Groupie Love

      В зале приглушен свет, и поднимающийся к потолку сигаретный дым нельзя увидеть, лишь почувствовать его щекотание под носом. Толпа, подвыпившая и не очень, медленно покачивается в одном ритме. Кто-то вытягивает руку с горящей зажигалкой, за ним повторяют другие, делая атмосферу в баре ещё более интимной. Хрипит и ноет электрогитара под гул барабанов. Чонгук вслух грубо ругается, когда подпевающий рядом мужчина случайно задевает его рукой, и отходит чуть в сторону, так, чтобы вокруг было как можно меньше людей, но не слишком далеко от сцены, чтобы не потеряться в толпе. Он подтягивает спавший кружевной рукав платья. На сегодняшний концерт он собирался полдня: перемерял по второму кругу весь шкаф, пока нашёл то, что точно понравится тому, кого хочется впечатлить, в истерике трижды перерисовывал стрелки, чтобы они были идентичны друг другу, и даже уже на месте, в туалете бара, поправлял чёлку, что вспушилась из-за дрянной погоды на улице. Чонгук не движется вместе с толпой, а лениво покачивает бёдрами в своём темпе, пленённый низким голосом, разливающимся по телу липкой сладостью.       Все зрители сегодняшнего концерта отстегнули круглую сумму, чтобы послушать «Ten Inch Cigarette», разрывающих музыкальные чарты последние пару лет, в спокойной и немноголюдной обстановке VIP-бара. Чонгук долго копил и в итоге отдал почти все свои сбережения на билет, лишь бы взглянуть вживую на фронтмена группы ещё разок. Отец говорит, что он помешался, и постоянно плюётся унизительным прозвищем «групи» в его адрес; Чонгуку, вообще-то, не то, чтобы есть дело, кто и что про него думает. Музыку он любил всегда: как и все молодые люди, собирал пластинки, ходил на танцы, в походах пел под гитару, но новая и модная рок-группа перевернула всё его представление о музыке. Теперь это не просто мелодия, под которую можно отпустить своё тело и дать ему свободу, – это заклинание, снимающее оковы с души. Каждая строчка будто бы о нём, для него; всё, о чём он думал, что чувствовал, о чём мечтал, облачилось в слова, пропетые опасно чарующим голосом. Скоро стены в комнате Чонгука заполнились плакатами, газетными и журнальными вырезками, собственными карандашными рисунками на разлинованных тетрадных листах, и со всех четырёх сторон на него теперь смотрит сам чарователь. Каждый вечер Чонгук чувствует на себе его взгляд и представляет, будто музыкант здесь, в его комнатке со старомодным интерьером, наблюдает за тем, как движется рука под ночной рубашкой, доставляя удовольствие в такт мелодии из проигрывателя – всё те же «Ten Inch Cigarette» и возбуждающее пение V.       Не просто талантливый – одарённый свыше Ким Тэхён, как это всегда бывает с представителями искусства, обретшими огромную славу в одночасье, скандально известен, и его имя регулярно втаптывается в грязь журналистами. «Плохое влияние», «ложный кумир», «разврат под личиной искусства» – Чонгук остервенело выписывает имена авторов тех статей о V, что ему особенно не понравились, ищет их номера в справочнике и звонит с угрозами и поучениями: «Что вы понимаете в музыке?! Тэхён – гений, мировая звезда, а вы – жалкие завистливые писаки!» Слышать гадости в адрес V обидно, будто в свой, и это кажется таким несправедливым, ведь никто не знает, какая он на самом деле глубокая, удивительная личность. Никто не знает его, как знает Чонгук. Никто не понимает его красоты, как понимает Чонгук. Никто не любит Тэхёна так, как любит Чонгук.       