Алая помада
31 октября 2025 г., 12:56
Время идёт, и всё же, когда я смотрю в зеркало, я чувствую, что оно меня не властно. Я всё ещё вижу того же мальчишку, каким был в подростковом возрасте, но с несколькими новыми проколами в ушах. Я думал сделать татуировку, но в итоге единственная татуировка, которую я принял на своём теле, — та, что ты оставил на моей шее, недолговечная, но такая очаровательная.
Сегодня больше нет шрамов от наших самых первых чувственных и предромантичных игр. Тех нежных игр и тонких ласк до того, как мы открыли для себя секс. Это время прошло. Остались лишь те воспоминания, что я храню в глубине сердца и которые я должен рассказать, прежде чем они навсегда сотрутся из моей памяти. И всё же мне так хочется, чтобы эти следы нашей любви навсегда запечатлелись на моей коже. Они были твоей подписью, отмечающей наш союз. Возможно, это было не очень эстетично, но укус всегда был мягким и опьяняющим. Как только он исчезал, ты снова оставлял на мне отметину. Ты напоминал мне, что «я был твоим», как ты любил шутить. Но эти брошенные слова были серьёзны для нас обоих. Мы были друзьями, но уже не совсем. Граница постепенно стиралась. Мы осторожно продвигались вперёд, между нашим комиксом и окончанием учёбы, которое всё приближалось. Мы взрослели, у нас были сомнения... У меня их было много. Мне было страшно, но я не показывал виду. Я хотел, чтобы мы наслаждались всем: нашими друзьями, нашими семьями, временем, которое у нас было, только нами вдвоем. Поэтому я улыбнулся и втянул тебя в свои мечты, а ты втянул меня в свои.
Сегодня перед зеркалом – всё тот же маленький, хрупкий силуэт. Кажется, я навеки застыл в плену прошлого, захлебываясь в зыбучих песках сомнений, в цепких объятиях старых страхов, которые, словно призраки, всплывают из глубин памяти и, наконец, настигли меня после твоего ухода. "Ешь, чтобы набраться сил, нарастить мышцы", – твердят мне. Но голод бессилен пробиться сквозь толщу безразличия. Каждый кусок пищи – безвкусная пыль, пепел, застревающий в горле. "Выйди из дома, развевейся", – советуют мне. Куда? Париж исхожен вдоль и поперек, изучен до последней трещинки на мостовой. "Знакомься с людьми", – настаивают они. Но я не желаю никого видеть; это непосильная ноша. Сладостный комфорт одиночества милее мне навязчивого шума толпы. Смотрю в зеркало, и единственное, что хочется – разбить его вдребезги, уничтожить это уродливое отражение. Я противен сам себе. Меня выворачивает от собственной ничтожности. Хочется исчезнуть. Но нельзя выдать ни единой эмоции; нужно сохранить непроницаемую маску, пока сердце разрывается на части. Прежде я был способен на ревность, гнев, собственничество. Теперь же остался лишь ледяной цинизм и всепоглощающая апатия. На лице застыло это безразличное выражение, которое вы все так ценили. Кажется, со временем тебе все-таки удалось сломить меня.
Поскольку я теперь вижусь с другими так редко, они всё ещё терпят меня, но не думаю, что смогли бы, будь они рядом со мной каждый день. Можно сказать, я стал хуже Хлои. Мне самому противно от собственной компании, я выматываю себя до предела. Как сейчас. Может, если я позволю чернилам сегодня впитать немного воспоминаний, сердце станет легче, и развеется мрак в душе? Всегда тяжело возвращаться к призракам прошлого, когда сам словно тень. Было ли всё это на самом деле? Или всего лишь игра воображения? Существовал ли ты, Марк? Или ты был плодом моего измученного разума? Но я до сих пор чувствую жар твоих губ на моей шее, помню трепет первого поцелуя. Пустота, что ты оставил, сжигает меня изнутри... Даже спустя столько лет.
