но легионер был готов. Он рванулся вперёд, ткнув мечом так, что бандиту пришлось сорвать замах и в спешке парировать удар. К тому времени Хадвар уже вскинул щит. Бандит не мог пробиться сквозь него, не подставившись под новый выпад меча, а Хадвар не смел опустить защиту первым — слишком велика была дальнобойность тяжёлого топора, который мог бы снести его с одного удара. На другой стороне поляны двое других оказались в схожей ситуации. Бандит в железе был неповоротлив — доспехи и щит мешали ему двигаться, но Ралоф тоже не имел ни малейшего шанса пробить такую защиту. И наоборот: Брат Бури легко уворачивался от ударов бандита. Так четверо нордов на время оказались в тупике. Но лучница задумала другое. Веландрин заметил, как она вышла из‑за деревьев с натянутым луком. Судя по всему, с её позиции невозможно было поразить противников, и теперь она пыталась обойти щит Хадвара сбоку. Она остановилась, и Веландрин понял — через секунду стрела будет пущена в бок легионеру. План, что мелькнул у него в голове, мог стоить ему жизни, но если он ничего не сделает — погибнут почти наверняка один или оба его спутника. Они всего лишь Норды, — шептал слабый голосок внутри. А если он сбежит? Оставит их умирать? Немыслимо. Он вздохнул. Неревар‑Искупитель, прошу твоего благословения. Да будут крепки мои руки и чисто сердце моё, да падут враги мои и враги твои. Любовью твоей к народу нашему, я взываю к имени твоему. Он поднял голову и крепче сжал меч. — Хадвар! Справа стрела! — крикнул он. Солдат среагировал мгновенно, врезавшись в своего противника, чтобы выиграть время, и укрывшись за щитом как раз в тот момент, когда стрела просвистела мимо. Крика боли не раздалось — значит, легионер успел прикрыться. Но у Веландрина не было времени оглядываться: он уже мчался вперёд к лучнице, меч наготове. Он увидел, как она разворачивается к нему и снова поднимает лук. Но он был быстрее. Он занёс клинок в тот миг, когда она натянула тетиву. И вот он уже был перед ней, и оставалось только ударить... Что‑то пронзило его руку, и меч вылетел из пальцев, закрутившись в воздухе. Боль пронзила весь правый бок, и он едва удержался на ногах. Веландрин рухнул на колени, едва в метре от бандитки, которая с ледяным спокойствием убрала лук за спину и вытащила кинжал, чтобы закончить дело. Она посмотрела на него сверху вниз, её губы шевельнулись. Веландрин решил, что это были слова, но не услышал их за ревом в ушах. Я сейчас умру. Здесь, в этой дыре, сражённый подлым бандитом. Какой‑то мразью! Нет. Так быть не могло. Он не умрёт здесь, от ржавого кинжала какой‑то н’вах. Она недостойна. Он - Индорил Веландрин Савани, истиннорожденный данмер Морровинда и Посвященный Храма Востановленного, и он не позволит всему кончиться вот так. Бандитка склонилась над ним, и её кинжал медленно опускался к его лицу, другая рука уже потянулась к его волосам. Как она смеет?! Она ничтожество, и она сгорит! Левая рука — единственная, что ещё слушалась его, — вцепилась в её запястье, и он позволил своей ярости хлынуть в неё, позволил огню пройти сквозь него в бандитку. Вместе с ним ушла и мана, и она закричала, когда её рука почернела и покрылась волдырями, а по коже её побежали языки пламени из‑под хватки Веландрина. Он выпустил её руку, она прижала её к груди и сделала резкий, неуклюжий взмах кинжалом в его сторону. Но лезвие было медленным и неловким, ослабленным болью лучницы. Даже я смогу отразить это. Веландрин схватил её за руку с ножом, и его магия оплела её пальцы красно‑золотым пламенем. Она взвизгнула, выронив клинок, и вот уже оба остались без оружия. Теперь она моя. Веландрин выдернул стрелу из своей правой руки, скрипя зубами от боли. Бандитка попятилась, отшатнулась от него, пятясь в сторону. Он сосредоточился, направив магию в кровоточащую руку, и призвал в сознании знакомые узоры школы Восстановления. Плоть на глазах начала затягиваться, боль отступила. Завтра ему будет хуже некуда, но сейчас у него снова две рабочие руки. Он бросил взгляд туда, где дрались остальные. Там всё ещё держался шаткий паритет, но теперь преимущество было у него. Веландрин сорвал с плеча лук, выхватил стрелу и натянул тетиву. Он был отнюдь не искусный стрелок, но здоровенный норд с двуручным топором — не самая сложная мишень. Стрела пробила лёгкую броню, и бандит пошатнулся. Этого оказалось