Эрос
27 ноября 2025 г., 17:19
Дни текли своим чередом, и мало-помалу Натаниэль снова открылся мне. Его улыбка всё ещё была едва заметной, словно застенчивый луч раннего утреннего солнца, нерешительная, но всё же. Его глубокие бирюзовые глаза наконец-то осмелились остановиться на мне, и это было всё, что мне нужно было знать, чтобы я постепенно снова становился центром его мира.
Днём он уходил на работу, и время от времени, когда мне хотелось отвлечься от охоты за Бражником, я утомлял себя чтением книги, которую наугад выбирала из его небольшой библиотеки. Там были книги по архитектуре, моде, фотоальбомы, географические атласы... Множество книг, которые наверняка служили источниками вдохновения для его работ, а также несколько романов, графических романов, комиксов и манги. Но через несколько недель я прочитал всё... А зависать в интернете не входило в мои планы. Каждый день я выходил немного прогуляться, чтобы заново познакомиться с городом, с районом, где он жил. Я даже зашёл в собор, чтобы посмотреть, в каком состоянии находится наша прекрасная каменная гробница...
Только сегодня шёл дождь. Я спросил Натаниэля, может ли он остаться и поработать из дома, но, к сожалению для меня, у моего партнёра были дела и встреча, которая, скорее всего, затянется: он не вернётся домой до позднего вечера.
Уже целую неделю взгляд предательски притягивало одно место в главной комнате его скромной квартиры. В темном закутке, за рабочим столом Натаниэля, угрюмо покоился огромный, запыленный бугор, прикрытый белым пластиком. Я отчаянно боролся с собой, но искушение росло с каждым днем, словно ядовитый цветок. Меня неудержимо влекло к этой бесформенной массе, манило сквозь завесу сомнений. Знал, что не стоило соваться, но страсть оказалась сильнее. Было позднее утро, и до возвращения Натаниэля оставалось еще целое море времени. Роспись красок, проступающая сквозь брезент, дразнила воображение, нашептывая о скрытых чудесах. Я чувствовал себя исследователем, проникшим в святилище, и сердце билось как сумасшедшее, предвкушая открытие, которое для меня было ценнее сокровищ мира. Я вступал в интимное пространство моего любимого человека.
Застыв на мгновение перед этим пластиковым чудовищем, я взвешивал последствия своего любопытства. Момент был наполнен таинственностью и торжественностью. И вот, с замиранием сердца, я сорвал покров, стараясь не задеть стол и не оставить следов своего вторжения.
Я был прав! Там хранилось настоящее сокровище.
Я потерял дар речи. Все инструменты творчества лежали передо мной как на ладони. Старенький мольберт Натаниэля, с противогазом, свисающим с него, прислонился к стене, окруженный грудами деревянных и алюминиевых рам разных размеров. В углу гордо возвышался рулон холста, словно свернувшийся в кокон. Большая коробка, переполненная кистями, мастихинами и прочим художественным инструментарием, а также полупустые банки с краской и баллончики с засохшими потеками, хаотично валялись на полу, перед огромной стопкой холстов, небрежно брошенных друг на друга, и потертым альбомом с вырванными страницами. Около сорока холстов всех размеров, словно ждали своего часа.
Моё любопытство не знало границ. Мне хотелось увидеть работы моего художника.
Даже в юности Натаниэль не любил выставлять свои работы напоказ. Он всегда прятал их в глубине шкафа, подальше от любопытных глаз. Они были его личным убежищем, как мой молескин – хранилищем моих мыслей. И тогда я не устоял перед искушением, и среди обычных набросков городских пейзажей, портретов друзей и случайных прохожих, я обнаружил около двадцати рисунков и холстов, этюдов и картин… и все они были моими. Это были не те мимолетные наброски, которые он делал в своем блокноте, когда просил позировать для анатомических зарисовок. Нет, это было нечто гораздо большее. Настоящие портреты, картины в полный рост, запечатлевшие мое взросление: в 14, 15, 16 лет… Я жил на этих холстах и картонах: моя улыбка, блеск помады, взгляд, руки, позы… Я был счастлив… Я был красив… Не верилось, что всё это – я. Сердце забилось чаще. Я жил в мыслях Натаниэля, я был в его сердце. Я был его музой. Я нашел сокровище именно в тот момент, когда чувствовал себя потерянным и неуверенным в себе. Его рисунки, его картины спасли меня. Натаниэль спас меня.