После событий, произошедших после Праздника музыки в моей комнате, мы с Марком стали ещё ближе. Это произошло само собой, хотя мне пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить Марка, что произошедшее не имело никакого значения, и что между нами всё в порядке. Он не сделал ничего плохого. Мы просто веселились вместе, как всегда. Мы исследовали друг друга, проверяли границы нашей дружбы, и Праздник музыки позволил нам зайти немного дальше. От игривых шуток и препирательств мы начали задумываться о более физической стороне наших отношений. Наши игры стали нежнее, и мы стали ещё неразлучнее. Это был новый опыт для нас обоих. Я не видел в этом ничего плохого, но мне просто хотелось, чтобы никто не вмешивался, никто не вставал между нами. Мы были в своём собственном мире.
Несколько дней после инцидента Марк стал избегать меня. Он был травмирован. Он снова стал застенчивым, прятался под лестницей, боясь взглянуть на меня, словно стыдился. Легкий румянец заливал его щеки, губы заплетались в несвязное бормотание, а в каждом движении сквозила жажда прощения, хотя прощать было нечего. Никто не знал; это был наш секрет. К тому же, никто не мог увидеть след, который он оставил, так что волноваться было не о чем. И, как и он, я не хотел, чтобы все знали о наших ночных объятиях. Именно его поведение насторожило окружающих, которые подумали, не поссорились ли мы. Аликс даже отчитала меня. Конечно же, если Марк так мучается, виноват была только я! Верх абсурда!
В последнее время мы с Аликс стали чужими. Вежливы, но не более. Наша дружба теперь лишь тусклое воспоминание, затерявшееся где-то в лабиринтах прошлого, там же, где похоронена и моя любовь к Марку. Простите, но даже сквозь песок времени я не могу примириться с этой потерей. И в каком-то смысле я тоже заслужил свою ситуацию с Аликс. Я не прилагаю усилий, чтобы вернуть близость, а те жалкие попытки, что предпринимаю, не находят отклика. В общем... Сегодня она работает над своими настенными проектами с друзьями, где-то в баре в Марэ (это её новая штаб-квартира), и, кажется, счастлива. Рад за неё! Что тут ещё скажешь? Но вернёмся к нам двоим, Марк...
Я отчаянно пытался его успокоить, и в этом хаосе утешений мы начали сближаться. Я обнимал его, он обнимал меня. Мои объятия для него, его — для меня. Случайное касание руки, перерастающее в крепкое сжатие. Наши пальцы сплетались в запутанный узор, подражая движениям влюблённых. Мне казалось, что я снова усмиряю Марка, погружая его в кокон комфорта, пока мы не стали единым целым, наши тела — продолжением друг друга. Это превратилось в тихую игру, невинную провокацию. Мы дразнили друг друга взглядами, оценивали отражения в зеркале. Он боготворил каждую линию моего тела, а я завидовал его скульптурной мощи. Я рисовал его неустанно, одержимо. Теперь не только лицо, но и изгибы торса, рельеф спины, силу линий рук — всю ту красоту, что пленила меня.
Всякий раз, когда он чувствовал себя плохо, терял уверенность в себе или ему казалось, что он сделал что-то не так между нами, я напоминал ему, что прежний след исчез, испарился, словно утренний туман. И предлагал ему утолить свой голод снова, мной. Мне хотелось этого. Мне нравилось ощущать прикосновение его губ, легкое покалывание зубов, влажное скольжение языка по коже, всегда в ямочке шеи, и иногда я даже ловил себя на мысли, что он исследует другие места, выше или ниже. В то время я гнал эти мысли от себя, потому что считал это грехом. Я делал вид, будто всё контролирую, хотя был так же напуган, как и Марк. Но если бы никто из нас не осмелился, если бы ни один не произнес ни слова, ничего бы и не произошло.
Время от времени, по вечерам после школы, мы приходили к нему домой поработать над комиксом. Мы устраивались в его комнате и проводили вечера за рисованием и письмом. Но чем сильнее тиски учёбы сжимали нас, тем медленнее становилось наше плавание.