достаточно для Хадвара. Его щит врезался в бандита, и Веландрин увидел, как острие меча выходит из его спины. Когда тот повалился на землю, Хадвар поднял взгляд и встретился с Веландрином глазами. Его губы тронула лёгкая улыбка. Веландрин уже нёс к тетиве новую стрелу, нацеливаясь на того, кто сражался с Ралофом в полном железном доспехе. Хадвар махнул ему и бросился в обход к противнику. Стрела Веландрина не пробила толстую железную броню и даже не заставила цель пошатнуться. Но этого хватило, чтобы отвлечь его, и когда Хадвар сблизился, доспех уже не спасал. Против двух опытных противников никакое мастерство не могло помочь. Веландрин наблюдал, как их враг рушит свою стойку, как его товарищи берут верх… но шум за спиной отвлёк его. Там, позади него, последняя бандитка снова поднялась. Её руки были жутко обожжены, но либо магия, либо чистая ярость вновь вернули им силу. В левой руке она держала свой кинжал. В правой — меч Веландрина. Она была всего в нескольких шагах, и он не успел бы поднять и натянуть лук. Он бросил его на землю. Всё или ничего. Последний удар. Бандитка шла медленно, явно испытывая боль, но взгляд её оставался твёрдым, а шаги — уверенными. Кинжал прикрывал её, а меч занесён для удара. Мана - это суть Этериуса, как учили Веландрина. Она проникала в их мир через Магнуса-Архитектора, который был Солнцем, и Магна-Ге, что были его звёздами. Она наполняла каждое живое существо и служила сырьём, из которого творились все чудеса магии. Чтобы сделать то, на что он решился, ему предстояло опустошить себя до капли. Если он получит рану, не сможет её исцелить. Он вдохнул. Ещё один шаг. Она подняла ногу сделала шаг вперед. Сейчас. Веландрин Савани взорвался. Его одежда и волосы взметнулись, трепеща в потоке магии, вырывающейся из его тела, а воздух вокруг завыл, когда его сила вспыхнула, вырвавшись наружу ревущим потоком пламени — красного, синего и белого. Он рванулся вперёд, и крик разнёсся по поляне — откуда, он не знал. — Аккан суад’на коф ваэт, Велоти фи шолах зах! Молитесь своим ложным богам, Велоти идут за вами. Вот что значили его слова. Никогда раньше он не выкрикивал боевого клича, но сейчас, в этот миг, это казалось единственно верным — прокричать дерзкое знамение предков. Он смотрел в глаза своему врагу, когда та поняла, что уже мертва. Когда занесла клинки. Когда кинжал оставил болезненный рубец у него на рёбрах, а он сбил с её руки меч. Он видел страх в её глазах, когда её плоть и доспехи почернели и задымились, её решимость, когда она подняла раскалённый докрасна кинжал, и панику, когда он вновь схватил её за запястье и выхватил клинок из руки. Что делать с клинком, он не знал, но вспомнил, как она сама пыталась ухватить его за волосы и перерезать ему горло. Лучше не думать о том, что бы он тогда почувствовал. Он повторил её приём и ухватил её в ответ. Поднял клинок и с каким-то отстранённым удивлением смотрел, как он дрожит в его руке. Она билась в конвульсиях, и его пальцы невольно отдёрнулись от её головы, зажимая пучок ломких, рассыпающихся в пепел волос. Он схватил её за руку, отчаянно пытаясь удержать, чтобы она не смогла ударить его снова. Отнятый клинок так дрожал в его пальцах, что готов был выскользнуть, и он был не в силах остановить дрожь. Он просто стоял, глядя на врага, пытаясь понять, что же, Обливион возьми, ему теперь делать. Не стоило было беспокоиться. Её тело уже было мёртвым грузом, державшимся только за счёт его руки на её запястье. Когда он отпустил, она рухнула на землю, недвижимая. Вот как. Он, конечно, воздавал погребальные почести павшим, но это… это было совсем другое. Клинок выпал из его пальцев и, звякнув, вонзился остриём в землю. И всё закончилось разом. Пламя угасло, и вместе с ним иссякла его сила. Веландрин рухнул на колени рядом с телом врага, опустошённый. Он старался не смотреть на то, что от неё осталось. Она бы убила меня. Когда Норды наконец добили последнего бандита и подошли к нему, Веландрин уже поднялся на ноги и рассматривал трофейный кинжал. Клинок остыл, но кожаные обмотки на рукояти обгорели добела. Он бросил взгляд на Нордов, потом снова вниз — на оружие и женщину, которую убил. Или она, или я. Он знал, что должен что-то чувствовать. Ликовать от победы или содрогнуться от того, что отнял жизнь. Но он не знал, что чувствует. Норды смотрели на него. Они