До тех пор, пока не проснёшься.

Эта ночь была тихой. Слишком тихой. Они спустились в дежурную зону, тускло освещённую, пахнущую антисептиком и прокисшим молоком. Автомат выдал два жалких стаканчика чего-то, отдалённо похожего на кофе. Джордж сделал глоток и поморщился: отвратительно. Гермиона не стала пить вовсе. Просто стояла, обхватив чашку обеими руками, будто она могла согреть хоть что-то внутри. — Как будто всё замерло, — сказала она почти шёпотом. — Ни вперёд, ни назад. Просто… пустота. Он хотел ответить, но не успел. — Мистер Уизли! Мисс Грейнджер! — голос. Резкий, короткий. С порога. — Срочно. Палата 37. Стакан выпал из рук Гермионы, кофе расплескался по полу, но она этого даже не заметила. Они побежали. Не оглядываясь, не задавая вопросов. Сердце Джорджа билось где-то в горле, ноги несли сами. Коридоры пролетали мимо, как в дурном сне. Когда они подбежали к палате, дверь была открыта. Горел свет яркий, режущий глаза. Внутри стояли два целителя и кто-то из младшего персонала. Маггловский монитор издавал тревожное, непрерывное пищание. И Фред. Лежал всё так же неподвижно, но что-то было не так. Джордж влетел первым, не чувствуя ног под собой. — Что происходит? — голос хрипел, будто он не говорил вслух уже год. Один из целителей, мужчина средних лет с сединой на висках, посмотрел на него быстро, напряжённо: — У него началась нестабильность ритма и дыхания. Маггловское оборудование среагировало раньше, чем наши заклинания. Мы не уверены, что это, но... — Он может... — Гермиона застыла, бледная, пальцы вцепились в спинку ближайшего стула. — Он может умереть? Целитель не ответил сразу. Только посмотрел на неё. Взгляд этот был честным и страшным. — Мы делаем всё возможное. Но если вы хотите быть рядом... — он не договорил. Не нужно было. Джордж подошёл к кровати, медленно, будто боялся, что одно резкое движение нарушит хрупкий баланс. Он взял брата за руку. — Фред... — прошептал он. — Эй, слышишь меня? Не вздумай, понял? Он опустился на колени рядом с кроватью. Горло сдавило. Гермиона подошла с другой стороны. Её губы дрожали, но она говорила шёпотом, быстро, будто заговор, будто молитва: — Ты сильный. Ты упрямый. Ты не бросаешь тех, кого любишь. Мы здесь. Мы с тобой. Приборы всё ещё пищали, тревожный звук впивался в уши, как крик. Целители переглянулись, замерли у изголовья, палочки наготове. А Джордж не отпускал руку Фреда. И не заметил как шептал снова и снова: — Пожалуйста. Пожалуйста, не сейчас. Не так. И на какой-то миг, всего на секунду, показалось, что пальцы Фреда чуть сжались в ответ. — Он среагировал! — один из целителей резко поднял голову. — Быстро, стабилизирующее заклинание! Джордж сразу понял, что это не голос в его голове. Всё плыло. Всё было размытым, будто мир стал аквариумом, а он захлёбывается воздухом. Единственное, что держало это его рука. Рука Фреда. Тепло. Почти незаметное, но оно было. Оно было. — Гермиона! — прохрипел Джордж, — ты тоже... ты почувствовала? — Да, — её голос дрожит, но звучит твёрдо. — Он… он ответил. Я точно это почувствовала. Врачи суетятся вокруг совершая быстрые, отточенные движения. Вспышки света от заклинаний горят ярче самой авады. Джордж и Гермиона почти не слышали, что именно они произносят. Какой-то купол из магии нависает над телом Фреда, приборы пищат, потом замирают, потом снова взрываются тревогой. — Пульс нестабильный! Снижение магического давления! — Он сопротивляется. Видите? Он борется, — это женщина-целитель, с серьёзными глазами и напряжённой челюстью. — Дайте ему шанс. Не вмешивайтесь резко. Он сам выходит. Хочется что-то сказать, но в горле пусто. Гермиона уже стоит, схватившись за край кровати. Губы шевелятся. Она шепчет заклинания поддержки, старую магию, ту, что идёт не из палочки, а из сердца. Ту, которую профессор Макгонагалл когда-то называла невыучиваемой. — Давай, брат. — наклоняясь ближе шепчет Джордж, лобом касаясь его плеча. — Ну же. Ещё немного. Я здесь. Мы здесь. — Пульс нормализуется! — восклицает кто-то. — Вернулся в диапазон! Секунда. Другая. Пищание приборов меняется. Уже не рвёт уши, а звучит внятно, размеренно. — Он держится, — шепчет Гермиона, и я впервые за всё это время вижу в её глазах что-то, похожее на слёзы облегчения, а не боли. — Он действительно держится. Фред по-прежнему не просыпается. Он по-прежнему между. Но этот мир ещё не отпустил его. Джордж садится обратно, держа ладонь брата обеими руками. Пальцы дрожат. Сердце ещё колотится в груди так, будто только что вытащили его, Джорджа, с той стороны. — Спасибо, — выдыхает в пустоту, не зная, кому говоря — ему, Гермионе, магии или просто ночи, которая их не забрала. Гермиона тихо плачет и гладит Фреда по лицу. За окнами всё ещё тьма. Но они знают: рассвет будет. Они доживут.