Но мы всегда вкладывали душу, чтобы предложить нашим читателям самое лучшее. Мы значительно выросли с тех пор, как начинали; наш стиль стал лучше, и каждый из нас развивал свои таланты. Я помню, как мы впервые пришли к нему домой. Марк боялся и переживал, пуская меня в своё логово, в свой мир. Мы ещё не были по-настоящему близки.
«Ты же не собираешься надо мной смеяться?» — умолял он меня своими щенячьими глазками, прежде чем открыть дверь.
Его комната была воплощенной мечтой художника, порталом в мир фантазий. Это была самая настоящая пещера Аладдина, искрящаяся сокровищами и диковинными вещицами из самых разных уголков вселенной, сплетавшимися в причудливое, совершенно уникальное и завораживающее пространство. Она напоминала кунсткамеру, где каждый предмет рассказывал свою историю. И вот, среди плакатов с вымышленными рок-звездами, на стене появилась новая панель – коллаж из наших фотографий и кадров, где Марк, загримированный под каждого из суперзлодеев нашего сериала, позировал с дьявольским блеском в глазах. Эта идея родилась, когда я никак не мог поймать нужное выражение лица для одного из персонажей. Тогда Марк предложил себя в качестве модели. Нам это понравилось, и это невероятно помогло мне передать нужные эмоции на бумаге.
Впервые он открыл свой чемоданчик с сокровищами — косметичку, и принялся преображаться, попутно посвящая меня в таинства мейкапа. Целый алтарь профессиональной косметики и инструментов выстроился перед нами. Он всему научился на ютубе, посмотрев множество обучающих видео по макияжу от инфлюенсеров, дрэг-квин и визажистов, работающих в кино и сфере спецэффектов. Он был ещё любителем, но уже обладал навыками профессионала. Марк ухватился за шанс поделиться своим искусством, ускоренным курсом вводя меня в основы и более изощренные техники. Это было словно живопись, но вместо холста — податливая кожа, готовая принять новый образ. Требовалось создать своего рода щит, продумать каждый штрих, чтобы родилась гармония, а не хаотичное смешение красок, грозящее непредсказуемыми последствиями. С тех пор для каждого нового героя или суперзлодея, которого мы представляли, мы проводили тесты. Марк рисовал лицо и принимал позу. Он чувствовал себя очень непринужденно, когда говорил со мной об этом или когда делал макияж; он преображался на глазах, и эта метаморфоза давалась ему с удивительной легкостью. Ему это нравилось. Наносить макияж и переодеваться было почти второй натурой. Стать кем-то другим, чтобы стать самим собой. Его очевидная застенчивость исчезла, и он обрел уверенность в себе. Думаю, что нахождение человека, с которым он мог разделить эту страсть без страха, без стыда, сделало его по-настоящему счастливым. А если он был счастлив, то и я тоже. Время от времени мы даже ходили вместе в "Сефору", за новыми диковинками. Продавцы-консультанты давно знали его и всегда встречали с особой теплотой. Кажется, ему доставалось больше пробников, чем любому другому покупателю. Марк и косметика — это целая история.
Поскольку я не мог попросить Марка замереть в одной позе на час или два, превращая драгоценные минуты подготовки в мучительное ожидание, я решил сфотографировать его со всех ракурсов и с самыми уморительными лицами в мире, чтобы получить идеальные черты его лица. Это важно для точного представления эмоций персонажей в комиксе и мы начали собирать фотографии, каждая более нелепая, чем предыдущая. И одна только мысль о них заставляет меня улыбаться. Надеюсь, они у тебя остались.
Но в тот вечер, после изматывающей гонки за следующим выпуском «Рассказы о Леди Баг и Коте Нуаре», который мы мечтали представить на Парижской ярмарке комиксов, мы рухнули к нему на кровать. Просто чтобы выдохнуть, обменяться парой слов и украдкой подарить друг другу несколько неловких, но таких желанных ласк. Марк будто подпитывался от постоянного физического контакта, от ощущения моей руки рядом или на себе. И, знаете, это началось задолго до того, как он открыто признался в желании быть ближе. Странно, я никогда не замечал этого раньше, но с самого начала, с первого дня, когда мы стали проводить время вместе, Марк будто боялся потерять меня из виду. Ни разу в кафе, ни по дороге домой, ни когда я чуть не кувыркнулся с лестницы, ни даже когда он небрежно поправлял прядь волос, упавшую мне на лицо. Поначалу он смущался, конечно, но как только убедился, что я не отшатнусь, все стало как-то естественно, органично. И меня никогда не тяготило это почти постоянное присутствие Марка, его тихая, ненавязчивая нежность.
У Марка появилась идея. Он сел, порылся в своих вещах и схватил небольшую косметичку. Он сел на кровать, скрестив ноги, и лёгким жестом руки указал мне между ног, чтобы я сел лицом к нему, рядом с ним, совсем близко. Я сел между его ног, обняв его за талию, и, воспользовавшись случаем, обнял его за шею, чтобы удержаться и не потерять равновесие. Он открыл свою маленькую косметичку, положил её между нами и, широко улыбнувшись, решил, что теперь моя очередь краситься. Я сначала отказался, как обычно, надувшись, а он улыбнулся. Похоже, он заработал еще одно очко в этой странной игре (интересно, засчитываются ли все те разы, когда я дулся, когда мы были наедине?).С легким оттенком притворной досады он пообещал, что это все не для того, чтобы превратить меня в суперзлодея. Он просто хотел проверить «кое-что». Я проиграл еще до начала партии; против его неотразимого обаяния я был бессилен. Какой позор. Весь этот образ крутого парня, бунтаря, ворчуна… Все рухнуло. Пришлось сдаться.
Он невинно улыбался, в глазах плясали озорные искорки предвкушаемой проказы. С каким-то маниакальным обожанием он взял повязку и бережно накинул мне на голову, усмиряя непокорную волну челки и открывая мое лицо навстречу его взгляду. Ловкими движениями он собрал остальные волосы в маленький хвостик, словно художник, заканчивающий свой шедевр. Марк обожал мои волосы, забранные назад – это редкое зрелище, и он не мог упустить возможность им насладиться.
Он не хотел устраивать всю эту обычную суету, как на ютубе или в инстаграме. Просто что-то лёгкое и легко смываемое. Повседневный макияж. Он достал несколько тональных кремов, которые сначала протестировал на внутренней стороне моего запястья, чтобы подобрать оттенок, наиболее подходящий к тону моей кожи. Найдя его, он начал аккуратно наносить его маленьким спонжем. Я закрыл глаза. Это было похоже на массаж. Мой лоб, щёки, нос, рот, шея — всё расслабилось под лёгкими похлопываниями и ласками спонжа. После тонального крема он достал большую скошенную кисть и маленькую розовую компактную пудру, которую нанёс мне на щёки. Помню, как я рассмеялся в тот момент, потому что это было довольно щекотно. Я впервые пользовался румянами. А затем пришла очередь глаз, которые он слегка накрасил коричневыми тенями. Он подчеркнул всё чёрной подводкой и тушью. Мне хотелось плакать. Тогда мне было интересно, как девушки выдерживают это весь день. Марк закончил с моими губами, на которые он тщательно нанёс красную помаду маленькой кисточкой. Он не хотел наносить её прямо из тюбика; он всегда говорил, что кисточкой точнее. Он был очень сосредоточен. Каждое движение было дотошным. Он прекрасно знал, что делает.
Либо мы художники, творящие свою реальность, либо нет.