были солдатами, и убивали раз за разом, без сомнения. Кинжал всё ещё был у него в руках. Да я даже не им убил её. У ножа много применений. Голос Хадвара, сказанный ещё вчера. Много. Потрошить птицу, разжечь костёр… или перерезать горло. Клинок был тёмным и острым, кожаные полосы обуглились. Грубое железо, но оно могло убивать. Он не чувствовал ни скорби, ни гнева. Пока. Скайрим — суровое место, полное бандитов, драконов и бог знает чего ещё. Но… Он пережил ночь в Скайриме, пусть и жалкую. Он одолел бандита, пусть едва. Он спас союзников. И у него была цель впереди. Веландрин обратился внутрь себя, пытаясь вернуть хоть какое-то подобие спокойствия. Благословенная Азура, укажи мне знать путь, по которому идти. Почтенные Предки, не оставьте меня одного на этом пути. У бандитов была броня и оружие, а у Веландрина — ни того, ни другого. Одежда мертвеца казалась омерзительной, но идти на следующую схватку в лохмотьях он не собирался. Он обернулся к Нордам: — Как далеко до Ривервуда? — Если уйдём сейчас, успеем к ночи. — Судя по всему, у Ралофа не было никаких проблем с мародёрством. Он уже прихватил себе круглый железный щит и копался в кошеле бронированного бандита. Веландрин нехотя стащил с женщины — с бандитки, которую он убил — наручи, сапоги и нагрудник. Кроме того, что именно он её убил, она ещё и была единственной, кто хотя бы приблизительно подходил ему по размеру. Доспех сидел плохо и был слишком обуглён, чтобы служить надёжной защитой, но он хотя бы согревал. А если носить его поверх своих лохмотьев, пока не удастся вычистить или заменить, можно почти убедить себя, что это вовсе не броня мертвеца. Он затянул пояс на талии и просунул меч в петлю. Кинжал он убрал в ножны, пришитые к ремню. Пополнив свой колчан, он вернулся к костру. Один из мешков, лежавших у огня, оказался со сквозным ремнём, чтобы носить через плечо. Веландрин набил его провизией, а заодно прихватил несколько побитых побрякушек, которые, возможно, удастся выменять в Ривервуде. В тенях заметил книгу и тоже сунул её в сумку. «Беженцы». По крайней мере, будет что почитать. Напоследок он проверил сундук, в котором бандиты явно хранили награбленное, и без труда открыл примитивный замок отмычками, что валялись тут же. Потеряли ключ? Или у бандитов это и есть «защита»? Так или иначе, он нашёл пару дешёвых украшений и связку драных мехов. Украшения он забрал, втайне надеясь, что этих жалких безделушек хватит, чтобы купить дорогу домой. И он вновь присоединился к своим спутникам. — Готов идти? — впервые Ралоф не добавил к вопросу слова «эльф». — Идём, — ответил Веландрин. Вежливость — добродетель, учил Вивек. Хоть он и был Мерзким Убийцей. Оскорбление в его адрес было уже почти автоматическим, закоренелой клятвой. И вот они тронулись в путь. Ралоф шёл впереди, Хадвар замыкал строй. А посередине шагал Веландрин Савани, погружённый в тяжёлые раздумья. Мне должно быть страшно, или хотя бы мучить совесть. Веландрин убил одного бандита, помог убить ещё двоих. Они были н’вах, они сами отказались от права жить своими поступками, и Веландрин понимал, почему не чувствует ни стыда, ни вины, ни горя. Я сражался за невинных, пусть даже они не мой народ. Дороги стали безопаснее, города — спокойнее. Они предали свой священный долг, выбрали жить за счёт чужой боли. Веландрин Савани снова ступил на дорогу — в Ривервуд и куда бы она ни привела его в дальнейшем. Но… обязательно ли им было умирать? Это была самозащита, разумеется, но страх в глазах той бандитки, когда она умирала, остался с ним. Он не хотел её убивать, но и сожаления особого не испытывал. А теперь, после боя, когда кровь остывала, а жалкие трофеи его победы уже лежали в сумке, на него накатила новая эмоция. Она была странной. Всю свою жизнь Веландрин Савани жил с уверенностью. Дорога всегда лежала перед ним, и он шёл по ней добровольно. А теперь, в этот миг, не было уже предначертанной тропы, по которой нужно идти. Нет. Было много троп. Я отправлюсь в Ривервуд — так будет правильно, а дальше… Он понял, что внутри него что-то изменилось. Не мог точно сказать, когда именно это началось — когда он решил покинуть Морровинд, или ещё раньше, той ночью огня и крови в Гнар’форе. Но, как бы то ни было, безымянное напряжение, которое он чувствовал уже давно, исчезло, и он понял почему. Я… чувствую себя свободным.