Чонгук знает, как выглядит его лицо вблизи, покрытое испариной после концерта, с подтёкшей в уголках глаз подводкой; знает, как сильно тот пахнет дымом и мускусом, знает вкус его губ – он запомнил их на всю жизнь. До сих пор трудно поверить, что прошлый концерт в Атланте был реальностью, а не очередной фантазией поклонника: сотни фанатских писем, что он отправил, и десятки концертов, что он посетил, окупились ровно в тот момент, когда к Чонгуку подошёл охранник и сообщил, что его ожидают за кулисами. Значит, драка с другими фанатами за место у края сцены стоила того, думалось Чонгуку, когда двухметровый бугай провожал его до гримёрной…       Чонгук вспоминает те страх и волнение, что он испытывал перед встречей с кумиром, и понимает, что сейчас этого в нём нет – он чувствует лишь трепет перед тем, что будет в этот раз, и наслаждение от звучания любимой песни. Гитарный риф приятно щекочет по телу, и вслед за ним вновь раздаётся баритон; толпа подпевает, толпа скачет, а Чонгук стоит на месте и не может пошевелиться, зачарованный харизмой вокалиста. Он не отрывает глаз от прильнувшего к микрофону мужчины и мысленно почти умоляет: «Посмотри на меня, я здесь, я пришёл. Не мог не прийти». И V, словно провидец, поднимает взгляд прямо на Чонгука. Гипнотический, одним взмахом ресниц сбивающий с ног. — Он посмотрел на меня! Тэхён смотрел на меня! — радостно визжит рядом парень, случайно толкая Чонгука, и тот мгновенно закипает, необдуманно толкая в ответ, но счастливый фанат совсем не обращает на это внимания.       «Конченное уёбище, — Чонгук ругается про себя. — Кому ты нужен? Он смотрел на меня и только на меня».       Как же это утомительно и сложно – делить свою звезду со всеми, ведь так эгоистично хочется, чтобы он сиял лишь для одного Чонгука.       Он не телепат, но, кажется, легко может прочитать мысли Тэхёна, ибо всего один брошенный взгляд выразил всё, что так знакомо самому Чонгуку. Наверняка, стоя на сцене перед всей это массой, что его недостойна, он представляет, как его ладони будут скользить не по холодной стойке микрофона, а горячей плоти Чонгука, очерчивая каждый изгиб изящного стана. Как губы прижмутся к хранящим привкус персика губам, так, как сейчас жмутся к металлической сетке микрофона. Пальцы – эти невозможные длинные пальцы – будут играть на теле Чонгука, и тот отзовётся самой страстной и сладкой мелодией, на которую не способна ни одна гитара, даже в руках такого искусного артиста. Их любовь станет самым ярким шоу гармоничного дуэта.       Не вспоминать роковую Атланту трудно. Подсвеченные зеркала трюмо отражали Тэхёна со всех ракурсов, и казалось, будто всё это не более чем иллюзия кого-нибудь жестокого – ибо нельзя так издеваться над влюблённым сердцем. Тигриные глаза испытующе глядели на Чонгука в полумраке комнаты, медленно сужаясь от насмешки. А фанат не мог насмотреться: настоящий, объёмный – не плоская фотография в журнале – безупречный V, будто бы и не человек вовсе. Слишком прекрасный, слишком реальный, слишком близко. Глаза Чонгука с любопытством осмотрели помещение, с восторгом останавливаясь на всём подряд, от дивана, на котором наверняка певец дремал перед выступлением, до гребня, которым тот расчёсывал волосы. К каждому предмету хотелось прикоснуться, как если бы через них можно было впитать частичку кумира.       «Ты же Чон Чонгук, да?» — спросил V.       От осознания, что Тэхён знает, кто он такой, Чонгук весь задрожал, физически не справляясь со своим воодушевлением. Он резко кивнул.       «Я обожаю письма от тебя», — хитро подмигнул музыкант.       Чонгук отсылал Тэхёну целые полотна текста – не группе в целом, а конкретно ему. И в каждом из них он подробно расписывал, какой насыщенной стала его жизнь с появлением в ней V, как его музыка спасает его и вдохновляет. Писал о том, как всегда будет рядом с ним и как поддерживает все его начинания. О том, как неровно к нему дышит и мечтает о нём день и ночь. И неизменно к каждому письму Чонгук прикладывал свою фотографию: сначала обычные снимки из путешествий, где он особенно хорошо получился, затем всё смелее и откровеннее. Последним, что он отправил, была фотография, сделанная чонгуковой подружкой на ночёвке, где Чонгук в одних лишь гольфах скучающе лежит на животе посреди своей накрахмаленной постели.       «Нам всем очень нравятся твои фотокарточки. Ли хотел забрать одну себе, но я ему сказал: “Эй, дружище, это мой поклонник! И всё это только мне”. Так ведь?»       