***

Больничный коридор был залит бледным светом раннего утра. Такой свет обычно приносит покой, но в этот раз он казался… осторожным. Словно сам не был уверен, можно ли уже возвращать миру ясность. В палате стало тише. Фред снова дышал ровно, приборы — спокойны. Врачи ушли, оставив их вдвоём. Гермиона сидела у окна. Пальцы обхватывали чашку с чаем, но пар уже почти не шёл — остыло. Она смотрела в никуда, как будто пыталась дожить до момента, когда тревога действительно уйдёт, а не просто затаится в груди. Джордж вернулся с двумя кружками кофе. Настоящего, горького, обжигающе честного. — Держи, — тихо сказал он, протягивая ей одну. — Спасибо, — она взяла, не взглянув. Сделала глоток и тут же сморщилась. — Ужасный. — Ага, — усмехнулся он. — Но бодрит. Они сидели молча, каждый со своей кружкой, каждый с разбитой ночью. Только дыхание Фреда, чуть слышное, но настоящее, наполняло паузу между словами. — Я думала, — сказала Гермиона спустя несколько минут, — что не справлюсь. Что если он уйдёт... я не выдержу. Не второй раз. Не снова потерять кого-то, кого любишь. Джордж не ответил сразу. Он смотрел на свои руки, обожжённые кружкой, как будто боль в пальцах помогала собраться с мыслями. — Я всё время жду, что это закончится. Что я проснусь и всё как раньше. Он в нашей комнате, орёт что-то про новый эксперимент. Ты ругаешь нас за дым в гостиной. Мама в панике. Всё как всегда. — Но не просыпаешься, — тихо сказала она. Он кивнул. — Не просыпаюсь. Молчание. Но оно уже не давило. В нём было место для двух людей, уставших до костей. Гермиона повернулась к нему, положила ладонь на его руку. — Ты не один, Джордж. Он сжал слегка её пальцы, просто чтобы почувствовать: она рядом. Живая. Тёплая. Своя. — И ты тоже, — ответил он. — Даже если нам иногда кажется иначе. Они так и сидели вдвоём у окна, с кружками холодного кофе и глазами, в которых отражалась надежда. Неуверенная, усталая, но настоящая. — Гермиона, — вдруг тихо сказал Джордж, — можно... можно я побуду с ним один? Она сразу поняла. Ничего не сказала, только кивнула. Осталась стоять в коридоре, сжимая пальцы в кулак, будто передала Джорджу всё, что могла, одним молчаливым движением. Он не обернулся. Быстрым шагом прошёл по коридору, будто боялся, что если замедлится , то не решится. Дверь палаты мягко скрипнула, впуская его внутрь. POV Джордж Я не знал, что хуже в этот момент. Его тишина или моя. Палата казалась слишком большой, когда я вошёл в неё один. Без Гермионы. Теперь только я и он. Мой брат. Моя половина. Мой призрак. Я закрыл за собой дверь, медленно подошёл к кровати. Сел на стул, с которого вчера поднялась Гермиона. Вроде бы всё по-прежнему: белая простыня, рука, лежащая на одеяле, ровное дыхание. Всё как всегда. И всё невыносимо. — Привет, Фред, — выдохнул я. — Только ты и я, как раньше. Помнишь? Глупый вопрос. Конечно, помнит. Или нет. А может, я просто надеюсь, что он всё ещё слышит, чувствует, что-то знает. Я провёл ладонью по лицу, которое за последние месяцы научилось держать всё внутри. Но не сегодня. — Я не умею без тебя, — сказал я. Голос дрогнул. — Вот