J'ai oublié de te dire je t'aime

      Сегодня утром тепло, а у меня тяжело на сердце. Я один и почти голый на своём диване, завернутый в одно из многочисленных одеял, которые я оставил там валяться. Солнечные лучи робко проникают в маленькое окно позади меня. Одеяла холодные. Вся квартира холодная и пустая. Только несколько коробок, набитых моими вещами, валяются на полу. Я ещё не закончил всё распаковывать.       Мне сегодня не очень хочется вставать… У меня болят глаза, и всё моё тело ломило и болело из-за множества поездок туда и обратно с Иваном, Нино, Адрианом, Кимом и Максом, которые помогли мне перенести сюда все мои вещи и мебель. Подруги присоединились к нам позже тем же вечером, чтобы поесть и отпраздновать. Это было своего рода праздник. Моя мать в конце концов неохотно согласилась позволить мне уйти из дома.       Наконец-то я один… И должен признаться, несмотря на щемящую боль в груди, я испытываю облегчение, покинув комнату, ставшую моей тюрьмой. Воспоминания о моей жизни с Марком занимали слишком много места, и с каждым днём и каждой ночью мне казалось, что я задыхаюсь всё сильнее. Каждое утро меня встречали ледяные простыни, и куда бы ни падал взгляд, везде мерещился его ускользающий призрак с теплой улыбкой. Моя кровать стала орудием пыток, а моя комната – золотой клеткой, где задыхалась моя душа.       Вчера, бросив последний взгляд на свою комнату, я оставил там эхо детства и призрак Марка, чтобы ему не было так одиноко в пустых стенах. Марк, даже когда тебя больше нет рядом, ты все еще здесь. Мы были невинны, счастливы и в конце концов преодолели барьер, из-за которого мы все еще немного стеснялись друг друга. Мы обычно проводили время на моей кровати: Марк позировал, пока я рисовал, мы смотрели фильмы, в объятиях друг друга. Мы любили ссориться, как дети, смеялись, устраивали бои подушками.       Меня всегда манило это детское желание – возвыситься над ним, ощутить себя победителем, но с возрастом он становился сильнее, поэтому иногда он позволял мне побеждать, чтобы не расстраивать меня... Это меня ещё больше раздражало.       Мы проводили все выходные вместе, либо у него, либо у меня. Когда мы были у него, я стеснялся; мне хотелось произвести хорошее впечатление на его родителей. Когда мы были у меня, я позволял своим чувствам к нему полностью захлестнуть себя. Вспоминая те моменты, я ощущаю полное удовлетворение. Это было абсолютное счастье. Мир вокруг нас словно перестал существовать... Ты был рядом, и меня переполняла благодарность судьбе за этот дар, за твое присутствие в моей жизни.       Однажды ты обронил, будто в шутку, что, возможно, вампир. Вампиры – создания ночи, одновременно пугающие и невыразимо соблазнительные. Но ты… ты совсем не походил на порождение тьмы. Скорее, ты купался в лучах, источал свет – улыбкой, взглядом, самим своим присутствием. Ты был моим солнцем, и я, ослепленный, пал в любовь. Был только ты.       Мои утра с Марком были самыми сладкими мгновениями. Марк всегда просыпался первым. Я чувствовал, как матрас и простыни прогибаются под его тяжестью, и я притворялся спящим, когда он вставал с кровати, чтобы одеться. Мне нравилось наблюдать за ним сзади, когда он надевал джинсы. Меня завораживало это преображающееся тело, которое я так желал. Голый затылок, чокеры, упрямые вихри непокорных локонов, танцующие на его спине… Я не мог удержаться от желания запечатлеть его. Я не мог не рисовать его, не желать его. Я хотел обладать им. Он был моим абсолютом, моей манией. Я рисовал его бесчисленное количество раз, делал наброски углем и сангиной. Я писал его портреты – огромные полотна, на которых жил только он.       Сегодня этих полотен больше нет. Хоть и прятал я их в самую глубь шкафа, подальше от глаз, я принял решение избавиться от них в прошлом году. То были настоящие слезы, прощание с частью себя, но я знал, что иначе не смогу сдвинуться с места. И вот, вместе с прочим громоздким хламом, они отправились в мусорный контейнер.       Порой ему приходилось осторожно высвобождаться из моих объятий, чтобы сбежать с кровати, а порой, когда я чувствовал, как он ускользает, я моментально прижимался к нему. Ноги обвивались вокруг его торса, руки цеплялись за шею, а голова находила успокоение в изгибе его плеча. Когда мы оставались наедине в моей комнате, он не противился моей навязчивости; он садился на край кровати, заключал меня в свои объятия и осыпал плечи тихими поцелуями, прежде чем найти в себе силы натянуть штаны и схватить футболку. Я был его маленькой обезьянкой, хотя он чаще говорил, что я похож на коалу. Так он нес меня на кухню, где усаживал на стул и осторожно освобождал мои руки от своей шеи, чтобы надеть футболку до прихода отца. Это стало почти утренним ритуалом. Мама ругала меня, когда видела, как я наслаждаюсь Марком. О, мама! Мой отец мог что-то сказать... И Марк всегда оказывался самым смущенным из нас двоих, извиняясь и почесывая затылок.       