Чонгук снова энергично закивал. Естественно, это было только для глаз Тэхёна. Как вообще можно смотреть на других мужчин, когда в мире есть он? Пятна хаотичных мыслей собрались в единую картину, и Чонгук открыл рот, чтобы сказать всё то же, что было в письмах, убедить в своей преданности лишь ему одному, но V заговорил вновь.       «Хочешь автограф?»       Не дожидаясь ответа, Тэхён принялся рыться по столу в поисках ручки, а Чонгук даже не попытался найти плакат или блокнотный лист на подпись. На него внезапно налетела смелость, и он потянулся к ширинке джинсов, расстёгивая замок и чуть приспуская их ниже, открывая вид на гладкий лобок.       «М-можно здесь?» — спросил он, хлопая ресницами.       Секундный шок в глазах мужчины – и на лице вновь появилась ухмылка.       «Детка… не перестаёшь меня удивлять, — он поманил Чонгука пальцем, и тот, придерживая джинсы, подошёл практически вплотную. Тэхён тут же уложил руки на его тазовые косточки, будто бы примеряясь, где лучше расписаться, и наклонился, обдавая низ живота горячим дыханием. — Претендуешь на звание моего самого любимого фаната».       Холодный шарик ручки уколол кожу, и Чонгук задержал дыхание. «Самый любимый фанат». Как же невероятно это прозвучало, будто королевский титул. Боязливо опустив глаза вниз, Чонгук сглотнул вязкую слюну, сдерживая порыв зарыться пальцами в густую шевелюру и вжать чужое лицо в своё самое интимное место. Нет, это точно ему привиделось – сам Ким Тэхён у его ног стрелял плутовским взглядом, докрасна расписывая его чувствительную кожу и будто нарочно облизываясь, невзначай стискивая защищённую джинсой ляжку. Духота гримёрки передавила Чонгуку горло, чтобы кислород не поступал в его голову, иначе он не смог бы объяснить врезавшийся в память мираж из похотливого блеска на расширенных зрачках и щекочущего касания кончика носа на мягкой округлости внизу живота. Если бы Тэхён тогда запустил руку Чонгуку в джинсы, то достал бы он её оттуда мокрой и липкой.       Скрежет молнии ширинки неприятно дал по ушам, и распалённый размечтавшийся фанат поджал губы и отвернулся, тоскующе глянув на их отражение в зеркалах.       Силуэт артиста в отражении раскрыл рот, не отрывая заинтересованного взгляда от Чонгука, и произнёс с претензией: «Почему ты в джинсах? — и, не дождавшись ответа от опешившего парнишки, продолжил, выпрямляясь: — Это просто кощунство скрывать такие ножки под брюками».       Чонгук с благоговением посмотрел на возвышавшегося над ним мужчину, медленно обрабатывая в голове услышанное. Комплимент… который уже за вечер? И слёзы, и смех рвались наружу: он особенный! Он выше других! V ждал его письма, перечитывал их, любовался его фотокарточками и пел дифирамбы его внешности…       «На следующий концерт надень юбку или платье, ладно? Порадуй меня. Ты же придёшь?»       Слушая вполуха, Чонгук закивал, сдерживая счастливый писк. Не важно, о чём Тэхён попросил его, он исполнит в любом случае, как верный слуга, как самый преданный адепт, как самый любимый фанат. Любимый, возлюбленный; никогда ещё Чонгук не чувствовал себя более желанным, чем тогда, когда его Солнце, полыхая, склонилось к нему, касаясь своим языком его языка, и тот без страха обжечься бросился ему на шею, плавясь от наглых рук на талии и ниже, на упругих половинках. Лицо вблизи, покрытое испариной, с подтёкшей в уголках глаз подводкой, запах дыма и мускуса, вкус тёплых губ. Так и сгорел бы в моменте, только бы не прерывать его.       Но залетевший в гримёрную менеджер что-то быстро-быстро приказал V (да как он смеет так говорить с артистом?!), а тот начал спорить и закатывать глаза, раздражаясь всё сильнее, и весь их зной на двоих сменился ледяным сиянием недоступной звезды.       «Тебе пора. Буду ждать на следующем концерте».       Небрежный тон и хлопок двери гримёрной перед носом не прошли сортировку в голове Чонгука, оставшись где-то там, в неприглядном, но честном прошлом.       