правда. Я не знаю, кто я, когда ты молчишь. Всё, что мы делали, кем мы были. Это всегда было «мы». Даже шутки были на двоих. А теперь... Я сглотнул. Комок в горле царапал изнутри. — Я знаю, что ты ненавидел пафос. Помнишь, как ржал, когда Люпин на похоронах произнёс речь? А я сдерживался, чтобы не заржать с тобой. И всё равно заржал сквозь слёзы. Вот идиот, да? Я посмотрел на него. Лицо спокойное. Никакой насмешки, никаких искр в глазах. Просто Фред. Живой, но не с нами. — Гермиона сказала, что была в тебя влюблена. С третьего курса. Представляешь? — я усмехнулся, но горечь не уходила. — Я не знал. Ты, наверное, тоже. Хотя, с твоей интуицией... чёрт его знает. Она приходит почти каждую ночь. Говорит с тобой, держит за руку. Я раньше думал, что это ради тебя. А теперь... думаю, она это делает ради нас всех. Чтобы хоть что-то осталось настоящим. Пауза. Длинная, тяжёлая. — Я злюсь, Фред. Слышишь? Я злюсь на тебя. За то, что ты ушёл в ту чёртову Башню. За то, что оставил меня. За то, что теперь я каждый день живу наполовину. И знаешь, что самое паршивое? Я наклонился ближе, чуть не касаясь лбом его плеча. — Я всё равно люблю тебя. До боли. До ярости. До безысходности. Я сжал его ладонь. Ту самую, которая столько раз тянулась ко мне за подачей, за шуткой, за поддержкой. — Возвращайся, брат. Пожалуйста. Не ради нас. Ради себя. Ради всего, что мы не успели. Я жду. Я всегда буду ждать. За окном начинало светать. Больничная палата наполнилась яркими лучами летнего солнца. Я всё ещё держал его руку. И не собирался отпускать. Я не знаю, сколько времени прошло. Может, пять минут. Может, час. Солнце уже царапало подоконник бледным светом, когда я понял, что всё. Я выговорился. Всё, что копилось, гнило, клокотало под кожей ушло вместе с этими словами. Но легче не стало. Пусто. Словно я вытряхнул себя наизнанку и остался просто оболочкой, которую никто не учил заполнять заново. Я смотрел на его руку в своей. Тёплую, настоящую. Живую. Хотя сам он всё ещё не двигался. Всё ещё не отвечал. — Видишь? — пробормотал я, почти с усмешкой. — Даже когда ты молчишь, всё равно управляешь нами. Слезы подступили внезапно, как ливень, который долго держало серое небо. И я не стал сдерживаться. Потому что никто не видел. Потому что можно. Потому что он бы понял. Я опустил голову ему на грудь. Слушал ритм сердца такой ровный, будто всё в порядке. Будто всё ещё можно повернуть назад. Вернуться в «до». — Мне тебя не хватает, — прошептал я. — Больше, чем я могу выдержать. Тишина не ответила. Сердце Фреда билось. Я слушал его, как единственную музыку, оставшуюся в этом чертовом, перекошенном мире. Вскоре шаги за дверью подсказали, что кто-то приближается. Я быстро вытер лицо, выпрямился. Но отпустить его руку не смог. Дверь приоткрылась. На пороге стояла Гермиона. Мы посмотрели друг на друга пару минут, но она ничего не сказала, только кивнула. Осторожно подошла, заняла своё привычное место напротив. И снова мы сидели втроём. В тишине, в ожидании. И я вдруг понял: возможно, именно так выглядит надежда. Сквозь боль. Сквозь страх. Просто оставаться. Вместе.