До тех пор, пока не проснёшься.

Когда не хочется вставать: — Я не могу сегодня, Джордж. Просто… нет сил, — голос Гермионы дрожал, даже через магическую связь. Пламя камина отбрасывало блики на её бледное лицо. Она говорила тихо, будто каждое слово вырывалось с усилием. — Прости. — Тогда я приду к тебе, — спокойно сказал он. Без колебаний, без пафоса. Просто как факт. — Принесу чай. И пончики. Мама испекла. Один с кремом, два с клубничным вареньем, один со вкусом… «воспоминаний о нормальной жизни». На той стороне наступила пауза. Молчание было почти осязаемым. — Ты придумал этот вкус? — Само собой, — усмехнулся Джордж. — Эксклюзив. Только для угнетённых и хронически уставших. Гермиона не ответила, но через пару секунд связь оборвалась. Она не возражала и этого уже было достаточно. Через пятнадцать минут он стоял на пороге её комнаты. Не с громким стуком и не с шуткой, как это сделал бы раньше Фред, а тихо, осторожно, с уважением к её хрупкому, уставшему состоянию. Он вошёл, не дожидаясь приглашения. На столе появился поднос с двумя кружки чая, коробка пончиков и салфетки. Он молча поставил всё рядом с ней и сел, не спрашивая, не вторгаясь. Гермиона сидела, закутавшись в плед, с заплаканными глазами. Её волосы были чуть растрёпаны, как будто она пыталась уснуть, но не смогла. В её взгляде не было ни силы, ни воли к разговору. Но Джордж не пытался её вытянуть из этого состояния. Он просто был рядом. Они сидели молча. Время текло. Чай остывал. Пончики теряли аромат. Но именно в этой тишине между ними возникало что-то важное. Простое. Живое. Поддержка без слов. Спокойствие, которое приходило не от утешения, а от самого присутствия. Через час, может два, Гермиона подняла глаза. — Пойдём? — спросила она. Он не уточнил куда. Не удивился. Только кивнул. — Пойдём. Они вышли из квартиры и аппарировали к Мунго. Вместе. Там, где их ждал Фред. Всё такой же неподвижный, всё такой же молчаливый, но всё ещё живой. И в ту ночь, как и в десятки других, они сидели по обе стороны его кровати. Не произнося ни одного лишнего слова. Просто были рядом. И этого было достаточно.

***

Когда приходится лгать: Нора оставалась такой же как она помнила: кривоватые стены, запах свежей выпечки, старые гобелены, тикающие часы с указателями, где каждый член семьи, кроме одного, двигался по привычному кругу. Только стрелка с надписью «Фред» уже больше двух месяцев стояла на «в больнице». Неподвижно. Упрямо. Как вызов. Гермиона не бывала здесь с войны. Её всё удерживало на расстоянии. Боль, воспоминания, страх смотреть в глаза тем, кто потерял больше, чем можно выразить словами. Но в последнее время Джордж стал звать её с собой. Сначала ненавязчиво. Потом чуть настойчивее. И однажды она согласилась. Они появились у двери днём, ближе к вечеру. Летний свет падал косо через окно, отражаясь в медных чайниках и стеклянных банках на кухонной полке. Миссис Уизли вышла из кухни, вытирая руки о передник. — Гермиона, милая! — сказала она чуть натянуто, но с искренним теплом. Обняла крепко. Долго. — Спасибо, что пришла. Гермиона кивнула, сдерживая привычную волну вины, что всегда подступала к горлу, когда она смотрела в глаза этой женщине. Матери. Мистер Уизли поднялся из кресла, пожал ей руку, мягко. За столом тихо сидели Билл с Флёр, Джинни и Перси. Рон не пришёл. Он теперь редко бывал дома. Все говорили приглушённо, как будто громкие звуки могли разбить невидимую стену, за которой дремал Фред. Разговоры шли о работе, о погоде, о последних новостях из Проклятого Отдела. Потом, как всегда, наступила пауза — момент, когда за столом становилось немного тише, когда все взгляды почти невольно обращались к Джорджа. — Как он сегодня? — спросила наконец миссис Уизли. Голос её был усталым, измученным, но полным надрывающейся надежды. — Было хоть движение? Что-то? Гермиона знала: сейчас нельзя говорить правду. Что он всё такой же. Что он не двигается. Что не произнёс ни звука за восемь недель. Что каждый день как вчера. И возможно как завтра. Она вдохнула. И соврала. — Он крепче спал, — тихо сказала она, стараясь улыбнуться. — Цвет лица лучше. Он… как будто больше здесь, чем раньше. Молли слабо улыбнулась и вытерла глаза кончиком рукава. — Он всегда был крепким, — прошептала она. — Наш мальчик. После ужина они помогли убрать со стола. Джинни обняла Гермиону на прощание, Билл положил руку Джорджу на плечо, выражая короткий, молчаливый жест поддержки. И только когда они вышли на улицу, в сад, залитый остывающим светом, тишина вновь стала их союзником. Гермиона шла чуть впереди. Ветер развевал полы её мантии. Джордж догнал её и ненавязчиво взял за руку. Неуверенно, не для поддержки, а просто чтобы она знала: он рядом. — Спасибо, — сказал он негромко. Она обернулась. — За ложь? Он покачал головой. — За то, что она была доброй. Они стояли посреди тропинки между старым сараем и огородом, где когда-то играли близнецы. Солнце садилось. Тени становились длиннее. Но они всё ещё были там. Они всё ещё ждали. И в этом молчании было больше любви, чем в любых словах.