Гул аплодисментов заставляет вздрогнуть. Музыканты поочерёдно откланиваются, гитарист на выкрик «бис» демонстрирует своё мастерство, мучая инструмент и падая на колени – начинается та самая вакханалия, которую журналисты в будущем используют против группы. К гитаристу присоединяется барабанщик, и толпа воет в экстазе, пока артисты напоследок безумствуют. Каждый концерт «Ten Inch Cigarette» заканчивается повторением их самого известного трека, но с большей отдачей; в одном интервью V назвал это «групповым оргазмом», за что снова получил волну обвинений в распущенности. Чонгук же считает, что это крайне точное описание происходящего: крики, визги, лоснящиеся от пота тела, рваная майка барабанщика, брызги воды над головами. Мимо Чонгука, прямо в руки того самого противного фаната летит куртка Тэхёна, и, вцепившись в ткань мёртвой хваткой, парень отбивается от других желающих урвать частичку кумира. Чонгук не в их числе – он ещё в Атланте прикарманил себе гребень с парой волос V и хранил на одной полке с пластинками, в запертой на ключ шкатулке. Тэхён смеётся в микрофон, и Чонгук ловит его взгляд: певец легко пожимает плечами, будто извиняясь за брошенную мимо куртку, и сердце Чонгука вновь пускается в пляс. Бросок предназначался ему.       Вот-вот концерт кончится, и толпа хлынет к выходу. Желая избежать давки (и незаметно для других проскользнуть к автобусу рок-группы), Чонгук пробирается мимо людей, медленно и ловко огибая каждого на своём пути так, чтобы не задеть и не привлечь лишнее внимание. Персонал бара тоже позволил себе заслушаться концертом, и, минуя бармена-лоботряса, что приклеился взглядом к сцене, Чонгук юркает в мрачный служебный коридорчик. Он дёргает за металлическую клямку, выходя на улицу и тут же ёжась от ночной прохлады. Тут совсем темно, если не считать тусклого жёлтого фонаря за высоким забором. На парковке на удивление нет людей; он ожидал увидеть рядом с автобусом водителя или охрану, но, похоже, резкий температурный скачок загнал всех внутрь. Зябко. Сыро. Ничего, Чонгук не сахарный – его в любом случае греет солнечная фантасмагория в голове. Он пристраивается под стеной бара в тёмном углу, дрожа не то от холода, не то от предвкушения.       Не будь он так отчаянно влюблён, он бы задумался, что он вообще делает в этом дворике. Зачем он истратил так кропотливо отложенные деньги на очередной концерт, почти ничем не отличный от предыдущих? Зачем он расфуфырился как кукла? Зачем он, рискуя попасть в неприятности с полицией, пробрался сюда и стоит тут, морозя голые ноги? На что он может надеяться? Он, рядовой фанат, не звезда и не первый в мире красавец? За Ким Тэхёном таких бегает тысячи: сбивают с ног в аэропорту и у отелей, караулят у дома, шлют письма, кидают нижнее бельё на сцену и открыто предлагают себя, будто вещь, будто они ничего не стоят… Таких тысячи, миллионы, и Чонгук один из них.       Чонгук закусывает губу и опускает взгляд на блестящий мокрый асфальт под его начищенными лаковыми туфельками. Тут нет света, и тьма вокруг словно проделывает дыру в его висках, залезая внутрь и заполняя собой пустую, глупую-глупую головушку. Тревога нарастает сама собой из ниоткуда, и парень обнимает себя за плечи, впервые за всё время сомневаясь, правильно ли он поступает. Может, ему стоит уйти? Сберечь крохи достоинства и…       Чьи-то руки сгребают его в охапку достаточно мягко, но Чонгук всё равно пугается и делает попытку вырваться, но над ухом раздаётся знакомый голос, и сердце тут же успокаивается – если изменение ритма с перепуганного на взволнованный можно назвать успокоением. — Ну и дубак тут! А если бы ты словил куртку, то не мёрз бы сейчас.       Чонгук боязливо поднимает голову и через плечо смотрит на прижавшегося сзади Тэхёна. Его черты он различает даже в кромешной тьме. — Если бы я словил куртку, другие фанаты разорвали бы меня на куски, — голос дрожит, но Чонгук всё равно выдавливает из себя улыбку и смешок.       