Марк обожал помаду. У него были помады всех цветов. Его коллекция была весьма впечатляющей. Он не носил её каждый день, а те, что он носил в школе, были довольно нейтральными или очень сдержанными. От бежевого до довольно сдержанных розовых оттенков. Но у него были и более причудливые цвета: оранжевый, жёлтый, фиолетовый, серый, чёрный, синий и зелёный, которые он носил по праздникам или на концертах. Его часто можно было увидеть с этими цветами на губах на вечеринках группы или на наших летних фестивалях. Они ему невероятно шли. Он был обаятелен. Он был сексуален. И я думаю, именно потому, что он принимал эту женственную сторону себя, к нему притягивалось так много девушек. Он получал кучу любовных записок в школе. И кучу комментариев от фанаток в социальных сетях. Так много, что мне стало неловко. Не то чтобы я ревновала (немного)... Но мне казалось, что наш комикс был просто оправданием для этих девушек. Марк видел, что меня это беспокоит, даже если я делал вид, что это не так. Это было странное время для нас обоих. Мы были счастливы вместе, оставались друзьями, но в то же время ощущали, как уходит что-то важное. Приближался выпускной, а вместе с ним и необходимость решать, что нас ждет дальше. Нам нужно было решить, чем мы хотим заниматься после школы. Я хотел остаться рядом, учиться вместе... Я мечтал поступить в «Гобелен» и продолжать рассказывать наши истории рука об руку. Я хотел продолжить нашу историю вместе.
Закончив работу, Марк на мгновение остановился, чтобы полюбоваться мной. Указательным пальцем он нежно приподнял мой подбородок и медленно повернул моё лицо слева направо, проверяя, ровно ли нанесён макияж. Он улыбнулся, гордясь собой. Его взгляд был устремлён на меня; это было одновременно и завораживающе, и неловко. Он вызвал во мне желание увидеть себя, увидеть то, что видит он, но в то же время ужасно боясь результата. Поэтому, когда Марк достал маленькое зеркальце, чтобы я мог рассмотреть себя, я невольно закрыл глаза и спрятал лицо в ладонях. И на этот раз пришла очередь Марка меня успокаивать. Он нежно взял мои запястья, чтобы убрать руки от лица. Я открыл глаза и увидел себя.
Это было непривычно. Я выглядел как обычно, только чуть более утончённо. Несовершенства кожи исчезли, а черты лица стали чётче. Было немного странно, потому что я чувствовал себя как в маске, хотя на лице был лишь тонкий слой крема. Марк сказал, что это нормально, ведь я не привык к макияжу. Он снял повязку, и моя чёлка тут же вернулась на место. Он ничего не сказал, но его глаза и улыбка сказали всё. Марк был счастлив и считал меня красивым.
Я помню, как попытался отшутиться, легкомысленно бросив, что теперь моя очередь оставить на нем "отметину" этой помадой, и коснулся пальцем губ. Хотел его поддразнить. В ответ он изобразил свое фирменное беспокойство: улыбка, взгляд, устремленный в небеса, и долгий вздох, сопровождаемый покачиванием головы из стороны в сторону. Мои каламбуры, по его мнению, были столь же невыносимы, как остроты какого-то парижского шута. Он думал, что я несерьёзен. Возможно, я и сам себя таким считал. Но я хотел рискнуть. Хотел испытать нас. Страх заледенял кровь, сердце колотилось как бешеное, ведь я понятия не имел, какой будет его реакция. И, что еще тревожнее, я не знал, как отреагирую на то, что собирался сделать. А вдруг мне не понравится? Что, если он оттолкнет меня?
Неужели все было бы кончено между нами в тот же миг, если бы это оказалось нам в тягость? Неужели наша история оборвалась бы, едва начавшись?
