До тех пор, пока не проснёшься.

Pov Фред Прошло две недели с того момента, как я поцеловал Гермиону на лестнице. Это был не просто поцелуй. Это был чертовски важный, головокружительный, немного сумасшедший шаг в темноте, между скрипящей третьей ступенькой и щекочущими от страха пальцами. Она смотрела на меня так, будто пыталась понять, шучу ли я… и не убежала. С тех пор всё изменилось. Или, скорее, стало по-настоящему. Каждое утро теперь начиналось с поиска Гермионы. Не кофе, не экспериментов — её. Запутанные волосы, запах книг и пергамента, еле заметная тень веснушек на носу. Иногда я просто наблюдал за тем, как она читает, закусив губу и шевеля пальцами на краю страницы. Бог, я сходил с ума от этого. Сейчас она сидела на диване в углу гостиной, обернувшись пледом, и я уже знал, что через пару минут сяду рядом, втяну её под своё плечо и просто… буду. Я подошёл и, не говоря ни слова, скользнул пальцами по её плечу под пледом. Она вздрогнула, но не отстранилась, наоборот, прижалась ближе. Мои пальцы нашли её талию, и я почувствовал, как под тонкой футболкой тепло её кожи отозвалось в моих ладонях. — Твои руки холодные, — пробормотала она, не поднимая взгляда от книги. — Тогда согрей меня, — наклонился я ближе, уткнувшись носом в её шею. — Фред… — сдержанный смешок, но уже чуть хриплый, чуть ниже обычного. Она закрыла книгу и положила на подушку. — Мы в гостиной. Здесь могут быть… люди. — Люди знают, что мы встречаемся, — прошептал я, целуя край её челюсти. — И я не делаю ничего, чего бы не делал в школьные годы в метле под плащом-невидимкой. — Что за мерзость, — хихикнула она. Я засмеялся тоже, пока её пальцы не вцепились в мои волосы, притягивая к себе. Наши губы встретились. Вначале осторожно, будто проверяя, насколько нам это ещё позволено, но через пару секунд всё стало глубже. Страстнее. Я чувствовал её дыхание, её губы, мягкие и тёплые, её тело, прижимающееся ко мне под пледом. Руки блуждали под её футболкой, поглаживая бок, плоский живот, едва касаясь. Всё во мне звенело от желания, от нежности, от какого-то невероятного, почти тревожного счастья. Она застонала едва слышно, когда мои пальцы скользнули вдоль позвоночника. Я остановился, чуть отстранился: — Всё хорошо? — прошептал я. Она кивнула. — Только… если Джинни войдёт и увидит нас вот так, она меня убьёт. — Тогда нам просто нужно быть очень тихими. — Я снова поцеловал её, нежно, глубоко. На этот раз она не сдерживалась, пальцы вплелись в мои волосы, колени обвили мою талию, и я почти потерял ощущение времени. Почти. — ОТЛИЧНО, Я СЛЫШАЛ СТОН! — заорал Джордж с лестницы. — Иду в погреб. Надеюсь, вы не заняли и его. Мы отшатнулись, как будто кто-то плеснул холодной воды. Гермиона спрятала лицо в ладонях, шепча: — Я. Уйду. В. Монастырь. Я сел рядом, переводя дыхание, стараясь скрыть раздражение за ухмылкой. — Что ж, монахиня Грейнджер, похоже, ваши обеты снова сорвались. Она ударила меня подушкой. Я притянул её обратно и, несмотря ни на что, поцеловал в висок. Позже, когда дом чуть притих (Джинни ушла на прогулку, Джордж заперся в подвале с новой партией "Слизких сосулек", Молли и Артур были в саду), мы с Гермионой устроились на кухне. Она сидела на столе, раскачивая ногами, я стоял перед ней, чуть склонив голову, будто бы рассматривая её, но на самом деле, просто не мог отвести взгляд. — Мы стали… другими, — сказала она, немного нервно. — После того поцелуя на лестнице. Всё стало… быстрее. Я кивнул. — Быстрее, но не хуже. Верно? Она посмотрела на меня. Глубоко. Внутри этого взгляда было всё: тревога, нежность, ум, страх, желание. И доверие. Чёрт, оно било сильнее, чем всё остальное. — Скажи честно… ты вообще думал о будущем? О нас? Я засунул руки в карманы. Немного развернулся. Потом снова посмотрел на неё. — Да. И я не просто думал. Я хочу, чтобы ты жила со мной. Она замерла. — Не в шутку. Не на выходные. Не "попробовать". Я… — я усмехнулся. — Я чертовски хочу просыпаться с тобой. Ходить по кухне, пока ты злишься на меня за то, что я съел твой последний пирог. Я хочу, чтобы твои книги лежали на моей кровати, а твои носки исчезали в моих ботинках. — Ты носишь ботинки без носков. — она приподняла бровь. — Потому что я всё время ищу твои. Она прикусила губу. — Я… тоже думала об этом. — Правда? — Правда. Иногда я представляю, как ты входишь в мою квартиру с пакетом сладостей, весь в снегу, и целуешь меня, пока я пытаюсь дописать отчёт для Министерства. Я прижал её к себе. Губы коснулись её шеи, плеча. Она задышала чуть чаще, пальцы обвили мой воротник. Мои руки скользнули под край её футболки, по спине, медленно, осознанно. Тепло её тела сводило с ума. Она застонала, тихо, почти жалобно, когда я провёл губами вдоль ключицы. Всё было предельно интимным, но без спешки. Это не было просто желанием. Это было ею. Всей. Целиком. Нежной, умной, вечно упрямой Гермионой, которая теперь сидела на моей кухне и хотела того же, что и я. И, разумеется, в этот момент ввалилась Джинни. — СМЕРТЬ ВСЕМ, КТО ЦЕЛУЕТСЯ В МОЁМ ПРИСУТСТВИИ! Мы замерли, как застигнутые вора в хранилище Гринготтса. Гермиона вцепилась в меня, лицо снова в багровых тонах. Я откашлялся: — Это… не то, что ты подумала. — О, это именно то, что я подумала! — прорычала она. — И если ты, Фред, ещё раз влезешь под футболку моей подруги на глазах у всех, я вселю в тебя дух Амбридж! Я побледнел. — Всё, сдаюсь, — поднял руки. — Больше никаких прикосновений без письменного согласия и полной тишины в радиусе ста метров. Гермиона тихо хихикнула, а потом прижалась ко мне лбом. Она всё ещё прятала лицо у меня в груди, то ли от смущения, то ли потому что смеялась. — Мы должны завести табличку на дверь, — пробормотала она. — Что-то вроде: «Если дверь закрыта — не входить. Если дверь приоткрыта — всё равно не входить. Если дверь нараспашку — значит, нас уже застали». — Или хотя бы защитные чары, — предложил я. — Мне кажется, у тебя найдётся нужное заклинание… какое-нибудь, запрещающее родственникам вторгаться в особо важные моменты личной жизни. — Ты хочешь, чтобы я наложила охранные чары на кухню дома твоей матери? — Ради всеобщего душевного спокойствия, да. Особенно на кухню. Именно здесь мы чаще всего попадаем в неприятности. Она засмеялась, и звук её смеха отозвался у меня под рёбрами каким-то тёплым, почти домашним чувством. Гермиона наконец выпрямилась, села на табурет чуть ближе, чем было нужно, и, как ни в чём не бывало, взяла со стола кружку с остатками чая. — Кстати, — сказала она, обводя пальцем ободок кружки, — ты говорил про то, что хочешь вернуться в магазин. Джордж сказал что-нибудь об этом? Я кивнул. — Мы разговаривали. Он, конечно, делает вид, что справляется один, но я вижу, как он выматывается. И... если честно, я скучаю по работе. — Ты уверен, что уже готов? Я потянулся, почувствовал привычную лёгкую ломоту в плечах, но она уже была не пугающей, а скорее напоминанием, что тело возвращается ко мне. — Почти. Я начал лучше спать, у меня снова есть силы вставать рано. Джордж сказал, что может дать мне легкую работу: оформление витрин, приём заказов, тестирование новых товаров. Ну, и пугать покупателей своим обаянием. Гермиона качнула головой с лёгкой улыбкой: — Пугать покупателей ты умеешь. Особенно если они влюблены в тебя. — То есть ты признаёшь, что я всё ещё неотразим? — Ммм… — Она сделала вид, что задумалась. — Трудно не признать. Особенно когда ты ползёшь по дому в носках с авокадо и гладишь мою ногу под столом. — Это было один раз. И я хотел проверить, не холодно ли тебе. — Твоя рука была под одеялом. А не на моей ноге. Я усмехнулся и дотронулся пальцами до её запястья: — Значит, ты не против, если я повторю эксперимент? — В пределах разумного, — она игриво отдёрнула руку, — и если Джинни на другом конце страны. — Я свяжусь с Министерством, пусть её срочно отправят в командировку. Или хотя бы на лекцию по тактическому терпению. Мы посмеялись, и я поймал себя на мысли, что даже самые простые разговоры с Гермионой наполняют день светом. Вечером, когда дом притих, а Джинни ушла в гости к Гарри, мы снова оказались вдвоём. Гермиона сидела у меня на коленях, уткнувшись лбом мне в плечо. Свет камина отбрасывал золотые отблески на её волосы. — Я подала заявку на экстерн, — произнесла она, не поднимая головы. — Правда? — Я погладил её по спине. — И когда экзамены? — Через месяц. Мне нужно будет много читать. Даже больше, чем обычно. — То есть ты хочешь сказать, что я останусь без твоего внимания? — Я драматично сжал сердце. — Моё хрупкое тело и душа погибнут в страданиях. — Будешь страдать на диване с книгой в руках. — Только если ты будешь лежать рядом. Она приподнялась и посмотрела на меня серьёзно, почти внимательно, будто искала что-то в моих глазах. — А ты не боишься? — Чего? — Ну… того, как всё меняется. Я. Ты. Мы. Магазин, экзамены, взрослая жизнь… Я положил ладонь ей на щёку, большой палец легко провёл вдоль скулы. — Страшно. Но знаешь, что страшнее? Если ты уйдёшь и не вернёшься. — Я никуда не уйду. — Тогда чего мне бояться? Она снова потянулась ко мне, и в этот раз поцелуй был не таким нетерпеливым, как раньше. В нём было больше уверенности, больше глубины. Наши тела снова нашли друг друга в тех тёплых касаниях, что оставляли по коже дорожки из мурашек. Её пальцы скользнули под мою рубашку, а я прижал её к себе, впитывая каждую секунду, как воду в пустыне. Стук за окном прервал нас, но, к счастью, это был всего лишь ветер. На этот раз. — Пожалуйста, давай сделаем это официальным, — выдохнул я, всё ещё не выпуская её из объятий. — Я хочу, чтобы ты жила со мной. Гермиона прижалась ко мне лбом, закрыв глаза. — Я думаю, это хорошая идея. — Ты согласна? — Конечно. Только при одном условии. — Любом. — На кухне ты больше не будешь снимать с меня футболку. — Тогда мне придётся делать это в других комнатах, — усмехнулся я. — Фред! — Шучу. Почти. Мы смеялись, обнимались, строили планы с кучей смеха, чуть-чуть волнения и огромным количеством любви. Всё как надо.