Тэхён цокает и качает головой: — Я бы не позволил, — он перехватывает Чонгука за руку и тянет на парковку. — Идём, а то околеем.       И Чонгук просто следует за ним, не задавая вопросов и не интересуясь, что значит его шутливый тон. У Тэхёна оказываются ключи от двухэтажного концертного автобуса с логотипом группы, он включает зажигание и, видимо, обогрев салона и проводит Чонгука на второй этаж. На потолке неярко горят лампы, все окна зашторены от любопытных глаз, на сиденьях тут и там лежат личные вещи концертной труппы.       Неловко прислоняясь к одной из сидушек, Чонгук, наконец, решает спросить: — А нам ничего не будет за то, что мы тут?       Тэхён медлит с ответом. Майка на нём заметно влажная после выступления, и он нерасторопно избавляется от неё, повернувшись спиной. Чонгук не знает, куда деть глаза: будет прилично с его стороны отвести взгляд, но желание полюбоваться поджарым телом кумира пересиливает его, и он смотрит так внимательно, будто перед ним раскрывается самая большая тайна. Отблеск лампы золотится на перекатывающихся мышцах спины.       Очень большая тайна.       Оголённая кожа скрывается под небрежно накинутой рубашкой, и Тэхён, повернувшись к красному Чонгуку и будто не замечая смущение того, усаживается напротив, на подлокотник кресла на соседнем ряду. — Детка, если бы не я, — он обводит пальцем салон, — то этого автобуса бы не было. Ничего бы не было без меня.       Если бы любой другой мужчина говорил о себе таким хвастливым и самоуверенным тоном, то Чонгука бы затошнило, но Киму надменность чертовски к лицу – так он будто ещё привлекательнее. Разумеется, как Чон не подумал о том, что V слишком важная персона, чтобы кто-то из персонала мог делать ему замечания?       Пытаясь оправдать свою недалёкость, Чонгук пожимает плечами: — Я просто не хочу, чтобы у тебя были проблемы.       Но Тэхён ни капли не разочарован. Его губы расплываются в улыбке, а глаза так и норовят прожечь в фанате дыру. — Тебе восемнадцать есть? — Чонгук запоздало кивает. — Тогда проблем не будет.       Между ними повисает тишина, и Чонгук опять не знает, куда ему деться: куда деть глаза, куда деть руки, куда деть свои развратные мысли. Он осматривается, подмечая какие-то случайные детали вроде бардака из шмоток и торчащих из-под сидений битком набитых чем-то сумок, но ничего из этого он не вспомнит. Не вспомнит даже цвет занавесок на окнах – только неяркие чернила чужой татуировки на рёбрах. Запах чужого пота. Блеск чужих глаз. — Ты выполнил мою просьбу.       Чонгук озадаченно возвращает взгляд к артисту, и тот кивком указывает на его тело. — Надел платье, — поясняет Тэхён. Ещё раз оценивающе пробегаясь взглядом, он выносит вердикт: — Тебе очень идёт. Ну-ка покажись.       Не столько комплимент заставляет ноги подкоситься, сколько голодный взгляд, которым V одаривает фигуру Чонгука. Даже самый законченный девственник смог бы нащупать напряжение, растянутое между ними и готовое лопнуть в любой момент, и, как только слышится предостерегающий скрип, в Чонгуке восстаёт уверенность в себе, давя скромность. Он делает шаг ближе и медленно крутится на одной ноге. Полы белого платья легко подлетают, оголяя больше, чем до́лжно, и, когда Чонгук вновь оказывается лицом к лицу с Тэхёном, ладонь того незаметно заползает под юбку, мягко стискивая бедро и притягивая ещё ближе, так что Чонгуку не остаётся ничего, кроме как упереться руками в чужие плечи. — Малышка, я уже говорил, но скажу ещё раз: у тебя восхитительные ноги, — на грани шёпота произносит певец.       