Реакция Марка всегда была до смешного эксцентричной, когда речь шла о моих родителях. Когда мама заходила ко мне в комнату, чтобы сказать, что приготовила ужин, там всегда царил полный хаос. Она несколько раз заставала нас целующимися и обнимающимися. И каждый раз, заслышав скрип открывающейся двери, мой большой придурок слышал, как открывается дверь, он яростно отталкивал меня и начинал кричать, выставляя перед собой руки, словно щит:              «Я НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЛ!»       На его лице всегда было выражение огромного страха, дыхание учащалось, и он покрывался холодным потом. Словно он становился добычей, которой непременно нужно было спастись от хищника. Казалось, сама жизнь трепетала на кончике лезвия. Особенно остро это ощущалось по утрам, когда мы просыпались в объятиях друг друга. Мамино появление с вестью о завтраке заставляло его вздрагивать, как от удара током, и падать с кровати. Она лишь тихо хихикала, прикрывая рот ладонью из вежливости, а затем незаметно исчезала за дверью, словно тень.       Еще это случалось вечерами, когда мы всей семьей смотрели фильмы в гостиной. Мы с Марком свернулись калачиком на одном из диванов под одеялом. Ему редко удавалось досмотреть фильм до конца – сон неизменно брал верх. И вот он уже тихо посапывает рядом, его голова доверчиво скользит по моему плечу, а рука, спрятанная под одеялом, нежно обвивает талию. В эти моменты нас окутывало безмятежное тепло. Но вот, титры. Мои родители выключили телевизор, я легонько похлопал его по плечу, и он, проснувшись от испуга, словно его застали врасплох, торопливо отдергивает руку. Даже зная, что в полумраке родители ничего не увидят, он выглядел растерянным и немного виноватым…       Он боялся реакции моих родителей, а ещё больше – реакции моей матери. Он не хотел делать под нашей крышей ничего, что могло бы очернить меня перед моими родителями. Он был слишком застенчивым и невинным, и он слишком их уважал. Но моя мать никогда бы и словом не упрекнула Марка.       Очень часто он приходил домой с цветами. Когда я открывал дверь, он стоял неподвижно, окаменев от волнения, с букетом в руке и машинально протягивал его моей матери, которая всегда была в восторге от этого жеста. Обычно она оставляла их на день на кухонном столе, но когда я приходил вечером домой, я всегда находил их на углу своего стола. Она, пользуясь моей утренней отлучкой в школу, тайком переносила их ко мне, уверяя, что цветам гораздо лучше у меня в комнате, чем на кухне или в гостиной. И когда один букет увядал, его тут же заменяли новым, собранным из сезонных цветов. Под впечатлением от этих цветочных даров, я набросал карандашный портрет улыбающегося Марка с цветочным венком. С каждым новым букетом я засушивал несколько цветков между страницами книг и вплетал их в венок вокруг его изображения. Этот портрет я повесил на стену в своей комнате, рядом с вазой, где стоял очередной букет. Это был единственный законченный рисунок Марка (если не считать бесчисленных анатомических эскизов в моих записных книжках), который ему довелось увидеть.       Вспоминая, я думаю, мама знала о чувствах Марка ко мне задолго до меня. Ей нравилось видеть, что благодаря ему я мог быть открытым другим, а не тем застенчивым и сдержанным мальчиком, каким я был. Он раскрыл во мне лучшие качества. Мама обожала Марка. Она до сих пор его обожает. Она считала его невероятно красивым.       «Он такой же красивый, как Аполлон».       Она осыпала его комплиментами, принимала дома, как родного сына. Уверен, будь ее воля, она бы сама стала раввином и обвенчала нас. Но я не уверен, что она бы так же ликовала, будь рядом со мной девушка. Конечно, мама любит моих друзей. Но они – друзья; если бы кто-то из них разбил мне сердце, она бы впала в ярость. Моя мама – настоящая наседка, воплощение всех стереотипов о еврейской матери. И хотя мне уже двадцать один, я навсегда останусь ее маленьким цыпленком, ее золотым самородком, как она любит приговаривать. Если бы она могла держать меня под крылом до конца своих дней, она бы, не раздумывая, это сделала. Отец же, с другой стороны, гораздо спокойнее относится к таким вещам. Ему все равно, лишь бы я был счастлив, и его не отвлекали от чтения и познания мира. Тогда в доме царит гармония.       Мне нужно сегодня к ним съездить. Это отвлечет меня, и не придётся думать обо всех домашних заданиях, которые нужно сдать, чтобы сдать семестр.       Сегодня я иду как в тумане. Ты был моим солнцем, но я, ослепленный светом, сжег свои крылья.