***

Когда нужно верить: Ночь в Мунго всегда была особенно тёмной. Словно само здание знало: день может приносить надежду, но ночью всё оголяется: страх, боль, ожидание. И даже если в палате горел тёплый свет, тень неуверенности всё равно пряталась где-то под потолком, в углах, в складках простыней. Гермиона сидела на стуле, склонившись к книге, но не читала. Её взгляд был направлен в текст, но мысли давно витали где-то далеко: в воспоминаниях, в голосах прошлого, в том, что она боялась вслух произнести. Джордж стоял у окна, спиной к палате. На стекле отражалось всё: белизна, Фред, она. Он. Отражение их странной, хрупкой реальности. — Иногда, — тихо сказал он, не поворачиваясь, — мне кажется, что если я скажу вслух, что он не проснётся, то он действительно... не проснётся. Слова повисли в воздухе. В палате стало ещё тише, если такое вообще было возможно. Даже устройства, казалось, на мгновение затаили дыхание. Гермиона медленно подняла взгляд. Повернулась к нему. Встала. Подошла ближе. — Тогда не говори, — сказала она, едва слышно. — Просто сиди. Просто верь. Он чуть качнулся, как от сильного ветра. Медленно обернулся, их взгляды встретились. И в его глазах было всё: усталость, бессонные ночи, злость на судьбу и, самое страшное это пустота, начинающая подтачивать изнутри. — А если вера это глупость? — спросил он. Гермиона посмотрела на него спокойно. — Тогда давай будем глупыми вместе. Он слабо усмехнулся. Искренне, но коротко. — Это лучше, чем быть пустым. Она кивнула. И вдруг, без слов, села рядом. Не на своём привычном стуле, а на том, где обычно сидел он. Близко. Рядом. Их плечи почти касались. Он не отстранился. Не пошутил. Не закрылся. — Я не знаю, как быть, — признался он, глядя на брата, — если он… если всё так и останется. — Мы не должны знать, — сказала она. — Мы просто должны быть. Они замолчали. Но в этом молчании было больше смысла, чем в сотнях слов. Глупая, безумная, отчаянная вера в то, что Фред услышит. Что почувствует. Что вернётся. Пусть завтра будет таким же. Пусть врачи снова скажут: «без изменений». Пусть надежда снова будет казаться наивной. Они всё равно будут рядом. Вдвоём. Пока он спит.

***

Когда нужно говорить: В Мунго было непривычно тихо. Уже поздно. Лампады вдоль коридоров тускло светились, погружая больничные залы в мягкий полумрак. Джордж остался в холле. Он сказал, что заварит себе кофе и немного подождёт. А Гермиона вошла в палату одна. Дверь за ней закрылась почти бесшумно. Фред лежал, как всегда. Белая простыня, ровное дыхание, тень от капельницы на щеке. Внутри него теплилась жизнь. Но без ответа. Как будто он спрятался где-то в глубине, и всё, что она могла сделать это ждать, когда он сам решит вернуться. Гермиона подошла ближе, села на край кровати. В руке держала мятую салфетку. Она не замечала, как сжала её ещё с ужина. Но потом обратила на это внимание и резко отложила в сторону. — Твоя мама спрашивала, как ты, — тихо сказала она. — Я соврала. Надеюсь, ты не в обиде. Она улыбнулась, глядя на его лицо. — Сказала, что у тебя улучшения. Что ты больше здесь, чем раньше. И это правда… В каком-то смысле. — Её голос задрожал. — Потому что ты всё ещё… здесь. А мы всё ещё рядом. В комнате гудел аппарат, мягко покачивалась пелена чар. За окном кто-то на метле с шумом пролетел мимо. На мгновение вспыхнул свет. А потом снова все погрузилось в тьму. — Сегодня ты был бы горд, — продолжила она. — Джордж держался. Он, знаешь… Он становится другим. Не таким, как раньше. Но он всё равно твой брат. Твой настоящий брат. Он… хороший. Она прикусила губу, сдерживая слёзы. Потянулась и аккуратно положила свою ладонь на его. Его рука была тёплой. Как всегда. Как будто он просто дремал. — Можно я скажу тебе кое-что? — шепнула она, почти боясь себя. — Я всё расскажу, потому что уже не могу носить это в себе. Она сделала вдох. Долгий. Медленный. — Я влюбилась в тебя, когда мне было тринадцать. На Рождество ты подарил мне коробку с самозаполняющимися шпаргалками, которые, конечно, я тут же сожгла, а ты сказал, что в каждом умнике должна быть капля авантюры. С тех пор ты не выходил у меня из головы. Фред молчал. Только ровное дыхание. Только тишина. Только неподвижность. — Я думала, что ты слишком яркий. Что я тебе не подхожу. Ты смеялся над всеми, а я боялась ошибиться. Мне казалось, ты никогда не посмотришь на меня всерьёз. Слёзы скатились по её щеке. Она не вытерла их. Пусть текут. — А теперь… я просто хочу, чтобы ты проснулся. Чтобы снова мог глупо шутить. Чтобы сказал, что я зря так долго молчала. Или чтобы рассердился. Что угодно. Только проснись. Она склонилась ближе, почти касаясь его лба. — Я здесь, Фред. Каждый день. И не уйду. Тишина, как всегда, ничего не ответила. Но она осталась рядом с ним до самого утра. Держала Фреда за руку и тихо плакала.