Вторая рука прячется под платьем, и обе ладони неспешно скользят выше, боясь спугнуть. Горячая кожа согревает продрогшие бёдра Чонгука, но его знобит от каждого соприкосновения. Надо что-нибудь ответить, но зачем? Неприкрытое желание во взгляде и рваный вдох говорят сами за себя. Чонгук про себя гадает, почему Тэхён даже после холодной улицы такой разгорячённый, что кончики пальцев обжигает? Его шея чуть липкая от пота, и ладони фаната окольцовывают её, прежде чем кудри коснутся скул. Чонгук склоняется к лицу Кима с опаской: он ведь правильно всё понял? Его же не просто так привели сюда, где нет посторонних. Тэхён не просто так оголился, и его руки щекочут внутреннюю сторону бедра с явным намёком. Значит, можно?..       Губы Чонгука, наконец, сталкиваются с губами кумира, и тот, ждавший лишь этого, пылко отвечает на поцелуй. Ладони покрепче сжимаются на бёдрах и тянут на себя; приходится упереться коленками в сидение, с трудом пытаясь не завалиться на мужчину. Сердце заходится в диком ритме, и его громыхания отдаются в висках. Тэхён ещё слаще, чем был в Атланте, и Чонгук боится, что в этот раз его никто не сможет оторвать от музыканта – он просто не позволит забрать у себя удовольствие находиться в плену общего желания, чувствовать цепкие руки на своих ягодицах, проникающие под ткань хлопкового белья, сплетаться языками в жарком рту. Их поцелуй трудно назвать таковым: это борьба за главенство, где фанат старается на высшем уровне обслужить идола, а тот в свою очередь – не разочаровать фаната. Чавкает слюна, скрипят зубы, беспощадно размазывается по лицу мужчины так тщательно прорисованный Чонгуком контур губ. Тэхён опускается губами на шею, терзая кожу над артерией зубами, как изголодавшийся зверь, и втягивая её в рот. В его движениях нет чёткого порядка: то влага гладкого языка, то колкость острых клыков, то щекотание тупых резцов. Как стыдно и позорно будет возвращаться со следами от них домой! – а, впрочем, Чонгук не думает об этом: он думает о твёрдости мышц Кима и о том, что здесь и сейчас это тело принадлежит ему и он может делать с ним всё, что захочет. Как слепой, он ощупывает плечи, щипает соски, за что получает шлепок по заднице, очерчивает пресс и мнёт возбуждение в брюках. На все его касания Тэхён отвечает ему рваными выдохами и поощряющим урчанием. Его язык слизывает аромат парфюма с ложбинки между грудями, выглядывающей из декольте, пока пальцы подцепляют бельё, стаскивая его вниз, но не давая упасть к ногам. Оторвавшись от аппетитного тела, Тэхён помогает Чонгуку выпутать ноги из трусиков, и, довольно улыбаясь при виде блестящей от смазки ластовицы, прячет их в карман своих брюк.       Чонгук, краснея, пытается возразить, ведь возвращаться домой без белья не хочется, но артист строит самое что ни на есть оскорблённое выражение лица: — Тебе что, жалко для меня?       И поклонник не может ничего, кроме как виновато замотать головой и тут же извиниться нежным поцелуем, который Ким быстро превращает в грязный и пошлый. Он задирает подол платья, открывая взору то, что приличные люди не показывают вот так легко, как Чонгук, но тому уже всё равно – он сам придерживает юбку, чтобы Тэхён мог восхититься идеальной гладкостью сокровенного места и…       Глаза мужчины округляются, и он с открытым ртом поднимает взгляд на польщённого подобной реакцией Чонгука: — Настоящая? — парень кивает, и Тэхён оглаживает большим пальцем лобок.       Лобок, на котором набита татуировка – оставленный им в Атланте автограф. Певец впервые за вечер смущается: кончики его ушей розовеют, и он с восторгом проходится подушечкой пальца по собственному почерку. Тату-мастером, кто бы он ни был, была сохранена кривизна строки и наклон букв, и Тэхёну действительно приятно, что Чонгук пошёл на такое, фактически заклеймил себя на всю жизнь. А у поклонника замирает сердце от того, с какой признательностью на него смотрят ранее дерзкие глаза.       Опускаясь коленями на затоптанный пол, Тэхён вновь зарывается пальцами в упругость бёдер и, опаляя дыханием кожу внизу живота, рокочет: — Такая преданная киска заслужила поцелуй, правда?       