Среди груды холстов я узнал несколько работ, которые Натаниэль уже выкладывал в инстаграм. Благодаря им мой талантливый парень быстро набирал популярность, и мне нравилось подбадривать его своими комментариями. Все они были очень яркими, некоторые – абстрактными, другие – более реалистичными. Он писал мир так, словно слепой обретал зрение. Своими кистями он превращал обыденность в чудеса. В каждом мазке я узнавал отголоски наших воспоминаний. Он словно пытался вернуть миру краски среди ужаса. Он рисовал всё, что роилось в его голове, и это было волшебно. Вживую эти картины были еще более впечатляющими, чем в его инстаграме. Я видел, как они оживают, вырываясь за пределы холстов, на которых, казалось, томились в заточении. Там были кровь и слезы. Цветы и насекомые, жизнь и смерть, крики, музыка… На одной картине Натаниэль смеялся, на другой – злился, здесь он предавался ностальгии, а там – плакал. Может, я и не умею рисовать, но я умею читать… И я знаю Натаниэля как свои пять пальцев. Сколько раз я видел, как он уходит с головой в свои мысли, когда рисует или пишет. Он забывал обо всем на свете, полностью погружаясь в неведомый мне мир. Я несколько раз пытался до него достучаться, но безуспешно, и со временем научился читать его душу через живопись. А его тайный сад был прекрасен; мне захотелось войти в него и никогда больше не покидать.
Натаниэль был безумен. Не в смысле буйный или опасный, нет. Скорее, одержимый… Застенчивый мальчик, скрывавший в себе целую вселенную – яркую, чудесную, готовую вот-вот взорваться фейерверком. Он всегда мучился, не зная, как выразить свои чувства: либо прятал их глубоко внутри, либо, наоборот, выплескивал с такой силой, что обжигало всех вокруг. Живопись, а потом и я, стали его спасением, помогли обуздать этот хаос. Для меня он гений, и каждый его холст – тому подтверждение.
Среди его работ обнаружились и совсем незнакомые полотна. Я решил их рассортировать: две серии портретов на небольших холстах, выполненных чёрной аэрозольной краской по трафарету на фоне безумной графики, где обрывки журнальных вырезок тонули под цветом. В одной серии – Леди Баг, Кот Нуар и вся их команда; в другой – мы и наши друзья. Рядом – те самые холсты, которые он выкладывал в инстаграм и за которые коллекционеры готовы были отдать целое состояние. И, наконец, около пятнадцати совершенно новых, ни на что не похожих работ.
Я не спеша расставил их посреди гостиной, чтобы увидеть его творчество в целом, и то, что предстало передо мной, лишило меня дара речи. Все они были выполнены в одном стиле. Монохромный фон, но в разных оттенках: синие, красные, чёрные, розовые… И в самой глубине этих холстов проступали тела, словно сотканные из света. Части тел. Это был Нат, это был я, это были мы оба. Не явно, разумеется, но я нутром чувствовал: это наши тела – руки, сплетенные в замок, пальцы, переплетенные друг с другом; наши носы соприкасаются; мои губы ищут его губы; мои руки держат его лицо, запрокинутое назад, с блаженной гримасой, и мой мизинец во рту; его руки, закрывающие мой рот и глаза; мои губы, обрисовывающие контуры его тела; его обнаженное тело, выгибающееся в экстазе; моя голая спина; плечо; его рот, полный желания; язык; его руки, ласкающие его торс; его руки исследуют мой торс; его руки сжимают мою спину; мой язык на его шее; мои зубы, нежно покусывающие мочку его уха… Наши лица почти не видны, словно он избегал их. Он рисовал только то, что его волновало. И это было трогательно, эротично и невероятно интимно… Наши тела возникали из цвета и растворялись в нем, в оттенках белого, лишь слегка подкрашенных фоном. Он писал само наслаждение, плотское влечение… Это была наша любовь. Отчаянно жаждущая слияния.
Меня пробрала дрожь. Это было так сильно. Мы зависели друг от друга. Без друг друга – никто.
Натаниэль никогда меня не забывал. Все эти годы разлуки я все равно был рядом, везде вокруг него, внутри него. Натаниэль любил меня.