Пока его внимание было отвлечено, я медленно приблизил к нему лицо и легко поцеловал его в губы. Сердце бешено колотилось. Мне казалось, оно выскочит из груди или взорвётся. Я сделал это; я поцеловал Марка. Я по-настоящему скрепил нашу дружбу, которая уже была не дружбой. Мы вернулись в свой мир, только мы вдвоем. Время остановилось. Ничего больше не существовало вокруг нас. Только наши тела, прижатые друг к другу. Я был совсем рядом с его лицом. Я чувствовал его тёплое, сладкое дыхание на своих губах; это было приятно. Он не двигался, ошеломлённый, совершенно окаменевший. Я заставил своего спутника замереть. Я ещё раз легко поцеловал его в губы, словно лаская, затем третий, на который он робко ответил. Я уже хорошо знал губы Марка. Он целовал меня в щёку каждый раз, когда мы прощались и каждый раз, когда желали спокойной ночи. Как я мог усомниться хотя бы на миг, что не буду жаждать его губ? После всех этих нежных жестов, заботливых прикосновений, пришло мое время доказать, что я тоже хочу быть рядом, не отпускать. Сначала это были легкие, как воспоминания, поцелуи в губы. Касание, еще одно, и вот уже этого мало, нужно глубже, исследовать, идти дальше. Наши губы, словно лепестки, раскрывались навстречу друг другу, языки сплетались в медленном танце, то робком, то страстном. Мы по очереди вели в этом танце желаний. Я позволял ему дразнить меня, прежде чем самому обрушиться на него с неистовой жадностью. Его стоны удовольствия трепетали на моих губах, растворялись во мне, и я упивался каждым проявлением его страсти. Марк всегда был окутан аурой невинности. Казалось невозможным, чтобы он совершил что-то, что могло бы осквернить его кристальную чистоту. И этим поцелуем я окончательно сокрушил ту броню добродетели, что и так трещала по швам, когда я подтолкнул его в объятия порока, позволив оставить на мне свою метку. Я украл его невинность. Я разбудил в нем зверя, что дремал до этого, но уже давно рвался на волю.
Марк решительно отодвинул в сторону косметичку, безмолвно лежавшую между нами, словно сбрасывая последние оковы сдержанности. Не заботясь о ее приземлении, он властно сжал мои ягодицы, притягивая к себе вплотную. Вся его застенчивость, казалось, растворилась без следа, уступая место внезапной решимости. Мой первый поцелуй, словно сняв невидимые чары, дал ему негласное разрешение на дальнейшее сближение. Наши губы сплелись в жадном, страстном поцелуе. Его руки проскользнули под мою футболку, лаская поясницу горячими прикосновениями. Волна блаженства прокатилась по телу, вызывая тихий стон. Кожа горела под его пальцами, скользившими по спине, оставляя за собой след огня. Это было восхитительно, я чувствовал, как таю, теряя ощущение реальности. Секунды ли это длилось, или целая вечность – время утратило свою власть. Мир вокруг мог рухнуть, и мы бы этого не заметили.
Отстранившись, чтобы перевести дыхание, мы встретились взглядами. Ни тени стыда. Два несмышленых ребенка, впервые вкусившие запретный плод, неумело тянущиеся к сладости. Этот нелепый образ вызвал смех, растворив остатки напряжения. Марк прижался ко мне лбом, заключив мое лицо в теплые ладони. Счастье. Долгожданное, зрелое, готовое расцвести в полную силу. Мы наконец-то были готовы любить друг друга, не скрывая своих чувств, которые с каждым днём становились всё сильнее в глубине наших сердец. Наши сомнения и страхи наконец исчезли, маски спали. Мы были свободны. Мы украдкой целовались на его кровати, а наши руки продолжали исследовать тела друг друга со страстью и нежностью, словно мы были хрупкими в прикосновениях друг друга. Мы целовались, пока не пришло время расстаться.
Даже сегодня, спустя столько лет, я всё ещё помню сладость твоих губ на моих и вкус твоего языка во рту. Иногда я чувствую призрак твоих поцелуев, ласкающих мою кожу, пробуждая во мне восхитительные и теперь болезненные воспоминания.
Но наш первый поцелуй… Он останется для меня самым драгоценным из всех сокровищ.
Наш первый поцелуй был на вкус как губная помада, и до сих пор я храню на память тюбик того же цвета, что и тогда.
***