Чонгук не успевает обработать в мозгу сказанное, как язык дразняще проходится по его половым губам, и он вздрагивает и охает, одновременно боясь и жаждая взглянуть вниз. Тэхён укладывает его коленку себе на плечо, раскрывая для большего удобства, и втягивает в рот торчащие мягкие складочки. Чонгук цепляется за спинку стоящего позади кресла, будто это поможет ему устоять; смазка, всё это время тёкшая из него беспрестанно, тягучей мутной каплей колышется между его ножек, и Тэхён подхватывает её языком и поднимается выше, притираясь к трепещущей дырке. Губы теребят чувствительные места, язык щедрыми мазками проходится по всей вагине: от отверстия до клитора, от клитора к отверстию, проникает внутрь и натирает нежный вход, обхватывает клитор и давит со всех сторон, перекатывает бусину на кончике, хаотично мучает складочки, ласкает лобок, повторяя контуры тату… Чонгук хнычет, елозя бёдрами по подставленному лицу и без конца облизывая свои губы. Рука, что придерживала подол платья, опускается на вихрастую макушку Тэхёна, и упавшая ткань юбки скрывает его от глаз поклонника. Теперь не так хорошо слышно, как хлюпает принимающая в себя два пальца дырка и как причмокивает Ким, лакомясь сочной киской.       Это лучше, чем в самых смелых фантазиях Чонгука. В них он сам контролировал каждый шаг, придумывал, что V станет делать дальше, но сейчас он абсолютно не владеет ситуацией – он целиком во власти мужчины, и предсказать, куда прижмутся в поцелуе губы, невозможно.       Будет ли это низ живота?.. Или, быть может, тонкий участок кожи за дырочкой?..       Тэхён дорожкой поцелуев по внутренней стороне бедра поднимается к коленке, и его румяное лицо, покрытое испариной и выделениями Чонгука, показывается из-под платья. Он встаёт на ноги и вновь прижимается к распухшим губам, давая возможность попробовать собственный вкус. — Сладкая-сладкая девочка, — шепчет в самые губы Ким и пару раз широко облизывает их.       Чонгук отзеркаливает его движения, тоже мажа своим язычком по губам мужчины, и тот сыто скалится, до хруста рёбер сдавливая в своих объятиях. Они не целуются – вылизывают друг друга, как животные, и от того, насколько это грязно, неправильно, не похоже на всё, что Чонгук пробовал раньше, возбуждение второй волной охватывает его; в незаполненном влагалище свербит от пустоты. Тэхёнов язык скользит вдоль языка парня, обхватывает его и затягивает в рот, нежно посасывая, и за этим действием Чонгук не замечает, как они разворачиваются, меняясь местами. Ноги упираются в подлокотник, и Тэхён помогает лечь на ряд кресел бёдрами кверху. Небрежно летит в сторону рубашка, клацает пряжка ремня, и Чонгук, приподнимаясь на локте, с предвкушением рассматривает возбуждённый член.       Музыкант дразнится, играется со взъерошенным нетерпеливым мальчишкой, укладывает его лодыжки себе на плечи и трётся красной головкой о чувствительную кожу между ног, проезжаясь по блестящим подтёкам смазки. Чонгук скулит, выпрашивающе приминая стопой мышцы груди, и заворожённо наблюдает за тем, как головка, оставляя влажный след, скользит меж складочек. — Пожалуйста… — жалостливо шепчет поклонник, но Тэхён на это только усмехается. — Ну не играйся со мной…       Выходит совсем нелепо, особенно вкупе с надутыми губами, и Ким хохочет, вжимаясь прямо в клитор: — Моя крошка так нуждается во мне… Мечтал об этом, да, красавица? — Чонгук честно кивает. — Потом будешь всем рассказывать, что тебя трахал V? Учти, я не каждой фанатке отлизываю, а лишь избранным.       В горле пересыхает, а в груди расцветает яркое чувство, подпитываемое похвалой и новым статусом – избранный. Тэхён наслаждается их близостью не меньше Чонгука, и это по-настоящему окрыляет. Он может делать, что захочет, он – особенный. Чонгук сам берёт в ладонь член – твёрдый, налитый горячей пульсирующей кровью – и направляет в своё лоно, вдавливая головку в отверстие и качая бёдрами навстречу. Раздаётся общий стон, оба замирают: один, наслаждаясь гостеприимной мягкостью влагалища, другой – разрывающей твёрдостью ствола. Разум отключается с концами, и тело действует на инстинктах.       Задирая бёдра Чонгука повыше, Тэхён толкается на всю длину. Неторопливые, ленивые толчки – чтобы распалить, довести до точки кипения. Никак не пошевелиться запрокинутым на кресла, не толкнуться навстречу желанной толщине. Всё, что может Чонгук, это принимать. Раздвинув ноги, складываясь практически пополам, отдавать себя и позволять делать с собой, что угодно, и большего счастья, чем услужить кумиру, пусть и так низменно и первобытно, для него нет. Темп сменяется на скорый и резкий. Ким, стоя с приспущенными брюками, без верха, запрокинув голову, вколачивается в мокрую щель, прикрыв от блаженства глаза, и Чонгук сам боится закатывать глаза, ведь сейчас любимец публики прекраснее, чем когда-либо, сексуальнее, чем на любой обложке журнала, и его хриплые стоны звучат гениальнее всей дискографии «Ten Inch Cigarette». Пот на бронзовой коже, движущийся на шее кадык, вены на руках, сжимающих таз, дорожка тёмных волос на лобке… пометить бы каждый сантиметр этого тела, чтобы не достался никому другому. Крупная головка бьётся о шейку матки, и у Чонгука намокают глаза. Не от боли, нет, а от невыносимого зудящего желания оставить Тэхёна глубоко внутри, хотя бы его частичку, чтобы он всегда был с ним.       Он намеренно сжимается, и попавший в тиски жаркой узости Тэхён со стоном припадает к открытой ключице Чонгука, оставляя след от зубов и здесь.       Поднимаясь губами к круглой щеке, он шепчет абсолютно откровенно: — Я люблю эту киску.       И Чонгука выгибает дугой. Он цепляется за плечи Тэхёна, будто от этого зависит его жизнь, и с силой проводит ногтями, чтобы оставить напоминание о себе. Тот отвечает на его протяжный высокий стон своим низким и выскальзывает, оставляя хныкающего Чонгука судорожно сжиматься вокруг пустоты. Поверх татуировки оседают белёсые капли удовольствия Тэхёна, и Чонгуку хочется расплакаться от несправедливости – это всё должно было быть у него внутри! На вагину опускается ладонь: два пальца проникают в растраханную дырочку, большой теребит клитор, и быстрая чёткая стимуляция продлевает оргазм.       Снаружи доносятся голоса; шум реального мира приводит в чувства. Тэхён помог вытереться, но трусики так и не вернул, и теперь Чонгук сидит рядом в кресле, неловко сведя вместе коленки и не зная, что говорить. Тэхён поразительно расслаблен: он успел одеться, нашёл где-то баночку пива и теперь спокойно потягивает её, будто они не трахались десять минут назад на этом самом месте. Самое страшное, что сейчас можно услышать, это: «Ну что, пока!» Где-то отголоски разума предупреждали Чонгука, что этим всё и кончится, но столкнуться вживую всё равно ужасно и… стыдно. — Ты был в Европе когда-нибудь? — спрашивает Ким. — Нет, — бесцветно отвечает ему Чонгук. — Тогда поехали со мной в тур.       Издевается? Не похоже; Тэхён смотрит серьёзно, и его взгляд словно сообщает о том, что долгих раздумий, нерешительности и уж тем более отказа, он не потерпит. Будто Чонгук смог бы когда-нибудь ему отказать. От выпавшей ему чести проколесить с кумиром полмира, он загорается ярче солнца, и по зареву от улыбки Тэхён уже понимает, каков будет ответ. — И что я буду там делать? — кокетливо интересуется Чонгук.       Тэхён перекидывает руку ему за спину и, приобняв за плечи, прижимает к себе, другой рукой зачёсывая за ухо выбившуюся из причёски прядь. — То же, что и до этого. Говорить мне, какой я клёвый, какой я талантливый… — он целует за ушком, одновременно с этим щупая под коленкой, и Чонгук хихикает. Артист заговорщицки шепчет, елозя губами по уху: — Греть мою постель в отелях.       Конечно, Чонгук согласен. Согласен несмотря на насмешливые взгляды концертной труппы, которыми его одаривают, когда он покидает автобус. Согласен несмотря на пощёчину от отца. Согласен несмотря на марающий репутацию ярлык групи.       Потому что он, как гласит его татуировка, «самый любимый фанат».